I

К ним подошел пилот.

– Прошу вас, вам пора, – сказал он. – Как можно скорее. Нужно сделать многое, а мы и так отстаем от графика.

На мгновение Хилари охватила дрожь. Женщина нервным движением поднесла руку к горлу. Жемчужное колье, которое она надела в дорогу, лопнуло под ее напряженными пальцами. Хилари собрала рассыпающиеся бусины и сунула в карман.

Все они залезли в автофургон. Хилари села на длинную скамью между Питерсом и миссис Бейкер и, повернувшись к американке, спросила:

– Так вы… вы… в некотором роде связной, так это можно назвать, миссис Бейкер?

– Совершенно верно. И хотя не пристало хвастаться, я очень хороший связной. Никто не удивится, видя, что гражданка Америки много путешествует и заводит знакомства.

Она по-прежнему была милой и улыбчивой, но Хилари чувствовала – или ей казалось, что она чувствует, – некие перемены. Налет глуповатости и поверхностного консерватизма исчез; перед нею была женщина, знающая свое дело и, по всей видимости, безжалостная.

– Для газетчиков это будет просто невероятная сенсация, – сообщила миссис Бейкер и весело рассмеялась. – Я имею в виду вас, дорогая. Они скажут, что вас преследовала злая судьба. Сначала вы едва выжили во время крушения в Касабланке, затем погибли в другой авиакатастрофе…

До Хилари неожиданно дошла вся тонкость плана.

– А остальные? – пробормотала она. – Они – те, за кого себя выдают?

– Ну да. Доктор Баррон, как мне кажется, бактериолог. Мистер Эрикссон – блестящий молодой физик, мистер Питерс – химик-исследователь. Мисс Нидхайм, конечно же, не монахиня, она эндокринолог. Я, как уже было сказано, всего лишь связной и не принадлежу к числу ученых. – Она снова рассмеялась и пояснила: – У этой Хетерингтон не было ни тени шанса.

– Мисс Хетерингтон? Она… она…

Миссис Бейкер понимающе кивнула.

– Если хотите знать мое мнение, она следила за вами. В Касабланке приняла эстафету у того, кто присматривал за вами до того.

– Но почему она не поехала с нами сегодня, хотя я ее приглашала?

– Это выбивалось бы из ее роли и выглядело бы слишком подозрительным: поехать в Марракеш вскоре после того, как она там уже побывала, – пояснила миссис Бейкер. – Нет, она пошлет телеграмму или позвонит по телефону, и в Марракеше вас будет ждать кто-то, кто сядет вам на хвост после вашего прибытия. После вашего прибытия… Забавная шутка, не так ли? Смотрите, смотрите туда! Вот оно.

Они быстро ехали через пустыню прочь от места посадки, и когда Хилари вытянула шею, чтобы выглянуть в маленькое окошко, она увидела позади яркое зарево. Слабый отзвук взрыва долетел до ее слуха. Питерс вскинул голову, расхохотался и объявил:

– Шесть человек погибли во время крушения самолета, следовавшего в Марракеш!

Хилари произнесла почти беззвучно:

– Это… несколько пугает.

– Шаг в неизвестность? – спросил Питерс. Теперь он был вполне серьезен. – Да, но это единственный способ. Мы покидаем Прошлое и направляем шаги в Будущее. – Его лицо неожиданно озарилось энтузиазмом. – Нам предстоит оставить позади весь этот ужасный, безумный старый хлам. Коррумпированные правительства, разжигателей войны. Мы устремляемся в новый мир – мир науки, очищенный от мусора и отбросов.

Хилари сделала глубокий вдох.

– Это похоже на то, что когда-то говорил мой муж, – осторожно заметила она.

– Ваш муж? – Питерс бросил на нее быстрый взгляд. – Это не Том Беттертон ли?

Хилари кивнула.

– О, это круто. Я не был знаком с ним в США, хотя несколько раз мы вполне могли бы встретиться. ZE-расщепление – одно из самых блестящих открытий нашей эпохи, о да, несомненно, снимаю шляпу перед вашим мужем. Он работал со стариной Маннгеймом, не так ли?

– Да, – подтвердила Хилари.

– Кажется, мне говорили, что он женился на дочери Маннгейма. Но вы, вне всяких сомнений, не…

– Я его вторая жена, – пояснила Хилари, слегка покраснев. – Он… его… Эльза умерла в Америке.

– Я помню. После этого он уехал работать в Британию. А затем исчез к возмущению англичан. – Он неожиданно рассмеялся. – Скрылся в никуда с какой-то конференции в Париже. – И добавил с неподдельным уважением: – Бог свидетель, никто не скажет, что все организовано кое-как.

Хилари не могла не согласиться с ним. И именно эта великолепная организованность внушала ей холодный страх. Все планы, коды, условные знаки, столь тщательно проработанные ранее, теперь стали бесполезны: все следы были тщательно заметены. Все было подстроено безупречно, всем пассажирам обреченного самолета предстояло стать попутчиками, следующими в Неизвестный Пункт Назначения, куда до них проследовал Томас Беттертон. Не останется никакого следа, ничего, кроме сгоревшего самолета, в котором даже найдут обугленные тела. Может быть… есть ли возможность, что Джессоп и его контора догадаются, что она, Хилари, не закончила свой жизненный путь в качестве одного из этих неузнаваемых трупов? Она в этом сомневалась. Катастрофа была столь наглядной, столь убедительной…

Питерс заговорил снова, и в голосе его звучал мальчишеский восторг. Он не колебался и не оглядывался назад, а с готовностью стремился вперед.

– Интересно, куда мы отправимся отсюда?

Хилари гадала о том же самом, потому что слишком многое зависело от этого. Рано или поздно им придется контактировать с людьми. Рано или поздно, если будет предпринято расследование, кто-нибудь отметит тот факт, что шесть пассажиров некого автофургона по описанию соответствуют людям, вылетевшим в то утро из Касабланки злосчастным рейсом. Хилари повернулась к миссис Бейкер и спросила, стараясь, чтобы в голосе звучала такая же детская беспечность, как и у молодого американца:

– Куда мы едем и что будет дальше?

– Увидите сами, – ответила миссис Бейкер, и хотя голос ее был приятным, в самих словах прозвучало нечто зловещее.

Фургон ехал все дальше. Позади над остатками самолета по-прежнему вздымалось пламя, теперь еще более яркое – солнце уже почти село, наступала ночь. Поездка продолжалась. Машину трясло – они явно ехали не по шоссе. Иногда, похоже, попадались проселки, в остальное же время фургон просто катил по бездорожью.

Хилари бодрствовала долгое время, мысли и опасения крутились в ее голове, не давая уснуть. Но в конце концов усталость взяла свое, и, несмотря на толчки и раскачивания машины, женщина уснула. Сон ее был беспокойным и прерывистым. Ямы и ухабы на дороге то и дело подкидывали фургон, заставляя ее пробуждаться. Пару мгновений после этого она в замешательстве осматривалась по сторонам, но потом снова возвращалась к реальности и некоторое время сидела, в страхе и смятении обдумывая ситуацию. Затем голова ее вновь начинала клониться вперед, и Хилари опять погружалась в сон.

II

Она пробудилась внезапно, когда фургон вдруг резко затормозил. Питерс осторожно потряс ее за плечо.

– Просыпайтесь, – сказал он. – Похоже, мы куда-то прибыли.

Все вышли из машины – похоже, остальные, как и Хилари, ощущали усталость в затекшем теле. Было по-прежнему темно. Судя по всему, их высадили возле какого-то дома, окруженного пальмами. Где-то вдалеке виднелось несколько тусклых огоньков – наверное, там была деревня. Человек с фонарем проводил их в дом. Это было марокканское жилище, и две хихикающие женщины из племени берберов сразу же с любопытством уставились на Хилари и миссис Келвин Бейкер. К монахине они не проявили ни малейшего интереса.

Трех путешественниц провели в маленькую комнату наверху. На полу лежали три матраса с грудами одеял, но никакой другой мебели не было.

– Ох, я просто вся закостенела, – пожаловалась миссис Бейкер. – От такой долгой и неудобной поездки могут начаться судороги.

– Неудобства не имеют значения, – отозвалась монахиня.

Она говорила с жесткой, безапелляционной убежденностью. Хилари отметила, что ее английский был правильным и беглым, но с ужасным акцентом.

– Вы хорошо вжились в роль, мисс Нидхайм, – заметила американка. – Я так и вижу вас в монастыре, коленопреклоненной на холодных камнях в четыре часа утра.

Мисс Нидхайм презрительно улыбнулась.

– Христианство оглупляет женщин, – заявила она. – Такое преклонение перед слабостью, такое жалкое унижение!.. Язычницы были сильными, они торжествовали и покоряли! А ради торжества над кем-либо можно вытерпеть любые неудобства, и нет слишком высокой цены.

– Мне бы сейчас оказаться в своей постели в «Пале-Джамай» в Фесе, – пробормотала миссис Бейкер, зевая. – А вы что скажете, миссис Беттертон? Полагаю, вам после вашей травмы головы эта тряская дорога пошла не на пользу.

– Да, не на пользу, – признала Хилари.

– Сейчас нам принесут что-нибудь поесть, я дам вам таблетку аспирина, а потом вам лучше будет поскорее уснуть.

На лестнице раздались шаги и веселые женские голоса, и через пару секунд в комнату вошли все те же две берберки. Они принесли поднос, на котором стояло большое блюдо с крупяной кашей и жарким. Поставив поднос прямо на пол, они ушли, чтобы вернуться с большим металлическим тазом, полным воды, и полотенцами. Одна из них пощупала рукав пиджака Хилари, потерла ткань между пальцами и заговорила с другой, которая быстро-быстро закивала в знак согласия и точно так же пощупала одежду миссис Бейкер. Монахиню они по-прежнему игнорировали.

– Кыш, кыш, кыш! – воскликнула миссис Бейкер, взмахивая руками, как будто выгоняла из комнаты кур. Женщины со смехом вышли из комнаты.

– Глупые создания, – сказала миссис Бейкер, – на них никакого терпения не хватит. Полагаю, их ничего в жизни не интересует, кроме детей и тряпок.

– Больше они ни на что не пригодны, – отозвалась фройляйн Нидхайм. – Они принадлежат к расе рабов и полезны лишь как слуги для тех, кто выше них, и больше ни для чего.

– Не слишком ли вы резки? – спросила Хилари, которую манеры этой женщины коробили.

– Я не нуждаюсь в сантиментах. Есть те, кто правит – их меньшинство, – и есть большинство, которое служит.

– Но, несомненно…

Миссис Бейкер властно вмешалась в их разговор:

– Полагаю, у каждого из нас свои мысли на этот счет, и весьма интересные. Но сейчас для них не время. Пока можно, нам следует отдохнуть.

Принесли мятный чай. Хилари охотно приняла таблетку аспирина – у нее действительно болела голова. Потом три путешественницы улеглись на свои ложа и уснули.

На следующий день они проснулись поздно. Как сообщила миссис Бейкер, в путь им предстояло пуститься только вечером. Из комнаты, где они спали, наружная лестница вела на плоскую крышу, откуда открывался неплохой вид на окрестности. На некотором расстоянии виднелась деревня, но дом, где они остановились, был защищен от посторонних взглядов обширным пальмовым садом. По пробуждении миссис Бейкер указала на три груды одежды, которую кто-то принес и положил у самой двери.

– Для следующего отрезка пути нам нужно одеться, как местным, – объяснила она, – прочую свою одежду мы оставим здесь.

Итак, аккуратный костюм маленькой американки, твидовый пиджак и юбка Хилари и облачение монахини остались лежать в комнате, и теперь на крыше домика сидели, болтая меж собою, три марокканки. От всего этого оставалось какое-то странное, нереальное ощущение.

Теперь, когда мисс Нидхайм избавилась от своего безликого одеяния, Хилари могла рассмотреть ее получше. Та оказалась моложе, чем выглядела раньше: возможно, не старше тридцати трех или тридцати четырех лет. Она явно старалась быть аккуратной во всем. Бледная кожа, короткие широкие пальцы и холодные глаза, в которых время от времени вспыхивал фанатичный блеск, – все это скорее отпугивало, чем привлекало. Речь ее была отрывистой и резкой. К миссис Бейкер и Хилари она проявляла некоторое презрение, как к людям, недостойным находиться в одной компании с нею. Такое отношение Хилари находила чрезвычайно неприятным. Однако миссис Бейкер, похоже, практически не замечала такого взгляда сверху вниз. Странным образом, Хилари чувствовала больше теплоты и общности в отношении двух хихикающих берберок, которые приносили им еду, чем в отношении своих спутниц из цивилизованного мира. Молодой немке явно было безразлично, какое впечатление она производит на других. В ее манерах сквозило скрытое нетерпение; было понятно, что ей не терпится продолжить путешествие и что обе спутницы ее совершенно не интересуют.

Оценить отношение миссис Бейкер для Хилари оказалось куда сложнее. Сначала американка казалась почти нормальной и обычной на фоне равнодушной и жестокой немецкой ученой. Но когда солнце уже склонилось к закату, Хилари поняла, что миссис Бейкер интригует и пугает ее куда больше, чем Хельга Нидхайм. Манера общения американки была безупречна – почти как у робота. Все ее реплики и замечания были естественными, обычными, в рамках повседневности, но отчего-то казались заученной ролью, которую актер играет, наверное, уже в тысячный раз. Все это было автоматическое исполнение, которое могло не иметь ничего общего с тем, что на самом деле думает или чувствует миссис Бейкер. «Кто она, миссис Келвин Бейкер? – гадала Хилари. – Как ей удается играть свою роль со столь машинной безошибочностью? Она тоже фанатичка? Грезила ли она о великолепном новом мире, восстала ли неистово против капиталистической системы? Быть может, она отказалась от обычной жизни ради своих политических убеждений и чаяний?» Ответа на эти вопросы не было.

Они снова пустились в путь вечером. На этот раз их вез не автофургон, а открытая машина для катания туристов. Все были одеты в туземное платье, мужчины завернулись в белые джеллабы, женщины закрыли лица. Когда беглецы плотно набились в машину, она тронулась с места и ехала всю ночь практически без остановок.

– Как вы себя чувствуете, миссис Беттертон?

Хилари улыбнулась Энди Питерсу. Только что взошло солнце, и они остановились позавтракать: местные лепешки, яйца и чай, вскипяченный на примусе.

– Я чувствую себя так, словно все происходит во сне, – ответила Хилари.

– Да, очень на это похоже.

– Где мы?

Он пожал плечами.

– Кто знает? Несомненно, наша дорогая миссис Келвин Бейкер, а больше никто.

– Это очень пустынная страна.

– Да, практически пустыня. Но так и должно быть, верно?

– Вы имеете в виду – чтобы мы не оставили никаких следов?

– Да. Вы ведь понимаете, что все это было очень тщательно продумано. Каждая стадия нашего пути совершается абсолютно вне зависимости от другой. Самолет гибнет в пламени. Старый автофургон увозит нас в ночь. Если кто-то его и заметит, то по номеру может выяснить, что он принадлежит некоей археологической экспедиции, которая ведет раскопки в этих местах. На следующий день мы видим туристическую машину, полную берберов, – самое обычное зрелище на местных дорогах. В дальнейшем… – Он пожал плечами. – Кто знает?

– Но куда мы едем?

Энди Питерс покачал головой.

– Спрашивать бесполезно. Мы всё узнаем.

Доктор Баррон, французский ученый, присоединился к и разговору.

– Да, – подтвердил он, – мы всё узнаем. Но мы не можем не спрашивать, ведь так? Это все наша западная кровь. Мы ни за что не скажем «на сегодня сойдет». У нас всегда «завтра, завтра»… Оставить позади «вчера» и мчаться в «завтра». Вот к чему мы стремимся.

– Вы хотите поторопить весь мир, не так ли, доктор? – спросил Питерс.

– Нужно столь многого добиться, – ответил доктор Баррон, – а жизнь так коротка. У человека должно быть больше времени. Больше времени, больше времени…

Он простер руки в страстном жесте. Питерс повернулся к Хилари.

– О каких четырех свободах говорят в вашей стране? Свобода от желаний, свобода от страха…

Француз оборвал его.

– Свобода от дураков, – желчно заявил он. – Вот чего я хочу. Вот что нужно мне для работы. Свобода от непрестанной экономии по мелочи! Свобода от всех назойливых ограничений, которые удушают мою работу!

– Вы бактериолог, не так ли, доктор Баррон?

– Да, я бактериолог. О, вы понятия не имеете, друг мой, до чего это фантастическая наука! Но для нее необходимо терпение, бесконечное терпение, многократные эксперименты – и деньги, много денег! У меня должно быть оборудование, ассистенты, материалы. Если дать вам все, о чем вы просите, можно добиться всего!

– А счастья? – спросила Хилари.

Он коротко улыбнулся, внезапно снова став похожим на обычного человека.

– О, мадам, вы женщина. Именно женщины всегда взыскуют счастья.

– И редко получают его? – уточнила Хилари.

Француз пожал плечами.

– Может быть.

– Счастье отдельных индивидуумов не имеет значения, – серьезно возразил Питерс, – должно быть счастье для всех, братство духа! Рабочие, свободные и единые, владеющие средствами производства, свободные от поджигателей войны, от жадных, ненасытных людей, которые все держат в своих руках. Наука должна принадлежать всем, а не той или другой власти, которая ревниво прячет эту науку под замок.

– Именно! – с уважением подхватил Эрикссон. – Ты прав. Ученые должны быть хозяевами. Они должны править и направлять. Они и только они – сверхлюди. Только сверхлюдей и следует брать в расчет. С рабами нужно обращаться хорошо, но они остаются рабами.

Хилари немного отошла от группы. Через минуту или две за ней последовал Питерс.

– Вы выглядите немного испуганной, – в шутку отметил он.

– Кажется, я действительно испугана. – Она коротко, почти беззвучно усмехнулась. – Конечно, то, что сказал доктор Баррон, – правда. Я всего лишь женщина. Я не ученый, я не провожу исследования, или хирургические операции, или опыты с бактериями. Полагаю, я не обладаю выдающимися умственными данными. Я, как и сказал доктор Баррон, ищу счастья – как любая другая глупая женщина.

– И что в этом плохого? – спросил Питерс.

– Ну, похоже, в этой компании я чувствую себя немного не в своей тарелке. Понимаете, я всего лишь женщина, которая стремится воссоединиться с мужем.

– Это вполне похвально, – сказал Питерс. – Вы представляете собой некую основу бытия.

– Очень мило с вашей стороны назвать это так.

– Но это правда. – Он добавил, понизив голос: – Вы очень привязаны к мужу?

– Будь это не так, оказалась бы я здесь?

– Полагаю, не оказались бы. Вы разделяете его взгляды? Я так понимаю, он коммунист?

Хилари уклонилась от прямого ответа:

– Кстати, о коммунистических взглядах: вам ничто в нашей маленькой группе не кажется любопытным?

– И что же это?

– Ну, хотя мы все следуем в один пункт назначения, взгляды у наших попутчиков, кажется, совершенно разные.

Питерс задумчиво промолвил:

– Ну… да. Вы точно подметили. Я не думал об этом, но, полагаю, вы правы.

– Мне кажется, – продолжила Хилари, – что у доктора Баррона вообще нет политических взглядов. Ему нужны деньги на эксперименты. Хельга Нидхайм говорит, как фашистка, а не как коммунистка. А Эрикссон…

– Что Эрикссон?

– Он меня пугает – мне кажется, его целеустремленность опасна. Он похож на безумного ученого из фильма.

– А я верю в Братство Людей, а вы – любящая жена, а наша миссис Келвин Бейкер… какое место вы отвели бы ей?

– Не знаю. Мне труднее отвести какое-либо место ей, чем всем остальным.

– О, я бы так не сказал. По-моему, здесь все просто.

– Что вы имеете в виду?

– Я бы сказал, что для нее роль играют только деньги. Она – просто хорошо оплачиваемый винтик в механизме.

– Она тоже пугает меня, – призналась Хилари.

– Почему? Чем таким она может напугать вас? В ней нет ничего от безумного ученого.

– Она пугает меня тем, что она такая обыкновенная. Понимаете, как любой другой человек. И тем не менее она замешана во все это.

Питерс мрачно сказал:

– Понимаете, партия относится к делу практично. Она нанимает для работы самых лучших людей.

– Но может ли быть лучшим для какой-либо работы человек, которому нужны только деньги? Не перебежит ли он на другую сторону?

– Это было бы очень рискованно, – тихо ответил Питерс. – Миссис Келвин Бейкер – очень хитрая женщина. Не думаю, что она пошла бы на такой риск.

Хилари неожиданно вздрогнула.

– Вам холодно?

– Да, здесь холодновато.

– Нужно двигаться, чтобы согреться.

Они начали расхаживать туда-сюда. Вдруг Питерс остановился и поднял с земли какой-то мелкий предмет.

– Вот, вы что-то уронили.

Хилари взяла у него то, что он ей протягивал.

– А, это жемчужина из моего колье. Я порвала его позавчера… нет, вчера. Мне уже кажется, что это было целую вечность назад.

– Надеюсь, это не настоящий жемчуг? Было бы жаль.

Хилари улыбнулась.

– Нет, конечно, нет. Декоративная бижутерия.

Питерс достал из кармана портсигар.

– Декоративная бижутерия, – произнес он, предлагая сигарету Хилари. – Какой термин!

– Это действительно звучит глупо, особенно здесь. – Она взяла сигарету. – Какой странный портсигар! Такой тяжелый…

– Это потому, что он сделан из свинца. Это военный сувенир – он изготовлен из осколка бомбы, которая не сумела разнести меня на кусочки.

– Значит… вы были на войне?

– Я был одним из засекреченных научных сотрудников, которые ковыряют разные штуки, чтобы проверить, не взорвутся ли они… Давайте не будем говорить о войне. Сосредоточимся на завтрашнем дне.

– Куда мы едем? – спросила Хилари. – Никто ничего мне не говорит. Мы…

Питерс оборвал ее:

– Строить предположения недопустимо. Вы едете, куда вам сказано, и делаете то, что вам сказано.

С неожиданной страстью Хилари заявила:

– Неужели вам нравится, когда вас заставляют, отдают приказы и лишают права сказать что-то по собственной воле?

– Я готов принять это, если оно необходимо. А оно необходимо. Мы должны построить Всеобщий Мир, Всеобщее Благо, Всеобщий Порядок.

– Возможно ли это? Можно ли этого достичь?

– Все что угодно лучше, чем беспорядок, в котором мы живем. Разве вы с этим не согласны?

На миг поддавшись усталости, одиночеству и странной красоте раннего утра, Хилари едва не разразилась страстным отрицанием. Она хотела сказать: «Почему вы порицаете мир, в котором мы живем? В нем есть хорошие люди. Разве беспорядок – не лучшая питательная среда для доброты и индивидуальности, чем мировой порядок, навязанный кем-то, мировой порядок, который может быть правильным сегодня и неправильным завтра? Я предпочту жить в мире добросердечных, пусть и несовершенных людей, чем в мире идеальных роботов, которые отказались от жалости, понимания и сочувствия».

Но она вовремя справилась с собой и вместо этого с должным умеренным восторгом согласилась:

– Вы, конечно же, правы. Я просто устала. Мы должны повиноваться и идти вперед.

Питерс усмехнулся.

– Так-то лучше.