Тот вечер выдался прекрасным – стояла самая чудесная погода за все лето. Люди стекались к Длинному амбару. Помимо собственно турнира по висту, намечался костюмированный бал и танцы.

Тереза подвезла меня поближе к сцене, чтобы мне было лучше видно. Казалось, все были очень оживлены. Габриэль был в прекрасной форме. Он сыпал занимательными историями, смешавшись с толпой, умело пикировался и отвечал на вопросы. Он казался бодрым и уверенным в себе. Особое внимание он уделял дамам – он держался с ними преувеличенно любезно. По-моему, весьма ловкий ход с его стороны. Он словно заразил всех своим хорошим настроением, и вечер пошел как по маслу.

Леди Сент-Лу, сухопарая и внушительная, придавала вечеру особый шик. Неожиданно для себя я обнаружил: ее и любили, и боялись. Она, не смущаясь, говорила то, что считала нужным, но, с другой стороны, ее доброта, хотя она и не носила показной характер, была всем очевидна; кроме того, она принимала горячее участие в судьбе Сент-Лу.

Обитательниц замка в городе очень уважали. Когда в начале войны офицер, отвечающий за размещение эвакуированных, рвал на голове волосы от отчаяния, что ему некуда расселить бежавших из Лондона людей, леди Сент-Лу прислала ему записку, в которой сурово интересовалась, почему к ней не направили беженцев.

В ответ на сбивчивые объяснения мистера Пенгелли – дескать, он боялся ей помешать, ведь некоторые детишки весьма недисциплинированны – она возразила:

– Но мы также должны внести свою лепту. Мы легко сможем разместить у себя пятерых детей школьного возраста или двух матерей с детьми – по вашему выбору.

Идея поселить в замке матерей с детьми оказалась неудачной. Двух жительниц Лондона до смерти пугали длинные каменные переходы замка с их эхом, и они, дрожа, шептались:

– Должно быть, здесь полным-полно привидений!

Когда на море штормило и сила ветра составляла более семи баллов, они никак не могли согреться и сбивались в кучку, стуча зубами от холода. После теплых, отапливаемых лондонских квартир, после обилия людей в столице жизнь в замке казалась им кошмаром. Вскоре они отбыли. Их заменили детьми школьного возраста, для которых жизнь в замке стала просто захватывающим приключением. Они лазили по развалинам, жадно разыскивая якобы существующий подземный ход, и без устали бегали по длинным коридорам. Они охотно позволяли леди Трессильян себя опекать. Они побаивались, но в то же время уважали леди Сент-Лу. Миссис Бигэм Чартерис приучала их не бояться собак и лошадей. Дети также были в прекрасных отношениях со старой кухаркой, которая пекла им шафранные булочки.

Позднее леди Сент-Лу дважды заявляла квартирмейстеру протест. Некоторых детей разместили на отдаленных фермах, хозяева которых, по ее словам, были не из тех, кому можно доверять. Она настаивала на расследовании. Выяснилось, что в одном случае детей плохо кормили. В другом месте кормили удовлетворительно, однако дети были грязными и неухоженными.

Благодаря этому уважение к пожилой леди только возросло. «Уж в замке-то не потерпят никакой несправедливости», – говорили люди.

Леди Сент-Лу не задержалась на турнире надолго. Вкоре она отбыла домой вместе с сестрой и невесткой. Изабелла осталась, дабы помочь Терезе, миссис Карслейк и другим дамам.

Я сам присутствовал на турнире около двадцати минут, после чего Роберт отвез меня к дому. На террасе я остановил его. Вечер был теплый, а луна светила просто ослепительно.

– Я побуду здесь, – сказал я.

– Ладно. Хочешь плед или еще что-нибудь?

– Нет, сейчас достаточно тепло.

Роберт кивнул и направился обратно в Длинный амбар – на него были возложены кое-какие обязанности.

Я курил, наслаждаясь прекрасным вечером, и разглядывал замок, подсвеченный лунным светом. На фоне моря он больше, чем когда-либо, казался театральной декорацией. Со стороны амбара до меня доносились звуки музыки и голоса. В доме позади меня было темно; все окна, кроме одного, были закрыты ставнями…

Казалось, будто от замка к «Полнорт-Хаус» протянулась лунная дорожка.

«И вот, – воображал я, – на лунной дорожке появляется фигура в сверкающих доспехах – это возвращается домой юный лорд Сент-Лу…» Какая жалость, что современная походная форма не так живописна, как кольчуга.

Голоса и шум, доносившиеся со стороны амбара, вступали в противоречие с шумами летней ночи, шорохами и скрипами, стуком коготков мелких зверюшек, шелестом листвы, отдаленным уханьем совы…

Внезапно я ощутил неясное томление. Я сказал Терезе правду – я снова начинал жить. Прошлое превратилось в отдаленную яркую точку, стало сном. За моей спиной пролегла пропасть, заполненная мраком, болью и забвением, от которого я только теперь заново пробуждался к жизни. К прежней жизни я вернуться не мог – пропасть была слишком глубока. Мне предстояло начать совершенно новую жизнь. Какой она будет? Чем я ее наполню? Кто такой этот новый Хью Норрис? Такие вопросы занимали меня в тот вечер.

От входа в Длинный амбар отделилась какая-то высокая фигура в белом. Немного постояв на месте, она двинулась по направлению ко мне. В тот же миг я узнал Изабеллу. Подойдя, она уселась на скамью. Теперь гармония ночи стала полной.

Довольно долго мы сидели молча. Я был очень счастлив и боялся все испортить, нарушив молчание. Даже думать ни о чем не хотелось.

Чары разрушились, только когда со стороны моря подул легкий ветерок и Изабелла подняла руку, чтобы поправить растрепавшиеся волосы. Я повернулся к ней. Она, как до того я, любовалась лунной дорожкой, пролегшей от замка к нашему дому.

– Наверное, сегодня приедет Руперт, – сказал я.

– Наверное… – ответила она, слегка запнувшись, – наверное…

– А я как раз представлял себе его прибытие – в кольчуге и верхом на коне. Но на самом деле, скорее всего, на нем будут полевая военная форма и берет.

– Скорее бы он приехал, – сказала Изабелла. – Скорее бы!

Она говорила нетерпеливо, почти страдальчески. Я не знал, что у нее на уме, но ее слова странно встревожили меня.

– Не стоит слишком настраиваться на его приезд, – предупредил я. – Как правило, все оказывается совсем не так, как представлялось.

– А по-моему, иногда все бывает именно так.

– Ждешь чего-то, – продолжал я, – и оно не сбывается…

Изабелла повторила:

– Скорее, ох скорее бы приехал Руперт!

Теперь в ее голосе явственно слышалось нетерпение.

Я непременно расспросил бы ее поподробнее, но в тот момент из Длинного амбара вышел Джон Габриэль и присоединился к нам. Обращаясь ко мне, он сказал:

– Миссис Норрис поручила узнать, не нужно ли вам что-нибудь. Например, не хотите ли выпить?

– Нет, благодарю.

– Точно?

– Абсолютно точно.

На Изабеллу он, казалось, не обращал никакого внимания.

– Сами налейте себе рюмочку, – предложил я ему.

– Нет, спасибо. Одной я не ограничусь. – Помолчав, он сказал: – Чудесная ночь. «В такую ночь Лоренцо молодой…» и так далее, и тому подобное…

Мы молчали. От Длинного амбара до нас слабо доносились звуки музыки. Габриэль повернулся к Изабелле:

– Мисс Чартерис, не хотите потанцевать?

– Спасибо, хочу, – вежливо ответила Изабелла и встала. – Очень хочу.

И они удалились – молча и довольно чопорно.

Я вспомнил о Дженнифер. Интересно, где она сейчас, чем занимается? Счастлива ли она? Нашла ли, как говорится, другого? Я надеялся, что нашла. Очень надеялся.

Думая о Дженнифер, я не чувствовал настоящей боли, потому что той Дженнифер, которую я когда-то знал, на самом деле не было. Я создал, придумал ее для собственного удовольствия. Настоящая Дженнифер меня больше не волновала, ибо между ею и мной стояла фигура того Хью Норриса, который ее любил.

Я смутно припомнил раннее детство. Я неуверенно и осторожно спускаюсь по большой лестнице. Словно эхо собственного голоса доносится до меня из прошлого. Я важно говорю себе: «Вот Хью. Он спускается по лестнице…» Становясь старше, ребенок приучается говорить о себе в первом лице «я». Но где-то в глубине души он по-прежнему думает о себе не в первом лице, а в третьем, как бы со стороны. Он видит себя, изображенного на ряде картинок. И я сейчас уподобился ребенку. Вот я вижу Хью, который утешает Дженнифер. Вот Хью, ставший для Дженнифер всем на свете. Хью, который собирается сделать Дженнифер счастливой, вознаградить ее за все пережитые невзгоды…

Внезапно я понял: она очень похожа на Милли Берт. Милли Берт решила выйти замуж за Джима, чтобы сделать его счастливым, излечить от пьянства, но при этом она понятия не имела о том, каков ее Джим на самом деле.

Я попробовал свой метод на Джоне Габриэле. Вот Джон. Он жалеет молодую женщину, утешает ее, подбадривает, помогает ей.

Потом я переключился на Терезу. Вот Тереза. Она выходит замуж за Роберта…

Нет, с Терезой этот номер не пройдет! Тереза совершенно взрослая – она давно научилась говорить о себе «я».

Из амбара вышли двое. Они не пошли ко мне, а, напротив, повернули в противоположную сторону и стали спускаться по направлению к нижней террасе и парку.

Я продолжил свои эксперименты. Вот леди Трессильян, которой кажется, будто ей удастся вернуть мне интерес к жизни. Вот миссис Бигэм Чартерис, воображающая, будто только она знает «как надо». Ей все еще чудится, будто она – образцовая жена полкового командира. А почему бы и нет? Жизнь тяжела, и все имеют право мечтать.

Интересно, а Дженнифер мечтала о чем-нибудь? Что она представляла собой на самом деле? Пытался ли я разобраться в ней? Разве не видел я в ней лишь то, что сам придумал, что хотел видеть, – верную, несчастную, удивительную Дженнифер?

А на самом деле? Не такая уж она была удивительная. Несчастная? Да! Определенно и решительно несчастная… Я вспомнил ее раскаяние и самозабвенные угрызения совести, которым она предавалась, сидя у моей постели. Она обвиняла во всем себя. Ну и что все ее обвинения значат в конце концов? Да ничего. Вот Дженнифер. Она представляет себя в трагической роли…

Дженнифер непременно должна была нести ответственность за все, что случилось. Вот Дженнифер, несчастная, у которой ничего не получается и которая берет вину за все неприятности и невзгоды на себя. Возможно, Милли Берт делала бы на ее месте то же самое… Вспомнив о Милли, я переключился с теории на реальность. Сегодня Милли на вечер не пришла. Наверное, она поступила мудро. А может, она сейчас утешает себя примерно так, как я себе представляю?

Внезапно я вздрогнул, словно от толчка. Должно быть, я ненадолго задремал. А тем временем похолодало…

Я услышал шаги. Кто-то поднимался с нижней террасы. Джон Габриэль! Когда он приблизился, я заметил, что походка у него нетвердая. «Должно быть, пьян», – решил я.

Когда он подошел ко мне поближе, мое удивление возросло. Он выглядел как пьяный, он говорил заплетающимся голосом, глотая отдельные слова. Однако если он и был пьян, то не от алкоголя.

Он рассмеялся бессмысленным, пьяным смехом.

– Вот так девочка! – пробормотал он. – Ну и девочка! Говорил я вам, что она ничем не отличается от других девчонок. Может, голова у нее и витает в облаках, но уж ногами она крепко стоит на земле!

– О ком вы говорите, Габриэль? – резко спросил я. – Вы что, пьяны?

Он снова захохотал:

– Вот это номер! Нет, я не пьян. Есть вещи и поинтереснее, чем спиртные напитки. Вот так гордячка! Слишком благородная, чтобы общаться с простолюдинами, с быдлом! Я показал ей ее место! Опустил ее с заоблачных высот и показал… показал, из чего она сделана, – из такой же глины, как и прочие… Я уже говорил вам, что она не святая – с такими-то губами… Она такая же, как и все. Как все мы… Возьмите любую женщину – все они одинаковы… все как одна!

Я рассвирепел:

– Послушайте, Габриэль, да чем вы там занимались?

Он снова загоготал:

– Наслаждался жизнью, старина! Вот чем я занимался. Наслаждался жизнью на свой лад – и, доложу я вам, я здорово провел время!

– Если вы хоть чем-нибудь оскорбили эту девушку…

– Девушку? Она настоящая женщина, в полном смысле этого слова, зрелая женщина. Она прекрасно знает, что делает, – по крайней мере, должна знать. О да! Можете мне поверить!

Он снова расхохотался. Эхо его мерзкого хохота преследовало меня потом долгие годы. Много лет у меня в ушах стояло его грубое, низменное гоготание. В тот момент я его ненавидел и продолжал ненавидеть впоследствии.

Кроме того, я полностью осознавал собственное бессилие – бессилие и неподвижность. Он в полной мере дал мне почувствовать мою беспомощность, смерив меня быстрым презрительным взглядом. Да, гнуснее, чем он вел себя в ту ночь, и вообразить нельзя…

Снова расхохотавшись, он нетвердой походкой удалился в сторону амбара. Я глядел ему вслед в бессильной ярости… Горькая пилюля моего беспомощного, инвалидного состояния вновь напомнила о себе… Вдруг я снова услышал чьи-то шаги. Кто-то поднимался на террасу. На сей раз шаги были быстрые и легкие…

Выбежав на террасу, Изабелла подошла ко мне и уселась рядом.

Движения ее, как всегда, были лишены суеты. Она сидела молча, как раньше. Но я видел: в ее состоянии произошла перемена. Ничем не выдавая себя внешне, она словно искала утешения. Что-то внутри нее стронулось с места и пробудилось к жизни. Я ясно почувствовал: ей сейчас нелегко. Но я не знал, даже гадать не мог, что происходит у нее в голове. Может, ей и самой это было непонятно.

– Изабелла, дорогая, – спросил я довольно бессвязно, – у вас все хорошо?

Не знаю, что я имел в виду.

Она ответила не сразу:

– Не знаю…

Спустя несколько минут ее ручка скользнула в мою. С ее стороны это был очаровательный знак доверия… Я никогда его не забуду. Мы сидели молча. Мы просидели в таком положении почти час. Затем из Длинного амбара начали выходить люди; к нам подходили женщины, болтали, поздравляли друг друга с тем, как хорошо все прошло… Одна из них подвезла Изабеллу домой на машине.

Все происходящее казалось мне чем-то нереальным, как во сне.