Харлин оставила попытки вести записи и захохотала вместе со своим пациентом так, что у нее заболел живот. «Сколько еще продлится эта пытка?» – подумала девушка, всхлипывая и заливаясь слезами. Попыталась вытереть мокрые щеки салфеткой, как вдруг Джокер перестал смеяться, посмотрел прямо на нее. и холодно отрезал:

– И тогда он сломал мне нос.

Смех Харлин умолк так внезапно, как будто Джокер дал ей пощечину.

«Нет, – взмолилась она, – пожалуйста, нет».

– Хотелось бы, конечно, верить, что он целился мне по заднице и просто промазал... – голос Джокера звучал спокойно и безразлично, словно он только что не хохотал как безумный. Он надел штаны и присел на кровать, подложив подушку под спину. – По крайней мере, именно э го я сказал себе, когда очнулся в больнице три дня спустя.

– Через три дня? – в ужасе переспросила Харлин придушенным голосом.

– Что поделать, у комедии тоже имеется своя оборотная сторона, – ее собеседник вскочил на ноги и распахнул объятия, улыбаясь во весь рот. – Чего, кроме побоев, дождешься от людей, не понимающих шуток, как мой отец? Или как Бэтмен. – Спустя мгновение добавил он ядовито.

Из его уст данное имя звучало, точно проклятие.

Он снова плюхнулся на край кровати, опустил руки на колени и задумчиво тряхнул головой, словно подыскивая нужные слова.

– Ух, как меня все это... вымотало. Слишком долго я носил эти воспоминания в себе и даже не подозревал, как тяжело пережить их снова.

Он посмотрел на нее. На его лице застыло странное выражение, будто он много лет боролся с чем-то, что внезапно исчезло, оставив после себя пустоту и неуверенность.

– Знаю, сейчас время нашей беседы, но я так измотан. Ничего, если я вздремну?

– Конечно, – согласилась Харлин.

Она хотела было предложить остаться с ним на случай, если ему приснится кошмар, но передумала. Он пребывал в таком уязвимом состоянии, что упоминать кошмары сейчас не стоило. К тому же, ему в самом деле стоило побыть одному. Она лее могла подняться в кабинет и записать их беседу, пока еще эмоции пылали в памяти. А еще ей требовалось время, чтобы переварить услышанное. Дело было далее не в том, что он впервые открыл ей душу. Он рассказал ей то, что не рассказывал никому другому. Многократно перечитав всю историю его болезни, она нигде не видела упоминаний о походе в цирк или о том, что его отец был алкоголиком и издевался над сыном.

Колоссальное открытие, чреватое огромными последствиями.

На всякий случай Харлин еще раз просмотрела записи о Джокере. И даже спросила Джоан, не слышала ли та что-либо о его тяжелом детстве.

– Ни намека, хотя, если подумать, вывод сам собой напрашивается, – доктор Лиланд сидела за столом, разложив в рядок несколько документов с финансовыми отчетами. – Доктор Квинзель, извините меня, но я сейчас очень занята. В другое время я бы все бросила и обсудила с вами этот вопрос. Но у нас проблемы с финансированием и... прошу прощения, слишком долго объяснять.

– Все в порядке, босс, не стоит.

Она смутно помнила, что в прессе мелькали новости о коррупционном скандале, и пара упомянутых там имен значились в совете директоров «Аркхема». Неужели доктор Лиланд каким-то образом оказалась замешана в этом безумии? Она просто не могла себе этого представить. Впрочем, речь шла об «Аркхеме», так что все было возможно.

– У вас что-то срочное? – нетерпеливо спросила Лиланд.

– Только информация о первых восемнадцати годах жизни Джокера.

– Мы уже обсуждали эту тему. Все данные относительно его детства или же юности, которые нам удалось раздобыть, были в той или иной мере сфабрикованы. Мы даже не знаем, сколько ему лет, и высказываем свои предположения, основанные на медицинских отчетах и осмотре его зубов. Этого вполне достаточно для работы правительственных учреждений, но не более того.

– Мы как раз относимся к правительственным учреждениям.

Доктор Лиланд была слишком занята поиском какого-то документа и не ответила. Внезапно Харлин пришла в голову новая идея.

– А что, если тут замешана программа по защите свидетелей?

Джоан подняла голову, глядя на нее с неприкрытым изумлением.

– Этого я еще ни разу не слышала.

– Не настоящая федеральная программа, – торопливо поправила Харлин. – Но что, если в его прошлом случилось нечто, чего Джокер испугался до такой степени, что ему мало было выдумать новую личность, ему пришлось стереть старую и стать Джокером.

– В вашей теории закрался один изъян: испуганные люди стараются скрыться, но Джокер ни от кого не прятался.

– Потому что он знает: его преследователей интересует не Джокер, а тот, кем он был раньше. Такое вполне вероятно.

– Я бы сказала: не исключено. Сомневаюсь, что кто-то или что-то способно напугать Джокера.

– Мне кажется, вы чересчур дегуманизируете его, – заметила Харлин.

– Многие социопаты нуждаются в постоянно адреналиновом возбуждении, так как они лишены чувства страха, по крайней мере, в той степени, в которой оно свойственно большинству из нас. К тому же, они талантливые лжецы. Джокер столько лгал, что, возможно, уже и сам не помнит, где правда. Когда теряешь связь с реальностью, не замечаешь лжи.

– А вам не кажется, что после стольких лет, практически целой жизни в обмане, даже самый закоренелый лжец захочет рассказать кому-нибудь правду?

– Кажется. Только не совершайте ошибку, не думайте, что этот воображаемый лжец – Джокер, а вы – тот человек, которому он пожелает открыться. А сейчас... извините, но я в самом деле занята. Если других вопросов нет...

Харлин только покачала головой.

– Нет, у меня все. Знаете, даже за миллион долларов не захотела бы выполнять вашу работу.

– Я тоже не особо горю желанием, – печально призналась доктор Лиланд. – Если я не докажу, что они даже половину указанной суммы мне не платят, патологии Джокера окажутся самой мелкой из моих проблем.

Практически все психиатры в больнице хоть раз, да имели дело с Джокером. Так как он слыл сложным и пренеприятным пациентом, он менял лечащих врачей, будто перчатки. Харлин поговорила с доктором Дэвисом и выяснила, что он, оказывается, убрал некоторые свои записи из истории болезни Джокера.

– Я могла бы на них взглянуть?

– Нет, – решительно отрезал Дэвис. – Я уничтожил их.

Харлин ошеломленно вскинула брови.

– Но изменять записи...

– Я ничего не менял, – голос психиатра звучал резко. – Я как раз вернул все, как было. Джокер солгал мне, и я убрал эту ложь, чтобы избежать проблем в будущем. На моем месте вы поступили бы так же.

– Сомневаюсь.

– Вам легко говорить, речь-то идет не о вас, – сердито заметил Дэвис. – Возможно, вам не с чем сравнивать, ведь до «Аркхема» нигде не работали. Здесь на самом деле многое приходится делать по-другому. Иначе местные горгульи уже давно обглодали бы нас до костей. Они способны на самые ужасные вещи. А сейчас извините, у меня встреча с пациентом. Кстати, с одним из ваших бывших пациентов, поскольку доктор Лиланд решила, что будет лучше передать часть вашей работы мне. Наверное, поэтому у вас столько свободного времени, что вы можете рыться в старых записях и искать, чего там не хватает.

Он сердито потопал прочь.

«Еще один тип без чувства юмора», – подумала Харлин, глядя ему вслед.

18

Проходили недели, и Харлин все больше укреплялась во мнении, что человек, которого весь мир считал безумным убийцей, на самом деле – измученная душа, страстно желающая того же, что и все остальные: любви и понимания.

Она осознавала, насколько мелодраматично звучит ее диагноз. Но люди склонны к мелодрамам. Жизнь человека полна отчаяния, путаницы и страстных эмоций. Как в том стихотворении, что она смутно помнила с университетских дней. Оно о людях, которые бросались на шипы жизни, чтобы окропить их кровью своего сердца. В следующую минуту они плясали от радости, а минутой позже умирали за любовь.

Это и означало быть человеком.

Харлин пришла к выводу, что Джокер – не маньяк- убийца. Уж она-то знала разницу. Она столкнулась сразу с тремя в ту памятную ночь на Кони-Айленде, когда ей едва исполнилось семь лет. А еще ей едва удалось унести от них ноги.

В чем в чем, а уж в маньяках-убийцах Харлин Квинзель хорошо разбиралась.

Харлин никак не удавалось разложить по полочкам свои записи, и не потому, что она позабыла факты. Напротив, при одном взгляде на страницу она живо и практически дословно вспоминала слова Джокера. Но ей все труднее становилось включать их в отчеты для доктора Лиланд, превращая обнаженные эмоции и идеи в холодный бесстрастный текст:

Объект признает, что в детстве страдал от побоев отца-алкоголика; поход отца/сына в цирк (потенциальная возможность для сближения) – объект рассказал, что был избит в результате неудачной шутки – 3 дня в больнице!!!

Отец <–> Бэтмен?

Харлин не нравилось называть Джокера «объектом», да и всех своих подопечных, но таковой являлась общепринятая терминология, призванная помочь исследователю сохранять беспристрастность и избегать чрезмерной эмоциональной связи с пациентом. Харлин считала, что это дегуманизирует больных, превращая их из человеческих существ в истории болезни и набор симптомов. Клятва Гиппократа напрямую предупреждала об опасности подобного подхода.

Поддерживать профессиональную дистанцию было разумно и необходимо: врач не мог позволить себе считать каждого пациента лично важным для себя, иначе сошел бы с ума. Тем не менее, каждый пациент заслуживал того, чтобы с ним обращались, как с личностью, а не сбрасывали со счетов, объявив опасным или неизлечимым. Диагноз не равен человеку. А если диагноз вообще ошибочен?

Ошибочные диагнозы встречались в медицине на каждом шагу: тесты давали ложный или неопределенный результат, люди неправильно прочитывали или путали рентгеновские снимки и результаты сканирования. Даже лучшие врачи порой допускали ошибки, особенно в психиатрии. Врач мог из самых благородных побуждений истолковать симптоматическое поведение определенным образом из-за подсознательного предубеждения, и никому не пришло бы в голову оспаривать его диагноз. Тем более, если этот врач занимал хороший пост и пользовался уважением коллег. Время от времени появлялся кто-то вроде Хьюго Стрэнджа и наносил много вреда прежде, чем кто-либо успевал его остановить.

Так что Харлин ничуть не удивилась, что Джокеру поставили неверный диагноз. Она сама обнаружила ошибку лишь потому, что, благодаря жизненному опыту, понимала те детали, которые другие доктора понять попросту не могли. Она видела, с какой чрезмерной легкостью врачи лепят ярлыки «маниакальный» и «убийца» на того, кто был всего лишь заблудшим, раненным ребенком, пытающимся рассмешить мир, добиться, чтобы тот его полюбил. Ну, или хотя бы, не избивал так сильно, что ему приходилось проводить сутки в больнице без сознания.

Харлин понимала. В худшую ночь своей жизни она сделала то же самое. Разумеется, случай Джокера выбивался из ряда: люди, которые должны были любить ребенка и заботиться о нем, нанесли ему ужаснейшую травму. И тогда он изобрел собственную форму защиты и скрыл свою личность, не скрываясь при этом от окружающего мира.

Почему бы и нет? Судебная система не защитила его, следовательно, ему ничего не оставалось, как защищаться самому. А система продолжала его преследовать. Вместо того чтобы сообразить: речь идет о запуганном, травмированном ребенке, которого заперли в клетку! Хотя он выступал жертвой.

Но он не позволил страху и унижениям превратить себя в жалкое, трясущееся ничтожество. Нет, он отвечал миру смехом, высоко держал голову. Системе, разумеется, это не нравилось. Про него говорили, что «он паршиво себя ведет». Он не согласился отречься от чувства собственного достоинства, и тогда система призвала специалиста, который призван исправить людские ошибки.

Они призвали одобренного государством ханжу и бандита: Бэтмена.

Конечно, у Джокера не оставалось шансов. Однажды попавшись на глаза Бэтмену, ты уже не мог спастись. Человек становился одним из его извращенных проектов, превращался в навязчивую идею, и он навсегда превращал жизнь этого человека в ад.

Харлин достала материалы по неудавшейся затее групповой терапии и перечитала записи. Больше всего пациентки злились на Бэтмена. Все они рассказывали, как он запугал их, поймал в ловушку, захватил. Их мнение его не интересовало. Ему даже в голову не приходило, что они могут оказаться жертвами, а не преступницами.

Иногда Харлин думалось, что появись Бэтмен в Бруклинском управлении полиции, его бы там приняли с распростертыми объятиями.

19

Когда доктор Патель попросил разрешение для трех своих пациентов посещать городской бассейн, доктор Лиланд не на шутку встревожилась.

Патель предложил нанять фургон без опознавательных знаков для перевозки подопечных. Бассейн, разумеется, пришлось бы закрыть для обычных посетителей, чтобы не подвергать их опасности. В транспорте находилось бы два профессиональных водителя, и доктор заранее подобрал список нескольких сотрудников, которые согласились поработать сверхурочно. При возникновении малейшей проблемы, они скрутили бы пациентов и доставили их обратно в «Аркхем».

Однако меры безопасности волновали доктора Лиланд в последнюю очередь. Ее насторожила крайне необычная для Пателя идея, ведь его считали хладнокровным и строгим человеком, и, как правило, он уверял, что психопатов следует содержать в спокойной обстановке и избегать чрезмерной стимуляции их разума. С точки зрения доктора Пателя, их мозг и так всегда находился в состоянии хаоса, и многие из них страдали визуальными и слуховыми галлюцинациями. Лишь состояние покоя предотвращало нежелательное поведение тех, кто день за днем вел себя неподобающе. Так что его предложение отвезти пациентов поплавать звучало как прямое противоречие всему, чего доктор Патель пытался добиться.