Питер входил в жизнь Селии постепенно, а Дермот ворвался вихрем. Дермот, как и Питер, служил в армии. На этом их сходство заканчивалось. Нельзя было вообразить более разительного контраста между двумя людьми, чем между Питером и Дермотом.
Они познакомились на полковом балу в Йорке, куда Селия поехала с Люками. Когда ее представили высокому молодому человеку с пронзительными голубыми глазами, он попросил:
– Мне три танца, пожалуйста.
После второго танца он попросил еще три. Все танцы у Селии были уже розданы, но это его не обескуражило. Он сказал:
– Ну и что? Вычеркните кого-нибудь. – Взяв из ее рук программу, он сам вычеркнул три имени наугад. – Ну вот и все. Не забудьте только, что вы танцуете со мной. – Темно-каштановые кудри, посмотрит искоса, словно фавн, и тут же отводит взгляд. Решительные манеры, вид такой, будто привык любой ценой добиваться своего.
Под конец бала он спросил, как долго Селия собирается пробыть в этой части света. Селия уезжала на следующий день. Он спросил, бывает ли она в Лондоне. Она сказала, что поедет погостить к бабушке в будущем месяце, и дала ему адрес.
– Я буду в городе приблизительно в это время и навещу вас, – предупредил он.
– Пожалуйста, – ответила она, не придавая этому значения.
Селия потягивала из бокала, который он ей принес, лимонад, они болтали, и Дермот сказал, что, если как следует захотеть, от жизни можно получить все, что тебе нужно.
Селия не привыкла отменять танцы и чувствовала себя неловко, но помочь себе ничем не могла – Дермот был Дермот. После бала Селия подумала с сожалением, что они, вероятно, больше не увидятся, и забыла об этой встрече.
Каково же было ее удивление, когда, возвратившись однажды с прогулки в Уимблдоне, она застала в столовой бабушку в обществе Дермота. Бабушка о чем-то оживленно ему рассказывала, а он сидел красный от смущения.
– Надеюсь, вы не забыли меня, – пробормотал он, увидев Селию.
Боже, какой он, оказывается, застенчивый!
Бабушка, которая симпатизировала всем молодым людям, пригласила его к обеду. После обеда они пошли в гостиную, и Селия ему пела. Дермот сказал, что у него есть билеты на завтра на дневной спектакль. Когда выяснилось, что он хочет идти только вдвоем с Селией, бабушка насторожилась. Она заметила, что мать Селии не одобрила бы такого поступка. Дермот, однако, смог бабушку умаслить, и она согласилась отпустить Селию, но строго наказала ей возвращаться домой сразу после спектакля.
Селия никогда еще не получала такого удовольствия от театра, как в тот день. После спектакля Дермот повез ее в кафе на вокзале королевы Виктории, потому что ему не было дела до бабушкиных приказов.
В Уимблдоне они встречались еще два раза, потом Селия уехала домой.
На третий день, когда она пила чай у Мейтландов, ее позвали к телефону.
– Детка, быстро возвращайся, – сказала мама. – Тут приехал какой-то твой друг на мотоцикле, а ты знаешь, как я боюсь разговаривать с молодыми людьми. Иди сюда и сама за ним присматривай. Как его зовут? Понятия не имею. Он что-то пробормотал, но я не разобрала.
Селия пошла домой, гадая, кто бы это мог быть.
Это был Дермот. У него был отчаянный, решительный и одновременно несчастный вид. Когда Селия вошла, он что-то невразумительно промычал, не глядя на нее.
Мотоцикл он взял на время у друга. Получив трехдневный отпуск, он решил покататься по сельской местности и вот – приехал сюда, остановился в гостинице. Завтра утром ему нужно обратно. Не хочет ли Селия сейчас пойти с ним на прогулку?
На следующий день Дермот был еще мрачнее. Перед отъездом он вдруг сказал:
– Мой отпуск заканчивается, и нужно принимать решение. Мне необходимо увидеть тебя снова. Нет, я хочу видеть тебя каждый день, все время. Будь моей женой.
От изумления Селия чуть не превратилась в собственную статую. Вот так сюрприз!
– Нет-нет, я… не могу, – пробормотала она не очень уверенно.
Нет, это невозможно. Она собирается замуж за Питера, она любит Питера… все еще… Но Дермот… Дермота она разве не любит?
Селия вдруг поняла, что больше всего на свете она хочет стать женой Дермота.
Дермот продолжал:
– Все равно, я должен тебя видеть… Я, конечно, поторопился… Но я не мог больше ждать.
– Но у меня есть жених. Я помолвлена.
– Какая разница? Брось его. Ты ведь любишь меня?
– Да… кажется.
Да, она очень любила Дермота. Она предпочла бы стать несчастной с Дермотом, чем счастливой с другим. Но почему «несчастной»? Почему с ним – и несчастной? Потому что Дермота она совсем не знала, он был чужой.
– Я… я… о, как здорово, – заикаясь, произнес он, – мы поженимся немедленно.
А что же будет с Питером, думала Селия. Ей была невыносима мысль о том, что она разобьет сердце Питеру. Но Дермот мог преспокойно разбить любое количество сердец, и Селия понимала, что сделает так, как он ей скажет.
В первый раз она посмотрела прямо в его прозрачные голубые глаза, и он не отвел взгляда. Поцелуй получился по-детски неловким.
Мириам отдыхала в своей спальне, когда ворвалась Селия. Увидев лицо дочери, Мириам поняла, что произошло нечто необычайное. В ее голове молнией пронеслось: «Этот молодой человек… Он сразу мне не понравился».
– Что такое, детка?
– О, мама! Я выхожу за него замуж, мама…
Селия бросилась к матери, спрятала лицо у нее на плече. Боль в сердце Мириам была несравнима с той, которую ей причиняла лихорадочно пульсировавшая в сознании мысль: «Вот и все, она уходит».
Трудности начались почти сразу. Дермоту не удалось обезоружить Мириам с налету, как Селию. Он сдерживался, потому что не хотел восстанавливать против себя мать Селии, но его возмущал малейший намек на оппозицию.
Дермот признавал, что беден как церковная мышь – восемьдесят фунтов в год сверх жалованья. Однако он обиделся, когда Мириам поинтересовалась, на что они с Селией собираются жить, и пробормотал, что у него не было времени подумать и как-нибудь они проживут. Мириам заметила, что женитьба младшего лейтенанта – дело необычное. Дермот раздраженно ответил, что он не желает подчиняться обычаям.
– Твоя мать норовит свести все к фунтам, шиллингам и пенсам, – заметил он Селии с обидой.
Дермот был похож на капризного ребенка, который требует дорогую игрушку в магазине и не хочет слушать уговоры взрослых.
Когда он уехал, Мириам овладела тоска. Она предвидела долгий период помолвки со слабыми перспективами замужества. Напрасно она не помешала им заключить эту помолвку.
– Мама, я просто должна выйти за Дермота, – говорила Селия. – Я должна. Я никого не полюблю так, как его. Все будет хорошо, вот увидишь.
– Ах, детка, это совершенно безнадежно. Вы оба так бедны, и он совсем мальчик…
Ночью Мириам лежала без сна, мучительно размышляя, чем она может помочь дочери. Если бы продать дом… Но он требует серьезного ремонта, и сейчас нет спроса на такую недвижимость… Нет, все бесполезно.
Написать письмо Питеру было мучительно трудно. Письмо получилось беспомощным. Что она могла сказать в оправдание своей измены?
Ответ Питера был совершенно в его духе. Селия разрыдалась над ним.
«Не вини себя, Селия, – писал Питер, – я сам во всем виноват. Это моя проклятая привычка откладывать все в долгий ящик. Мы все такие, мы всегда опаздываем на автобус. Я хотел как лучше, чтобы ты вышла замуж за богатого человека, а ты влюбилась в бедняка еще хуже меня.
Конечно, он очень самоуверенный и честолюбивый, поэтому ты на него и запала. Я, идиот, должен был хватать тебя в охапку и везти с собой. Твой Дермот больше мужчина, чем я, и ты поступила правильно. Желаю вам счастья. Обо мне не беспокойся, это мои персональные похороны, а не твои. Благослови тебя Бог, любовь моя…»
Ах, милый, славный, добрый Питер! «Я всегда была бы счастлива с Питером», – подумала Селия.
Зато с Дермотом не приходилось скучать.
Год помолвки протекал бурно. Дермот мог неожиданно сообщить: «Теперь я вижу – твоя мать была абсолютно права. Мы слишком бедны, чтобы пожениться. Зря я сделал тебе предложение. Желаю тебе скорее меня забыть».
Через два дня он приезжал на мотоцикле и, сжимая в объятиях заплаканную Селию, заявлял, что он никогда ее не бросит. Что-нибудь изменится, стрясется, и они поженятся.
Тем, что стряслось, была война.
Для Селии, как и для большинства людей, война была чем-то невероятным. Убитый эрцгерцог, паника в газетах – все это проходило мимо ее сознания. И потом вдруг сообщили, что Россия воюет против Германии, Бельгия оккупирована. Невероятное стало реальностью. Дермот писал:
«Похоже, что и нас туда пошлют. Все говорят, что если мы ввяжемся, война закончится к Рождеству. Но я думаю, что это бодяга на два года, не меньше».
И затем – свершившийся факт: Англия вступила в войну. Для Селии это означало только одно: Дермота могут убить.
Телеграмма: его не отпускают попрощаться, не может ли она с матерью приехать к нему?
Банки не работали, но у Мириам нашлась пара пятифунтовых банкнотов (бабушкина школа: «Всегда держи при себе пять фунтов наличными»). В билетной кассе на вокзале отказались принять банкноты. Они сели в поезд без билетов. Контролер за контролером: «Нет билетов? Нет, мэ-эм, с пяти фунтов сдачи нет». Каждый записывал их имена и адрес.
И вот, наконец, Дермот. Дермот в хаки – незнакомый, взвинченный, с тоской в глазах. Неизвестно, что это за новая война. Может, это такая война, откуда никто не вернется. Новое оружие. В небе аэропланы…
Они прильнули друг к другу, как дети…
– Все, мне пора, пусти.
– Господи, лишь бы он вернулся…
В первые недели от Дермота не было никаких известий. Селия сходила с ума. Потом стали приходить открытки, исцарапанные карандашом:
«Не могу написать, где мы находимся. Я здоров. У меня все хорошо. Целую».
Никто не знал, что происходит. В газетах публиковали списки первых погибших. Среди них Селия с ужасом увидела нескольких знакомых – тех, с кем танцевала на балах. Но Дермот был жив, и это главное. Война для многих женщин – это судьба единственного человека.
Неподалеку от дома Селии открылся госпиталь Красного Креста. Она собиралась работать в этом госпитале, но для начала нужно было сдать экзамен по оказанию первой помощи и уходу за ранеными. В Уимблдоне работали курсы, и Селия поехала к бабушке.
Дверь ей открыла Глэдис – новая молодая и миловидная горничная. В доме была и новая кухарка, потому что бедная Сара умерла.
– Добрый день, мисс.
– Здравствуйте, Глэдис. Где бабушка?
Глэдис издала смешок.
– Ее нет, мисс. Она уехала.
– Уехала?
Бабушка, которой скоро исполнялось девяносто лет, теперь пуще прежнего боялась вредоносного свежего воздуха. И она – уехала?
– Хозяйка поехала в Сэлдридж, мисс Селия. Обещала вернуться к вашему приходу. А вот, кстати, и она.
Почтенного возраста экипаж подкатил к воротам. Бабушка, поддерживаемая извозчиком, осторожно сошла на землю, ступая сначала на здоровую ногу. Бисер на ее мантии блестел и переливался в лучах сентябрьского солнца. Бабушка была в приподнятом настроении.
– А, Селия, ты уже здесь, детка.
Бабушкино лицо, похожее на увядшую розу, озарила улыбка. Она души не чаяла в Селии и вязала шерстяные носки для Дермота, чтобы он не застудил ноги в окопах. Когда бабушка взглянула на Глэдис, ее голос изменился. Она все чаще распекала горничных, которые «слишком много стали на себя брать». (Горничные теперь разъезжали на велосипедах, не считаясь с мнением хозяйки.)
– Что ты стоишь без дела, Глэдис? Пойди помоги извозчику вынести вещи. Да не складывай все на кухне, слышишь? Отнеси в комнату швеи.
Комната Бедняжки мисс Беннет давно освободилась.
За дверью были свалены в кучу пакеты муки, крупы, коробки с печеньем, банки сардин. У извозчика, который тащил пять окороков, рот был до ушей. За ним шла Глэдис, тоже с окороками и тоже улыбающаяся.
– Пусть мне и девяносто лет, – возгласила бабушка с трагической интонацией, – но я не позволю немцам уморить меня голодом.
Услышав это, Селия покатилась со смеху.
– Бабушка, но зачем столько еды?
– Вы, молодежь, ничего не знаете о жизни. А я знаю, что во время осады Парижа люди ели крыс. Крыс, Селия! Я привыкла заботиться о будущем. Так меня воспитали.
Бабушка расплатилась с извозчиком, отвесив ему гигантские чаевые, и наказала получше кормить лошадь.
– Да, мэм. Спасибо, мэм.
Извозчик, не переставая довольно улыбаться, удалился.
– Ну и денек, – вздыхала бабушка, развязывая тесемки шляпки. Она вовсе не выглядела уставшей или встревоженной. – Сэлдридж битком набит, представляешь, Селия?
«Очевидно, такими же пожилыми дамами, закупающими провизию», – добавила про себя Селия.
Вскоре произошли события, которые помешали Селии стать сиделкой в госпитале Красного Креста.
Прежде всего Раунси заболела и уехала домой, чтобы жить там с семьей своего брата. Селия с мамой сами выполняли всю работу по дому под неодобрительное ворчание Грегг, от которой польза была небольшая. Потом бабушка собралась переехать к ним, и нужно было ей помочь. В последнее время ее начало подводить зрение. Она стала очень подозрительной, не доверяла горничным и не хотела «зависеть от их милости».
Перевезти бабушку стоило адского труда. За все пятьдесят лет, прожитые в своем доме, она ни разу не выбросила ничего, что, по ее мнению, «еще могло пригодиться». Все гардеробы и комоды красного дерева были забиты аккуратными свертками ткани, а также остатками и обрезками, которые бабушка прятала, чтобы потом о них забыть. Там же хранились бесчисленные наборы давно поржавевших иголок «для горничных на Рождество», бумажные выкройки старомодных платьев, старые письма, бумаги, рецепты, газетные вырезки, сорок пять подушечек для булавок и тридцать пять пар ножниц. Несколько ящиков содержали ветхое белье, сохраняемое благодаря ценной вышивке.
Ужаснее всего оказался чулан, с которым у Селии были связаны самые приятные детские впечатления. Чулан отторгал бабушку, она не могла больше проникать в его глубины. Старые неиспользованные запасы хранились там, в то время как новые складывались поверх них. Пораженная долгоносиком мука, крошащееся печенье, засахарившееся варенье, слипшиеся мумии сухофруктов были извлечены и выброшены на помойку. Бабушка наблюдала, роняя слезы и жалуясь на «перевод продуктов».
– Мириам, ты уверена, что этот чернослив нельзя положить в пудинг для слуг?
Бедная бабушка. В прошлом такая энергичная и экономная хозяйка, отступив перед старостью и слабеющим зрением, теперь она должна была примириться с разгромом своих владений. Но она сражалась до последнего за каждое из сокровищ, которые эта безмозглая молодежь считала хламом.
– Оставь в покое это платье, Селия, – стонала она, – это же мой коричневый бархат. Мне сшила его в Париже мадам Бонсеро. Все восхищались мной, когда я его надевала.
– Но оно же совсем вытерлось, бабушка. Посмотри, здесь дыры.
– Нет, его еще можно носить. Бархат снова будет в моде, я знаю.
Они старались как могли щадить ее чувства. Они уступили ее желанию взять с собой неподъемные сундуки, доверху набитые изъеденными молью мехами. Бабушка настояла на том, чтобы ей разрешили самой упаковать пожелтевшие портреты различных старомодных джентльменов.
– Это же милый мистер Харти, а это мистер Лорд – мы чудесно смотрелись, когда танцевали вместе. Все девушки вокруг умирали от зависти.
Наконец все было упаковано. Мистера Харти и мистера Лорда перед отправкой даже вставили в рамки, дабы они не рассыпались от тряски. Иногда, думая, что никто не видит, бабушка спасала еще одну шелковую ленточку или интересно вышитую тряпочку. Она украдкой совала их в свои бездонные карманы, а потом прятала в один из готовых к погрузке сундуков, стоявших в ее спальне.
Переезд почти, но не совсем прикончил бедную бабушку. У нее еще оставались воля и силы для жизни. Именно жизнелюбие подвигло ее покинуть дом, в котором она провела полвека. Она не хотела умереть с голоду или стать жертвой воздушного налета, что ей, несомненно, угрожало бы, задержись она в пригороде столицы. Бабушка собиралась жить еще долго и в свое удовольствие. Когда вам исполнилось девяносто лет, вы знаете, как хороша жизнь. Молодежь этого не понимает. Молодежь говорит о стариках так, словно те уже полумертвые и должны быть как минимум несчастны. Молодые, думала бабушка, припоминая афоризм своей юности, считают стариков дураками, но старики знают, что молодые – дураки. Ее тетя Каролина говорила это в восемьдесят пять лет, и тетя Каролина была права.
Бабушка была невысокого мнения о современных молодых людях. У них нет выносливости. Возьмите хотя бы грузчиков мебели: четыре здоровенных парня, а просят освободить от вещей ее комод. Говорят, что им тяжело.
– Так его сюда принесли, – заметила бабушка.
– Видите ли, мэм, это красное дерево, и еще тяжелые вещи в ящиках.
– Но так все и было, когда его заносили наверх. Но в те времена были и мужчины. А вы – хлюпики, поднимаете шум из-за пары лишних унций.
Грузчики недовольно покривились, но комод вытащили как есть и отволокли его в фургон.
– То-то же, вы и не знаете, на что вы способны, пока не возьметесь за дело.
Среди вывезенных вещей находились и тридцать бутылок бабушкиных наливок. До места доехали только двадцать восемь. Грузчики не признавались.
– Разбойники, – возмущалась бабушка. – Пьяницы. А еще имеют наглость утверждать, что не пьют.
Однако она щедро вознаградила их за работу и не так уж была на самом деле огорчена. Что плохого, в конце концов, в том, что люди отведают ее наливок?
После водворения бабушки в доме появилась новая кухарка. Это была жизнерадостная девушка двадцати восьми лет по имени Мэри. Мэри с почтением относилась к старшим и любила поболтать с бабушкой. Она спрашивала ее совета по поводу своего жениха и своих родственников, страдающих многочисленными недугами. Бабушка снабжала ее домашними микстурами от всех болезней и вязаными шалями.
Селия снова начала подумывать, не пойти ли ей в сиделки. Бабушка была категорически против, предрекая Селии от этого большие неприятности, «потому что на работе можно переутомиться». Бабушка очень любила Селию. Свои всегдашние советы и предостережения она стала дополнять пятифунтовыми банкнотами, в силу которых твердо верила. Селия получила пятьдесят фунтов пятифунтовыми банкнотами и наказ «держать их под рукой».
– Когда выйдешь замуж, не вздумай говорить про них мужу. Мало ли зачем женщине могут понадобиться деньги. Запомни, детка: мужчинам нельзя доверять. Мужчина бывает кротким как овечка, но это только кажется, если это, конечно, настоящий мужчина.
Канитель с бабушкиным переездом отвлекла Селию от мыслей о войне и о Дермоте. Когда все закончилось, она снова начала тревожиться, томясь от безделья. Как же заставить себя не думать?
С горя Селия принялась за «девочек». Изабелла вышла замуж за богатого торговца, Элси – за путешественника. Элла стала школьной учительницей. Мужем у нее был пожилой человек, даже несколько инвалид, которого пленили ее умственные способности. Этель и Анни вели совместное хозяйство. Вера влюбилась в принца крови, но они оба трагически погибли в автокатастрофе по дороге на свадьбу.
Нужно было устраивать свадебные церемонии, придумывать наряды для невест и их подружек, сочинять похоронную музыку для Веры – все эти заботы помогали забыться.
Селия мечтала найти какую-нибудь работу, но это означало уехать из дому. Отпустят ли ее мама и бабушка? Бабушка требовала много внимания, и Селия понимала, что маму одну оставлять нельзя. Пока она так маялась, Дермота ранило в плечо и он приехал в Англию лечиться в госпитале. После выздоровления он был признан временно негодным к строевой службе и получил должность в министерстве обороны. Селия и Дермот поженились.