– Концентрированную терапию с полным погружением, – поправила ее Харлин, откусывая от принесенного с собой сэндвича с говядиной, пастрами и салями.

Еда в больничном кафетерии была не слишком аппетитной, кроме отличных кексов, которые, как она слышала, даже служили разменной монетой среди заключенных.

Доктор Лиланд кивнула.

– То, что Джокер положительно отреагировал на вашу концентрированную терапию с полным погружением, не означает, что эти сеансы приносят такую же пользу вам. Мне кажется, вы не задумывались над тем, как эти встречи влияют на вас.

– Со мной все в порядке, – заверила ее Харлин. – И не просто в порядке, а прекрасно. Доктор Лиланд, есть ли на свете чувство приятнее, чем осознание того, что разработанная тобою программа исцеляет преступника, которого ранее все считали неизлечимым? Или понимание, что помогаешь людям, занимаясь любимым делом? Если такое чувство и существует, мне о нем не известно. Вы же знаете поговорку: найдешь дело по душе, и тебе больше не придется работать ни единого дня в своей жизни.

Лиланд рассмеялась.

– На свете много поговорок, не так ли? Иногда они даже сбываются. А иногда поговорка для вящей краткости упрощает настоящее положение дел. Значит, если ты любишь свою работу, то это уже не работа? Вы ведь любили гимнастику, правда?

– Я до сих пор ее люблю, – ответила Харлин, – и всегда хожу в спортзал, раза три в неделю.

Это была неправда. Постоянные встречи с Джокером сильно сократили количество свободного времени, но Джоан об этом знать необязательно.

– Хорошо. Но это по-прежнему требует физических усилий, не так ли? И если вы будете заниматься слишком усердно, вы получите травму. Впрочем, травму можно получить, даже не особо усердствуя. Само собой, иногда становится скучно. Не всегда же у вас подходящее настроение крутить колесо или делать сальто?

Харлин неохотно кивнула.

– Но беседы с Джокером не требуют такого физического напряжения ни от меня, ни от него. И мне еще ни разу не приходилось растянуть ногу, сидя на стуле и слушая пациента.

Лиланд снова засмеялась.

– Подождите, станете старше, и тогда попытка даже просто закинуть ногу на ногу превратится в рискованный трюк. Впрочем, я не об этом. Мы не спорим, и тот факт, что у вас есть на все ответ, совершенно не означает, что вы победили.

Харлин покраснела от досады. Она работала лучше кого бы то ни было в «Аркхеме», и доктор Лиланд только что отчитала ее за это. Ах да, ведь отчитать дешевле, чем повысить зарплату. Что же случится, если в ее работе случится настоящий прорыв? Наверняка, Джоан соберет весь персонал и съездит ей по физиономии.

Начальница тем временем явно прочитала ее мысли.

– Простите, наверняка, мои слова прозвучали, как упрек. Но я обязана следить, чтобы все в больнице: и пациенты, и персонал – хорошо себя чувствовали. Я в ответе за вас. Следовательно, я должна быть уверена, что ваша готовность помочь подопечному не повредит вам же самой.

Харлин так и не избавилась от ощущения, что ей читают нотацию, но заставила себя улыбнуться и кивнуть.

– К тому же, не стоит забывать о технической стороне вопроса, – продолжала доктор Лиланд. – Эффективность этого лечения оборачивается потерями для других. Я перевела их к вашим коллегам с той целью, чтобы они получили заслуженное внимание.

– Вы сами приняли такое решение, – Харлин уже не волновало, что ее слова могут счесть оправданиями. – Я об этом не просила, но вы все равно пошли мне навстречу, пусть и говорили, что не пойдете. Я сдержала слово и не забросила никого из своих пациентов.

Несколько секунд доктор Лиланд молчала. Харлин видела, что она очень тщательно подбирает слова.

– Верно. Я поступила так, потому что почувствовала, что мне необходимо уменьшить объем вашей работы, иначе вы... пострадаете. К тому же, если говорить начистоту, некоторые отчеты по другим подопечным выглядели несколько... поверхностными.

– Кажется, я догадываюсь, о ком вы говорите, – Харлин пыталась отвечать спокойно, – я готова признать, что некоторые мои пациенты, будто застряли на месте. Проблема в том, что им там нравится. Они в курсе, что никогда не выйдут на свободу, и «Аркхем» стал для них зоной комфорта. Даже если мы завтра откроем все двери и уберем охрану, они не уйдут. Вам придется вызвать Бэтмена, чтобы он силой вытащил их из больницы.

На губах доктора Лиланд мелькнула быстрая улыбка.

– И тут мы возвращаемся к вопросу, почему же вы считаете, что Джокер заслуживает столько внимания. Учитывая тот факт, что его никогда не выпишут из больницы.

– Джокер вовсе не смирился со своей участью. Он не находится в зоне комфорта. Он не желает быть заключенным до конца своих дней и хочет чего-то большего.

– Ничего большего он не получит.

– Это не совсем так, – воспротивилась Харлин. – Разумеется, он никогда не выйдет на свободу, но, если нам удастся хотя бы немного подлечить его, он мог бы научиться направлять свою энергию в конструктивное русло. Мог бы читать, заниматься живописью или музыкой, даже самообразованием. Его годы здесь наполнились бы смыслом. Не исключено, что он сумел бы получить диплом колледжа. Разве это не улучшило бы жизнь окружающих? Если бы он учился, а не сидел в подвале, раздумывая над новыми способами досадить людям из вредности?

– Думаете, вам удастся заставить его примириться с идеей, что он никогда не выйдет на свободу?

Харлин колебалась. Доктор Лиланд употребила слово «смириться», а не «уступать», но она подозревала, что Джокер не заметит этой разницы.

– Данный аспект – часть его реабилитации, – медленно проговорила она, пытаясь незаметно переключиться на другую тему. – Вы же знаете, Джокер – яркая, дерзкая личность, самый броский преступник Готэма. Реабилитация позволит ему понять, что не стоит тратить блестящую энергию на то, чтобы стать ужаснейшим ребенком в «Аркхеме». Да и бежать не стоит: он все равно вскоре вновь окажется здесь. Неужели вы не хотите, чтобы он передал лавры проблемного пациента кому-то другому?

Доктор Лиланд вздохнула.

– Ваши доводы очень убедительны. Хотелось бы мне верить, что вы нащупали нечто...

– Тогда поверьте, – щеки Харлин снова порозовели. – Не поддавайтесь цинизму или так называемой «усталости от жалости».

«И не обвиняйте меня в своих решениях. Я не просила отбирать у меня пациентов и не собираюсь чувствовать вину за то, что мне на самом деле стало легче», – мысленно добавила она.

– Хорошо, – Джоан в очередной раз вздохнула. – Некоторые опасения у меня по-прежнему остаются, но это часть моей работы. Я здесь начальник. Приходится выступать адвокатом дьявола и не потому, что я горю желанием подвергать сомнению ваши идеи, а по той причине, что каждая идея должна быть рассмотрена со всевозможных точек зрения.

– Понимаю.

Харлин не кривила душой, пусть уже и сбилась со счета, сколько раз за этот разговор ей напомнили, кто здесь хозяин. Может, доктор Лиланд ощущала какую- то исходящую от нее угрозу?

– Раз уж мы заговорили о новых идеях, – весело продолжила Харлин, – вам случайно не предлагали открыть в больнице плавательный бассейн?

17

Харлин испугалась, что доктора Лиланд хватит инфаркт, когда она заговорила про плавательный бассейн. Скорее всего, та мгновенно представила себе олимпийских размеров лужу с дрейфующими на поверхности мертвыми телами.

Собственно, Харлин тоже представила себе нечто подобное.

Разумеется, она просто не удержалась и про бассейн пошутила. Сама идея бассейна в «Аркхеме» выглядела настолько нелепо, что способа лучше отвлечь доктора Лиланд от дальнейшего разговора не существовало в природе.

Однако поразмышляв, Харлин пришла к выводу, что идея вовсе не столь странная и невыполнимая. Для людей, ограниченных в передвижениях, плавание было бы превосходной физической зарядкой: интенсивной, но с малой нагрузкой на суставы и доступной для любого возраста и уровня подготовки. Плавание позволило бы пациентам сбросить напряжение. Возможно, больнице удалось бы нанять тренера по водной аэробике. На нижних уровнях здания места более чем достаточно.

Черкнув на будущее детально обмозговать этот вопрос, Харлин направилась к Джокеру. Они завтракали вместе в те дни, когда доктор Лиланд не перехватывала ее по праву начальника.

Чтобы наверстать упущенное, Харлин попросила Джокера выполнить нечто вроде домашнего задания: он должен был вспомнить от трех до шести занятий, которые доставляли ему удовольствие в прежней, вольной жизни, и назвать причину, из-за которой он от них отказался. Она намеренно не употребляла слово «детство», так как Джокер старательно избегал любых разговоров на эту тему. Но терапию нельзя было назвать полной, если она не касалась детских лет пациента. Чтобы не вести себя, как на допросе и не запугивать его, Харлин решила выведать правду окольными путями. Она должна была ее выведать: чем дольше Джокер скрывал истину, тем труднее ему двигаться вперед, а жизнь его в последнее время и так не отличалась легкостью.

Джокер по-прежнему сидел на краю кровати, опершись локтями в колени и опустив лицо в ладони, словно даже не шевельнулся после того, как она ушла. На столе перед ним лежал чистый лист бумаги и шариковая ручка. Харлин немедленно убрала ручку в карман: Джокеру запрещалось иметь острые предметы, но заставлять его писать карандашом показалось ей унизительным. К счастью, Джокер оправдал доверие: он не использовал ручку, как оружие. Обычно он сам напоминал, чтобы она не забывала свои письменные принадлежности. Если бы кто-то заметил эти знаки уважения и доверия, она лишилась бы работы.

Санитар, принесший ему поднос с обедом, не обратил внимания на явное нарушение правил. Харлин вдруг вспомнила, что сегодня вторник, а, значит, на ланч были такое, которые Джокер любил. Он хорошо поел и оставил кекс на потом. Десерт был удивительно вкусным и сладким, поэтому все заключенные обожали кексы. Джокер не был исключением.

– Мне очень жаль, что я не успела на ланч, – мягко распела Харлин. – Как я вам уже говорила, меня вызвало начальство, а начальству приходится подчиняться. Сами знаете, каково это.

«Хотя, вполне возможно, что не знает», – сообразила Харлин.

Джокер – сам себе начальник. Если когда-то в прошлом он и подчинялся кому-то, в это с трудом верилось. В той же мере Харлин едва ли представляла, что за несчастье случилось с ним, после чего он приобрел столь необычную внешность.

Она села напротив, а Джокер откинулся назад и подсунул себе под спину подушку.

– Раз уж вы так и не вспомнили, от чего раньше получали удовольствие, возможно, расскажете, о чем вы все это время думали? – она открыла блокнот и достала ручку.

Внезапно, вместо обычных уверток и шуток, он ответил:

– Знаете, а ведь отец меня сильно бил.

Слова, подобные удару. На долю секунды картинка перед глазами Харли поплыла, и доктор выпрямилась, стараясь привести себя в чувство. Эмоции сейчас излишни. Ей следовало поддержать пациента, который глядел куда-то сквозь пространство, мимо нее, и видел там нечто из прошлого.

– Продолжайте.

– Каждый раз, когда я не слушался... – Джокер взмахнул кулаком. – Бац!

«Не слушался, бац!» – записала Харлин трясущейся ручкой.

– Иногда, когда я просто сидел и ничего не делал... вот тебе!

«Ничего не делал – вот тебе!»

– Папаша любил заложить за воротник, – продолжал Джокер. – А коль человек любит поддать, он частенько бывает в скверном настроении.

«Поддавал, скверное настроение».

– Понимаю.

Джокер вдруг умолк. Харлин боялась прерывать ход его мыслей и разрушить чары, заставившие его внезапно заговорить про детство. Однако молчание затягивалось, и она забеспокоилась, как бы он опять не ушел в себя. Что же сказать, чтобы заставить его говорить без излишнего нажима?

– Мне кажется, я лишь однажды видел его счастливым, – внезапно нарушил тишину подопечный. – Мне было семь лет, и папа повел меня в цирк.

«Папа счастлив, цирк, семь лет», – торопливо писала Харлин, неотрывно наблюдая за Джокером, чтобы тот не подумал, будто она его не слушает.

– Там был клоун... безумный на вид чудак в клетчатых штанах, – Джокер засмеялся, по-прежнему глядя в пустоту, и Харлин поняла: прямо сейчас он видит того клоуна перед собой.

«Безумный клоун в клетчатых штанах».

– Он бегал по арене, а следом за ним носилась маленькая, тявкающая собачонка и пыталась цапнуть его за пятки.

«Арена, собачонка, тяпнуть за пятки».

Неожиданно Джокер вскочил на ноги.

– И каждый раз, когда он останавливался, чтобы пнуть ее, с него падали штаны и он шлепался на задницу!

Харлин кивала, продолжая записывать: пнуть, штаны, задница. Джокер согнулся от хохота, потом выпрямился и принялся вытирать слезы с глаз.

«Слезы смеха?»

– Господи, я думал, мой старик живот надорвет, так он хохотал. Я внезапно понял, он – счастлив, и тогда я решил, что тоже буду его смешить.

«Старик счастлив. Смешить тоже», – Харлин подчеркнула эти слова.

– На следующий день, когда папаша приполз из паба, я натянул его лучшие брюки, спустил их до ботинок и в таком виде встретил его в дверях.

Харлин собиралась законспектировать «паб, приполз, дверь, спущенные штаны», как вдруг Джокер, тихо посмеиваясь, спустил штаны и остался лишь в трусах-парашютах с рисунком из цветов, сердец и амурчиков со стрелами. Она никак не могла решить, что смешнее: эти трусы или спектакль, который ей доводилось наблюдать. Его смех был настолько заразителен, что Харлин не сумела бы остановиться, даже если бы в камеру вошла Джоан Лиланд, желающая узнать причину такого веселья.

– Пап, посмотри на меня! – пропищал Джокер тонким, детским голоском.

«Пропищал» – записала доктор, смеясь все сильнее.

– И бац! – он замахнулся. – Я получил по уху, свалился и порвал его лучшие штаны!