Я полагал, что на следующий день Габриэль предпочтет держаться от меня подальше, однако его поведение всегда было непредсказуемым. Еще не было одиннадцати, а он уже ввалился ко мне в комнату.

– Так и знал, что застану вас в одиночестве. Ну и дурака же я свалял вчера ночью!

– Можно и так сказать. Я бы употребил более сильное выражение. Вы, майор, просто свинья.

– Что она сказала?

– Ничего.

– Она что, обиделась? Разозлилась? Черт побери, должна же она была сказать хоть что-то! Она почти час сидела рядом с вами!

– Она вообще ничего не сказала, – повторил я.

– Как я жалею, что… – Внезапно он забеспокоился. – Послушайте, надеюсь, вы не думаете, что я ее совратил? Ничего подобного не было! Господи, разумеется, нет! Я только… ну, скажем, немного поиграл с ней в любовь, вот и все. Лунный свет, хорошенькая девушка – такое, наверное, с каждым может случиться!

Я не ответил, но Габриэлю ответ был и не нужен.

– Вы правы, мне особенно нечем гордиться. Но она довела меня… Всякий раз, как я ее вижу, она доводит меня до белого каления. На вид такая святоша, что до нее и дотронуться-то страшно! Вот почему вчера я стал ее целовать – и, скажу вам честно, удовольствия мне это не доставило… Согласен, я поступил как скотина, но ведь она отвечала мне, Норрис!.. Так что она ничем не отличается от других девчонок, которых можно подцепить в субботу вечером после танцев! Наверное, теперь она меня ненавидит. Я всю ночь глаз не сомкнул…

Он беспокойно заходил взад и вперед по комнате, затем спросил:

– Она правда ничего не говорила? Вообще ничего? Ни слова?

– Я уже говорил вам два раза, – ответил я холодно.

Он обхватил голову руками. Наверное, такой жест мог показаться смешным, однако у него он был исполнен подлинного трагизма.

– Я не понимаю, о чем она думает, – глухо проговорил он. – Я вообще ничего о ней не знаю. До нее невозможно достучаться! Как та проклятая фреска в Пизе. Праведница сидит в раю под деревом и улыбается… Я просто должен был спустить ее с небес на землю! Понимаете, должен! Не мог я больше выносить ее превосходства – говорю вам, она довела меня! Я хотел ее унизить, устыдить, показать, что она ничем не отличается от других. Хотел, чтобы она попала в ад вместе со мной…

– Ради бога, Габриэль, заткнитесь, – зло прервал его я. – У вас совесть есть?

– Нет. И у вас бы не было, если бы вы испытывали такие же муки, как я. День за днем, неделя за неделей… Хоть бы никогда ее не видеть, не знать, забыть! Хотел бы я забыть о ее существовании!

– Я и понятия не имел…

Он не дал мне договорить:

– Да уж, вы-то точно понятия не имели! Да вы дальше своего носа ничего не замечаете! Большего эгоиста, чем вы, я в жизни не встречал – сидите и упиваетесь своими переживаниями! Разве вы не видите, в каком я состоянии? Еще немного, и мне будет наплевать, пройду я в парламент или нет!

– Страна от этого только выиграет, – заметил я.

– Ужас в том, – мрачно продолжал Габриэль, – что я ухитрился так запутаться…

Я ничего не ответил. Я столько натерпелся, когда он был, так сказать, на коне и хвастал без умолку, что теперь, при виде его поверженного состояния, испытывал даже нечто вроде удовлетворения.

Мое молчание его раздражало. Я ликовал. Мне и хотелось его позлить.

– Норрис, неужели вам не ясно, какой у вас сейчас самодовольный вид? Сидит этаким пуританином… Да что я, по-вашему, должен был сделать, а? Извиниться перед ней? Извините, мол, мисс, я забылся и потерял голову?

– Я-то тут при чем? Вам лучше знать – у вас ведь такой богатый опыт общения с женщинами!

– Мне никогда прежде не доводилось иметь дело с подобной девушкой. Как по-вашему, что она чувствует? Она шокирована? Ей неприятно? Может, она думает, что я – подлая скотина?

Я снова испытал некоторое удовольствие, говоря ему правду. Я не знал, что думает или чувствует Изабелла.

– Но по-моему, – добавил я, выглянув в окно, – она сама сейчас сможет вам все объяснить.

Габриэль густо покраснел и посмотрел в окно каким-то затравленным взглядом. Он встал у камина в ужасно неудобной позе: широко расставил ноги и выпятил подбородок. Застенчивый, пристыженный, виноватый вид очень ему не шел. Его неловкость и смущение веселили меня.

– Если она посмотрит на меня так, словно я – дохлая мышь, которую кошка притащила в дом… – Он не окончил фразы.

Однако Изабелла вовсе и не смотрела на Габриэля. Она вежливо поздоровалась – сначала со мной, потом с ним. В ее обращении с нами не чувствовалось никакой разницы. Она была, как всегда, серьезна и безукоризненно вежлива и выглядела так же скромно и неприступно, как обычно. Она принесла записку Терезе. Узнав, что Тереза в соседней комнате, у Карслейков, она вышла, одарив нас на прощание легкой, милой улыбкой.

Как только за ней закрылась дверь, майор разразился проклятиями. Он ругал ее последними словами. Я попытался было его остановить, но моя попытка успеха не имела. Он злобно заорал на меня:

– Не лезьте, Норрис! Вас это не касается! Богом клянусь, я разделаюсь с высокомерной стервой, чего бы мне это ни стоило!

С этими словами он пулей вылетел из моей комнаты, так хлопнув дверью, что весь «Полнорт-Хаус» содрогнулся.

Я не хотел пропустить Изабеллу, когда она вернется от Карслейков, поэтому позвонил в колокольчик и попросил, чтобы меня выкатили на террасу.

Ждать пришлось недолго. Вскоре она вышла и направилась ко мне. С присущей ей естественностью она подошла прямо к каменной скамье и села. Изабелла не сказала ни слова, свои красивые руки с длинными, тонкими пальцами она, как всегда, сложила на коленях.

Обычно меня вполне устраивало такое положение, но в тот день этого было явно недостаточно. Меня терзали смутные сомнения. Что происходит в этой красивой, благородной головке? Я видел, в каком состоянии находился Габриэль, но не имел ни малейшего понятия о том, какой след оставили вчерашние события в душе Изабеллы. Надо сказать, с Изабеллой было трудно иметь дело – приходилось говорить прямо, облекая свои мысли в самые простые слова. С ней необходимо было быть честным и прямым, так как лицемерные фразы не вызывали с ее стороны ничего, кроме искреннего удивления.

– Изабелла, все хорошо?

Она устремила на меня спокойный, вопросительный взгляд.

Я объяснил:

– Габриэль сегодня сам не свой. По-моему, он хочет извиниться перед вами за то, что произошло вчера ночью.

– За что ему извиняться? – не поняла она.

– Ну… – я не нашел что сказать, – он считает, что вел себя не так, как следовало…

– А, понятно, – задумчиво протянула она.

Я не заметил в ее поведении ни тени замешательства. Любопытство толкало меня на дальнейшие расспросы, хотя я прекрасно осознавал, что лезу не в свое дело.

– А вы-то… разве вы не считаете, что он вел себя неподобающим образом?

– Не знаю… Просто не знаю… – Помолчав некоторое время, она извиняющимся тоном добавила: – Понимаете, у меня просто нет времени на обдумывание подобных вещей.

– Он вас обидел? Испугал? Удивил?

Любопытство снедало меня.

Казалось, некоторое время она обдумывала мои вопросы. Затем все с тем же отрешенным видом ответила:

– Н-нет… А что? Мне следовало обидеться или испугаться?

Тут мы с ней поменялись ролями, ибо что тут ответишь? Что должна чувствовать нормальная девушка, впервые столкнувшись с… нет, не с любовью, не с нежностью, но со вспышкой страсти со стороны легковозбудимого мужчины?

Мне всегда казалось, будто Изабеллу окружает некая аура девственности. Может, я ошибался? Я вспомнил: Габриэль при мне дважды упоминал о ее губах. Я бросил взгляд на ее губы. Нижняя губа довольно полная… Помадой она не пользуется – губы свежие, розовые… Да, чувственные, страстные губы.

Габриэль пробудил в ней ответное чувство. Но какова его природа? Страсть? Инстинкт? Разум?

Затем Изабелла задала мне вопрос. Она просто спросила, нравится ли мне майор.

Иногда бывало довольно сложно разобраться в своих чувствах по отношению к нему. Но только не в тот день! В тот день я нисколько не колебался, ответив:

– Нет.

– Вот и мистеру Карслейку он тоже не нравится, – задумчиво заметила Изабелла.

От такого сравнения меня покоробило.

– А вам он нравится? – спросил я в свою очередь.

Довольно долго она не отвечала, а когда наконец ответила, я понял: она сама изумлена своей реакцией.

– Я его не знаю… Я ничего не знаю о нем… Ужасно, что даже нельзя ни с кем поговорить…

Мне нелегко было ее понять. Когда мне раньше нравилась какая-нибудь женщина, меня подкупало именно взаимопонимание. Я считал, возможно ошибаясь притом, что между нами возникло особое чувство симпатии… Обнаруживалось, что нам нравилось одно и то же, одно и то же мы не любили, мы обсуждали книги, пьесы, вопросы морали, симпатии и антипатии.

С такого вот чувства товарищества, общности взглядов и интересов обычно и начинались отношения, в которых часто дружбы и товарищества не было вовсе – одно закамуфлированное влечение.

Если верить Терезе, Габриэль должен был нравиться женщинам. Возможно, Изабелла тоже нашла его симпатичным, но, если и так, в нем для нее имела значение лишь его мужская привлекательность. И речи, значит, не было о духовном притяжении. Он по-прежнему оставался для нее чужаком, незнакомцем. Но действительно ли она клюнула на его обаяние? Может, он взял ее своей наглостью?

Однако все мои размышления были чисто теоретического свойства. А Изабелла не была склонна теоретизировать. Какие бы чувства она ни испытывала по отношению к Габриэлю, она не копалась в себе и не занималась анализом. Она просто принимала свои чувства такими, какие есть, – словно рассматривала пестрый узор на ковре жизни, переходя от орнамента к орнаменту…

«Вот почему, – догадался я внезапно, – майор так бесится!» На какой-то миг мне даже стало его немного жаль.

Тут мои размышления были прерваны. Изабелла серьезным голосом поинтересовалась, почему, по моему мнению, срезанные красные розы так недолго стоят в воде.

Мы стали обсуждать этот вопрос. Я спросил, какие цветы она любит больше всего.

– Красные розы, – ответила она, – а еще очень темные желтофиоли и бледно-розовые левкои.

– Странный подбор, – заметил я. – Почему вам нравятся именно эти цветы?

– Не знаю. – Она пожала плечами.

– Вы ленитесь думать, Изабелла, – упрекнул ее я. – Если бы вы хорошенько поразмыслили, то, без сомнения, смогли ответить, почему вам нравятся именно эти цветы!

– Да? Ну хорошо, я подумаю…

И она задумалась – сидя прямо, серьезно глядя перед собой.

Теперь, когда я вспоминаю Изабеллу, я вижу ее именно такой – и всегда буду представлять ее себе именно такой до конца жизни. Она сидит на солнце на резной каменной скамье, гордо подняв голову, сложив руки на коленях, и с серьезным видом размышляет о цветах.

Наконец она сказала:

– Наверное, потому, что они кажутся такими приятными на ощупь – словно бархатные… И еще потому, что они хорошо пахнут. Розовые кусты не слишком красивы. Розе надо стоять отдельно, самой по себе, в хрустальной вазе. Тогда она прекрасна, но лишь очень недолго… Вскоре роза увядает и умирает. Нет смысла добавлять в воду аспирин, ошпаривать концы стеблей и все такое. С розами другого цвета такие уловки, может, и срабатывают, но только не с красными. Крупные темно-красные или бордовые розы все равно долго не стоят… а жаль. Как бы мне хотелось, чтобы они не вяли!

Самая длинная речь, которую я когда-либо слышал от Изабеллы! Ей было куда интереснее говорить о розах, чем о Габриэле.

Тех минут, как я уже говорил, я не забуду никогда. Они стали, если можно так выразиться, пиком нашей дружбы…

Со своего места мне как на ладони была видна тропинка, ведущая через поля к замку Сент-Лу. И по этой тропинке к нам приближался человек, одетый в полевую военную форму и берет… Внезапная, удивившая меня самого боль пронзила мое существо. Я понял: лорд Сент-Лу вернулся домой!