Воха вез Тамару домой, время от времени поглядывая на нее в зеркало над щитком. Он пытался придумать уместные слова утешения, но они никак не находились. Единственное, что он сумел выдавить из себя, было ее имя:

— Тома! Эээ! Я! Эээ!

Тамара смотрела прямо перед собой:

— Не надо, Воха. Спасибо. Попытка засчитана…

Она отвернулась к окну и вдруг изменившимся голосом прошептала своему размытому отражению: «Я устала. Боже, как же я устала!»

Дворники скрипели по лобовому стеклу, хотя дождь давно прекратился. Тамара захотела выговориться, и Воха тихонько крутил баранку, опасаясь ее прервать или отвлечь даже таким простым действием, как отключение дворников.

— Прощать? Подставить другую щеку? — Она уперлась лбом в холодное стекло. — Как не возненавидеть людей, если даже один из них способен на такую жестокость? Как, блин, ходить по этой земле?

Воха слушал, не отвлекаясь от дороги. Как знакомы ему были подобные чувства! Когда-то и он мучился ночами, задаваясь похожими вопросами, пока не заимел толстую шкуру, привыкнув к трупам, бессмысленной жестокости и своей странной роли во всей этой чехарде — санитара леса.

— А ведь каждый человек испытывал безответную любовь. — Тамара начертила кончиком указательного пальца на запотевшем стекле смайлик, — боль от сознания того, что ты отвергнут. Ты хуже. Ты, собственно, не представляешь никакой ценности. Горечь обиды, желание прекратить все одним махом на крыше ближайшей новостройки. Потому что ты… не нужна… Почему же мы тогда так холодны друг с другом? Если каждый живет с дырой в сердце? Зачем убивать тех, кто и так не живет?

Воха закусил губу, его сердце сжалось от жалости. Если бы эта женщина хоть вполовину меньше любила его, как иные любят своих котиков, он бы ворвался в ее квартиру и вынес на руках, уворачиваясь от ударов кулаками по спине, от воплей и царапин. Ему было бы плевать, насколько ее жизнь была успешнее до него. Он бы никогда ее не отпустил. Воха понял, сейчас к ее давнишней обиде на родителей добавились многолетние «страсти» по Шульге. И если бы Борис сейчас оказался рядом, Воха, ей-богу, со всего маху съездил бы ему по роже.

— Я понимаю, — Воха накрыл ладонью ее холодные пальцы. Тамара резко повернулась к нему:

— Ничего ты не понимаешь! Не надо меня успокаивать и жалеть! — она сорвалась на крик. — Я устала врать на людях! Тем более при родителях, они ведь прекрасно знают, что я вру.

— Ты это о чем сейчас? — Воха подумал, что речь пойдет о Новаке и в душе возликовал, но как всегда ошибся.

— О Тимуре. Никакой короткой, но достойной жизни он не прожил. Вырос избалованным, зацелованным мальчишкой, которому все позволялось. Убегал из дома, связывался черт знает с кем. Сидел в тюрьме. Неясно, где и как брал деньги! Ширялся. — Тамара закричала, закрыв лицо руками: — Я его ненавижу! Ненавижу!

Воха отметил, что она все еще говорит о брате в настоящем времени. Значит, еще не смирилась. Ей еще больно. Сам не понимая, что это вдруг на него нашло, он резко затормозил и повернулся к Тамаре. С силой отнял ее руки от заплаканного лица и поцеловал прямо в губы.

— Маленькая моя, бедная девочка! Я им всем покажу! Я им дам! Никто не посмеет тебя обидеть!

Воха гладил ее по лицу, целуя дорожки от слез. Тамара замерла. Затем повисла на груди Калганова и ответила на поцелуй. Слезы продолжали литься, но именно эти слова Вохи, эти его поцелуи сейчас ей так были нужны. Конечно, Воха мог дать ей пощечину (именно так выводят близких из состояния шока), но он почувствовал, что она нуждается в любви. Пусть он это сделал вместо Боба, от которого Тома все еще тщетно чего-то подобного ждала, и даже вместо Виктора, которому было вообще несвойственно спонтанное проявление чувств, ему было все равно. Тамара — его близкий друг, но еще и женщина, в которой сейчас именно маленькая испуганная девочка звала на помощь. И сам Воха, и Тома, оба знали, что были чисты в своем порыве. Что при других обстоятельствах никогда бы не перешли за черту. Да и сейчас, осознав через мгновение, что произошло, они отпрянули друг от друга в недоумении, решив забыть, стереть случившееся из памяти навсегда.

Машина подъехала к дому Тамары. Темнело рано, март был скуп на солнце, и световой день оставался таким же коротким, как и в феврале. В нескольких окнах уже горел свет. Воха мягко притормозил, погладил напряженную Тому по плечу и все же спросил:

— Проводить?

Она выбралась из машины.

— Спасибо! Не заблужусь.

Они оба усмехнулись, шутка была вполне в духе Калганова. За это они и любили друг друга столько лет: за возможность быть собой, не рисоваться, не стараться казаться лучше.

— Приму ванну, выпью мелатонин и лягу пораньше. Еще раз спасибо, Вова. Пока.

Тамара наклонилась к окошку и дружески чмокнула Воху в нос:

— Забудь, что я говорила в машине.

— Уже.

Кризис миновал. Черная трясина депрессии, из которой она чудом выбралась после гибели Макса, не затянет ее обратно. На этот раз она справится. Уже справилась. За это она будет всегда благодарна Калганову, ее верному рыцарю, ее Рыжику, даже если жизнь разведет их по разным берегам.