Ворота лепрозория закрылись за путешественниками с металлическим лязгом. Этот звук отдался в сознании Хилари, словно ужасная финальная нота. Казалось, он возглашал: «Оставь надежду всяк сюда входящий…»[18]. «Это конец, – подумала женщина, – окончательный финал…» Отныне все пути к отступлению были отрезаны.

Теперь она была одна среди врагов, и через несколько минут ее, несомненно, ждали разоблачение и провал. Хилари предполагала, что подсознательно знала об этом с самого начала, но непобедимый оптимизм, свойственный человеческому духу, некая настойчивая вера в то, что человеческое «я» будет существовать вечно, не давал ей осознать этот факт. Помнится, в Касабланке она спросила у Джессопа: «Что случится, когда я доберусь до Тома Беттертона?» – и он мрачно ответил, что именно этот момент будет самым опасным. И добавил, что надеется на появление к тому моменту возможности защитить ее. Но сейчас Хилари понимала, что эти надежды не оправдались. Если «мисс Хетерингтон» была агентом, на которого и полагался Джессоп, то ее переиграли вчистую, так, что ей оставалось только признать свое поражение в Марракеше. Но в любом случае что бы смогла поделать мисс Хетерингтон?

Группа путешественников прибыла в место, откуда не возвращаются. Хилари играла со смертью – и проиграла. Но теперь она знала, что предсказания Джессопа оказались верными. Она больше не хотела умереть. Она хотела жить. Жажда жизни вернулась к ней в полной своей мощи. Хилари теперь думала о Найджеле и о могилке Бренды с грустью и горечью, но больше не ощущала того холодного безжизненного отчаяния, которое побуждало ее искать забвения в смерти. Она думала: «Я снова жива, я обрела здравый рассудок и целостность… но сейчас я словно крыса, попавшая в ловушку. Если бы только был какой-нибудь способ выбраться…»

Не то чтобы она не думала об этой проблеме. Думала, конечно же. Но ей, так или иначе, казалось, что едва она встретится с Беттертоном, выхода уже не будет… Беттертон, несомненно, скажет: «Но это не моя жена!» И это будет окончательным приговором. Направленные на нее взгляды… осознание того, что среди них находится шпионка…

И какое другое решение можно отыскать? А если, допустим, сделать ход первой? Предположим, прежде чем Том Беттертон успеет вымолвить хоть слово, она закричит: «Кто вы? Вы не мой муж!» Если она достаточно убедительно сможет сыграть негодование, потрясение, ужас – сможет ли это вызвать у них сомнения? Сомнения в том, действительно ли Беттертон тот, чье имя он носит, – или же это какой-то другой ученый, присланный, чтобы играть его роль? Другими словами, шпион. Но если они поверят в это, то Беттертона ждет наказание! «Но если Беттертон действительно предатель, – в изнеможении думала Хилари, чувствуя, как мысли мечутся в замкнутом кругу, – если он с готовностью продал им тайны своей страны, не будет ли это наказание для него справедливой мерой? Как же трудно оценивать чью-то лояльность – да и вообще давать оценку, людям ли, событиям ли…» В любом случае следовало попытаться это сделать – посеять сомнения.

Чувствуя головокружение, Хилари вновь обратила внимание на окружающую действительность. Мысли бились в голове неистово и яростно, словно загнанные в угол крысы. Но в то же время внешне она достаточно контролировала себя, чтобы играть свою роль.

Маленькую группу прибывших извне поприветствовал высокий красивый мужчина. Его вполне можно было назвать полиглотом, потому что к каждому обратился на его – или ее – родном языке.

– Enchanté de faire votre connaissance, mon cher docteur[19], – сказал он доктору Баррону и тут же повернулся к Хилари: – А, миссис Беттертон, мы очень рады приветствовать вас здесь. Боюсь, вам пришлось вынести долгое и малопонятное путешествие. Ваш муж в полном порядке и, конечно же, с нетерпением ждет вас.

Он сдержанно улыбнулся Хилари, но она заметила, что эта улыбка никак не затронула его холодные светлые глаза.

– Должно быть, вам не терпится встретиться с ним, – добавил встречающий.

Головокружение усилилось – Хилари казалось, что голоса окружающих то накатывают, то отдаляются, подобно морским волнам. Стоящий рядом с нею Энди Питерс поддержал ее под локоть.

– Вы, наверное, не знаете, – объяснил он встречающему, – что миссис Беттертон попала в авиакатастрофу под Касабланкой и получила черепно-мозговую травму. Это путешествие плохо сказалось на ее состоянии, точно так же, как и волнение перед встречей с мужем. Я бы посоветовал ей сейчас прилечь на некоторое время в затемненной комнате.

Хилари слышала теплоту в его голосе и ощущала силу поддерживающей ее руки. Она слегка пошатнулась. Было бы легко, невероятно легко, опуститься на колени, без сил рухнуть наземь… изобразить обморок – или состояние, близкое к обмороку. Пусть ее уложат на кровать в темной комнате – лишь бы ненадолго оттянуть миг разоблачения… Но Беттертон, несомненно, придет туда, как сделал бы любой муж. Он придет туда и склонится над постелью в полумраке, и при первом же звуке ее голоса, при первом же взгляде на ее лицо, едва его глаза привыкнут к темноте, он поймет, что она не Олив Беттертон.

Отвага вновь вернулась к Хилари. Женщина выпрямилась и вскинула голову. На лицо ее вернулись краски.

Если уж финал неизбежен, пусть это будет достойный финал! Она пойдет к Беттертону и, когда он отвергнет ее, попытается прибегнуть к последней лжи, бесстрашно и уверенно заявив: «Нет, конечно же, я не ваша жена. Ваша жена… мне очень жаль, это так ужасно… она умерла. Я была в больнице вместе с нею в миг ее смерти и обещала ей каким-либо образом найти вас и передать вам ее последние слова. Я хотела это сделать. Видите ли, я поддерживаю то, что вы сделали… все, что вы делаете. Я разделяю ваши политические взгляды. Я хочу помочь…»

Неубедительное, шаткое обоснование – слишком шаткое… К тому же, как объяснить такие неловкие моменты, как фальшивый паспорт и поддельный аккредитив? Да, но у некоторых сходит и более наглая ложь – если она высказана достаточно уверенно, если кому-то хватает силы воли настоять на своем… В любом случае нужно продолжать бороться. Хилари собралась с силами и осторожно отвела руку Питерса, поддерживавшую ее.

– О нет, я должна увидеть Тома, – заявила она. – Я должна пойти к нему… сейчас, немедленно… прошу вас.

Высокий человек отнесся к этому желанию с пониманием и сочувствием, хотя взгляд его светлых глаз оставался холодным и пристальным.

– Конечно, конечно, миссис Беттертон. Я вполне понимаю ваши чувства… А вот и мисс Дженсон.

К ним подошла худощавая девушка в очках.

– Мисс Дженсон, позвольте представить вам миссис Беттертон, фройляйн Нидхайм, доктора Баррона, мистера Питерса и доктора Эрикссона. Проводите их в регистратуру, хорошо? И пусть им принесут чего-нибудь выпить. Я буду через несколько минут, только провожу миссис Беттертон к ее мужу и снова присоединюсь к вам.

Он вновь повернулся к Хилари, приглашая:

– Следуйте за мной, миссис Беттертон.

Он зашагал вперед, она поторопилась за ним. У поворота коридора она в последний раз оглянулась через плечо. Энди Питерс все еще смотрел ей вслед. Он выглядел слегка озадаченным и огорченным – на миг ей показалось, что он хотел пойти вместе с ней. «Должно быть, он понимает, что что-то не так, – подумала Хилари, – поймал это ощущение, идущее от меня, но не знает, чем оно вызвано. Быть может, я в последний раз вижу его». Эта мысль заставила ее вздрогнуть, как от холода.

И, поворачивая за угол вслед за своим проводником, Хилари вскинула руку и помахала на прощание…

Высокий человек радостным тоном пояснял:

– Сюда, пожалуйста, миссис Беттертон. Боюсь, сначала вы будете путаться в наших зданиях, здесь так много коридоров, и все они похожи один на другой.

«Это как сон, – думала Хилари, – сон о стерильных белых коридорах, по которым ты будешь бродить вечно, идя вперед, поворачивая, но никогда не находя выхода…»

– Я и не представляла, что это будет больница, – сказала она.

– Конечно же, нет. Вы и не могли представлять подобного, с чего бы? – В его голосе прозвучала едва заметная нотка садистского удовольствия. Вы, так сказать, летели вслепую… Кстати, меня зовут ван Хейдем, Пал ван Хейдем.

– Все это немного странно – и довольно страшно, – продолжала Хилари. – Прокаженные…

– Да-да, конечно. Зрелищно – и обычно весьма неожиданно. Новичков это тревожит. Но вы привыкнете к этому – о да, со временем вы к этому привыкнете. – Он обронил короткий смешок. – Я сам всегда считал, что это отличная шутка.

Неожиданно он остановился.

– На один пролет вверх по лестнице. Не спешите. Успокойтесь. Теперь уже недалеко.

Недалеко… совсем недалеко… так много ступеней к смерти… Вверх, вверх – высокие ступени, выше, чем на европейских лестницах. И еще один стерильно-чистый коридор, где ван Хейдем останавливается у двери. Он постучал, подождал, потом открыл дверь.

– А, Беттертон, вот и мы. Встречайте свою жену!

Он отступил вбок, сделав легкий приглашающий жест рукой. Хилари вошла в комнату. Не отступать. Не сжиматься. Поднять голову. Вперед, навстречу судьбе.

Стоящий у окна вполоборота мужчина был почти пугающе красив. Хилари отметила эту невероятную красоту почти с изумлением. Он не соответствовал ее представлениям о Томе Беттертоне. И несомненно, фотографии, которые ей показывали, ни в коей мере не передавали…

Именно это ощущение удивления и смятения подтолкнуло ее прибегнуть к отчаянной уловке, которая первой пришла ей в голову.

Хилари рванулась вперед, потом отпрянула. Вскрикнула испуганным, полным потрясения голосом:

– Но… это не Том! Это не мой муж…

Она сама чувствовала, что сделала все как надо. Драматично, но не сверх меры. Женщина с удивлением обернулась на ван Хейдема, как бы задавая ему безмолвный вопрос. И тут Том Беттертон рассмеялся – тихим, довольным, почти победным смехом.

– Неплохо, а, ван Хейдем? – сказал он. – Если даже моя жена меня не узнаёт!

В четыре быстрых шага он пересек комнату и крепко сжал Хилари в объятиях.

– Олив, милая, конечно же, ты меня знаешь. Я всё тот же Том, даже если у меня теперь другое лицо, чем прежде. – Он прижался щекой к ее щеке, его губы оказались возле уха Хилари, и она уловила едва различимый шепот: – Играйте дальше. Ради бога, здесь опасно.

На миг он отпустил ее, потом снова притянул к себе.

– Любимая! Как будто годы прошли – целые годы… Но ты наконец-то со мной!

Хилари почувствовала, как он надавливает пальцами ей на спину, чуть ниже лопаток, отчаянно, без слов предупреждая все о том же.

Только через пару секунд он разжал объятия, чуть отстранил Хилари от себя и заглянул ей в лицо.

– Я все еще не могу в это поверить до конца, – промолвил он и тихо, радостно засмеялся. – Но теперь-то ты узнаёшь меня, верно?

Он пристально смотрел ей в глаза, и в его взоре горело все то же предупреждение об опасности. Хилари все еще не понимала этого – не могла понять. Но это было подобно небесному чуду, и она продолжила играть свою роль.

– Том! – выговорила Хилари, и мысленно одобрила себя, слыша, как прерывается голос. – О, Том… но как…

– Пластическая хирургия! Здесь доктор Герц из Вены, он творит чудеса с живым материалом… Только не говори, что будешь скучать по моему сломанному носу!

Он снова поцеловал ее – на этот раз мимолетно, спокойно, затем повернулся к ван Хейдему с легкой извиняющейся улыбкой.

– Извините нас за такую эмоциональность, ван Хейдем.

– Ничего, это вполне естественно, – добродушно отозвался голландец.

– Мы так долго не виделись, – сказала Хилари, – и я… – Она слегка пошатнулась. – Я… можно я сяду?

Беттертон поспешно усадил ее в кресло.

– Конечно, дорогая, тебе ведь столько пришлось перенести. Это пугающее путешествие и крушение самолета… Боже, какое чудо, что ты спаслась!

Итак, у них есть сообщение с внешним миром. Они знают о катастрофе.

– У меня после этого ужасный туман в голове, – пожаловалась Хилари со слабой извиняющейся улыбкой. – Я что-то забываю, что-то путаю, иногда ужасно болит голова… А тут еще оказалось, что ты выглядишь другим, совершенно не знакомым мне человеком! Я совсем запуталась. Надеюсь, я не буду для тебя обузой.

– Обузой? Ты? Ни за что. Тебе просто надо немного привыкнуть, вот и всё. Теперь у тебя будет время – много времени.

Ван Хейдем тихонько направился к двери.

– Сейчас я вас покину, – сказал он. – Через некоторое время отведите жену в регистратуру, хорошо, Беттертон? А сейчас вам наверняка хочется остаться наедине.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Беттертон немедленно опустился на колени рядом с Хилари и уткнулся лицом ей в плечо.

– Дорогая, любимая, – пробормотал он.

И снова она почувствовала предупреждающее нажатие его пальцев. Шепот, такой тихий, что она едва могла его расслышать, был быстрым и настойчивым.

– Не выходите из роли. Здесь может быть микрофон… кто знает?

Конечно же, микрофон мог здесь быть. Никто не знает… Страх, беспокойство, неуверенность, опасность, вечная опасность – Хилари чувствовала это в воздухе. Томас Беттертон откинулся назад, присев на пятки.

– Так чудесно видеть тебя, – нежно произнес он. – И все же это как сон, понимаешь? Как будто не наяву. Ты это тоже чувствуешь?

– Да, именно так – как сон… Оказаться наконец-то здесь, с тобой… Так не бывает, Том.

Хилари положила руки ему на плечи и посмотрела на него долгим взглядом, едва заметно улыбаясь. Если здесь есть микрофон, то может быть и потайной глазок.

Она холодно и спокойно оценивала то, что видела. Перед нею был нервный красивый мужчина лет тридцати с небольшим, чрезвычайно испуганный, почти дошедший до предела, – мужчина, который, как предполагалось, прибыл сюда исполненный самых радужных надежд, а теперь превратился вот в это…

Теперь, одолев первое препятствие, Хилари ощущала странную радость от того, что ей приходилось играть роль. Она должна быть Олив Беттертон. Действовать так, как действовала бы Олив, чувствовать то, что чувствовала бы Олив. Окружающее было столь нереальным, что это казалось вполне естественным. Женщина по имени Хилари Крэйвен погибла при крушении самолета. Отныне она не должна даже вспоминать о ней. Вместо этого Хилари обновила в памяти все уроки, заученные ею так тщательно.

– Фербэнк… мне кажется, это было так давно, – произнесла она. – У Усинки – ты помнишь нашу кошку? – так вот, у нее родились котята, почти сразу, как ты исчез. Так много всего случилось, всяких повседневных мелочей, о которых ты и не знаешь… Это кажется таким странным!

– Знаю. Это разрыв с прежней жизнью и начало новой.

– И… с тобою все в порядке? Ты доволен?

Непременный женский вопрос, который задала бы любая жена.

– Все прекрасно. – Беттертон расправил плечи и поднял голову. Несчастные, испуганные глаза на довольном улыбающемся лице выглядели неуместно. – Любое оборудование, никаких ограничений в расходах. Идеальные условия для работы. А как все организовано! Просто невероятно.

– О, я в этом уверена. Мое путешествие… ты проделал такой же путь?

– Об этом здесь не говорят. Я не хочу тебя пугать, дорогая, но… понимаешь, тебе еще предстоит всё узнать.

– А прокаженные? Это действительно лепрозорий?

– О да, абсолютно подлинный. Команда медиков проводит кропотливую работу над исследованиями в этом направлении. Но он существует как бы отдельно. Пусть это тебя не тревожит. Это просто… хитрая маскировка.

– Понимаю. – Хилари осмотрелась по сторонам. – Это наша квартира?

– Да. Гостиная, вон там ванная, с другой стороны от нее – спальня. Пойдем, я тебе покажу…

Она встала и направилась вслед за ним через оборудованную всеми современными удобствами ванную комнату в обширную спальню. Две кровати, большие встроенные шкафы, трюмо и книжные полки. Хилари заглянула в один из шкафчиков и со смехом отметила:

– Я даже не знаю, что мне туда класть. У меня с собою только то, что на мне надето.

– А, ты об этом!.. Ты можешь позволить себе все, что угодно. Здесь есть ателье мод, можно приобрести любые аксессуары, косметику, что захочешь… Всё по высшему разряду. На территории Объекта есть все необходимое. Нет необходимости выходить за его пределы.

Он произнес эти слова небрежно, но чуткий слух Хилари уловил отчаяние, скрытое за этими словами.

«Нет необходимости выходить за пределы. Нет шанса когда-либо выйти за эти пределы. Оставь надежду всяк сюда входящий… Хорошо оборудованная клетка! – думала она. – Устроено ли это ради того, чтобы все эти люди, такие разные, отказались от своих стран, от своей верности, от своей повседневной жизни? Доктор Баррон, Энди Питерс, молодой Эрикссон с мечтательным лицом, высокомерная Хельга Нидхайм… Знают ли они, что найдут здесь? Будут ли довольны этим? Будет ли это то, чего они хотели? Лучше не задавать слишком много вопросов… на тот случай, если кто-нибудь подслушивает».

Действительно ли кто-то подслушивал? Велась ли за ними слежка? Том Беттертон явно считал, что это так. Но был ли он прав в своих предположениях? Или это просто нервы, истерика? Беттертон вот-вот может сломаться, решила Хилари.

«Да, – мрачно подумала она, – и ты, моя девочка, через шесть месяцев можешь скатиться к тому же…» Она гадала, каково всем этим людям жить вот так.

– Ты не хочешь прилечь ненадолго, отдохнуть? – спросил ее «муж».

– Нет… – Она помедлила. – Нет, кажется, не хочу.

– Тогда, наверное, тебе следует пройти со мной в регистратуру.

– Что такое регистратура?

– Все прибывшие проходят через процедуру регистрации. О тебе составляют полную запись. Состояние здоровья, состояние зубов, кровяное давление, группа крови, психологические реакции, вкусы, антипатии, аллергии, склонности, предпочтения…

– Звучит очень по-армейски – или, следует сказать, по-медицински?

– И то и другое, – согласился Том Беттертон. – То и другое верно. Это весьма солидная организация.

– Так об этом и говорят, – заметила Хилари. – Я имею в виду, о том, что за «железным занавесом» все тщательно спланировано.

Она пыталась вложить в свои слова достаточно восхищения. В конце концов Олив Беттертон предположительно была на стороне партии, хотя – в формальном смысле – и не состояла в ней. Беттертон уклончиво ответил:

– Тебе еще многое предстоит понять, – и быстро добавил: – Лучше не пытаться узнать все сразу.

Он снова поцеловал ее: странным, с виду нежным и даже страстным поцелуем, который на самом деле был холодным как лед, – и прошептал ей на ухо:

– Продолжайте в том же духе. – А потом сказал вслух: – А теперь спустимся в регистратуру.