В Гуляйполе их встречали толпы, в основном старики и бабы.

Махно ехал на коне, низко опустив голову. Рядом с ним бежали матери Василя и Петра.

– Батько, де мий Васыль?

– Куды див Петра, Нестор Иванович?

Из толпы выкрикивали и другие имена. По мрачному виду махновцев они догадывались, что хлопцы уже никогда не вернутся.

– Нестор, зараза! Куды див мого сына? – не отставала, цеплялась за стремя мать Василя. – Тилькы шеснадцать год йому! Нестор! Погубытель!

Уже не батько он для них. Просто Нестор. Каторжник. Палач…

Махно неожиданно огрызнулся:

– А ты его шо, воевать посылала? Ты за добром его посылала! Грабить! Я помню… Кто не грабил, тот живой!

И в самом деле, кого-то обнимали, целовали. Возгласы. Плач, слезы, смех…

Махно проехал через Гуляйполе, не остановился ни возле своей хаты, ни возле управы. Скорее вон! За ним тянулось его поредевшее войско. Самые стойкие, самые надежные хлопцы…

Дальше, за окраинными хатами – степь, покрытая белым пухом. Воздух, воля!

Остановились на окраине села в полуразрушенной усадьбе пана Данилевского. Здесь еще жил кое-кто из челяди и из бывших коммунаров. Многие окна были забиты досками. Из труб во флигелях тянулись дымки.

Лошадей завели в конюшни, они хрумкали сеном.

А в полуобгоревшем зале Нестор собрал людей. Черногвардейцы и более молодые, те, кто был предан Махно, смалили цыгарки, люльки. Ждали, что скажет батько. Здесь же сидели бывший петлюровский пушкарь Павло Тимошенко и два его унтера.

Батько молча глядел в стол. Было о чем поразмыслить. Наконец он встал, и все стихли. Даже погасили цыгарки о подошвы сапог.

– Вот шо, хлопцы! – сказал Нестор. – Вывел я вас в Катеринослав за оружием и революционной славой. Оружия не добыли, а славу в Днепре утопили… Пушки, пулеметы – то все наживное. Людей потеряли несчетно – от беда! И все это – моя вина. Моя! – Он обвел всех взглядом обреченного, затравленного зверя. – И поэтому… ухожу я од вас в отставку. Снимаю с себя высоке звание батька. И прошу прощения, шо оказался негодным вам командиром… И все. И нечего мне вам больше сказать…

Он сел. Наступила тишина. Затем все взорвались шумом, криками.

– Батько, ты шо? Як мы без тебе?

– Бувае! Шо зробыш!

– Не вини себя! Ты нам батько, мы твои дети!

– Нельзя так, батько! Бувае мороз, а бувае й жарко…

Махно, не обращая внимания на крики, снял с себя «венгерку», с треском сорвал рубаху…

А шум продолжался. Многие навзрыд плакали.

Хоть и двадцатый век на дворе – а козаки. Потомки запорожцев. Большие дети! Убить, жизнь отдать, украсть, подарить, поцеловать, ударить – все эти понятия для них как снег в одном накатанном коме. Едины.

– Пиду спать! – Нестор забрал под мышку свою одежду, шапку, пошел к выходу из зала. У двери остановился, повернулся: – Решение не поменяю. Так шо вы, хлопцы, думайте, кого поставить. Я – всього-навсього только Махно. Песчинка в море. А революция и анархия – это самое главное!

Он лежал под кожушком в «своей» комнатке с огромным зеркалом, что так нравилось Насте. Было о чем подумать и что вспомнить. Правда, зеркало треснуло. И было холодно.

Изредка его рука тянулась к штофу. Булькала жидкость…

В комнату осторожно заглянул Юрко:

– Може, чого треба, батько? Закусыть? Огирка, може, соленого?

– Я сплю, Юрко!

Но он не спал. Смотрел в потолок. Там он увидел крюк, к которому когда-то была привязана колыбелька Вадима.

В комнату просунул голову Лепетченко:

– Батько, ну шо ты удумав? Куды ты пидешь?

– До брата твого… Ивана… – пьяным голосом ответил ему Махно.

– Так вин в монастыри.

– От… В монастырь и подамся.

А в коридоре, в зале – всюду сидели хлопцы. Ждали. Невесть чего ждали.

Юрко тихонько вышел из комнаты.

– Ну шо там? Як? – полюбопытствовали хлопцы.

– Спыть… Третий день спыть…

– Хай… Може, трохи заспокоиться душа…

У кровати возле Нестора валялись три пустых штофа, опрокинутая чарка. Там же, на полу, стояли тарелки с огурцами, хлебом и с салом. А он то ли спал, то ли лежал с закрытыми глазами.

В зале тем временем тихо размышлял приблудный артиллерист Павло Тимошенко:

– Ну шо такого случилось? Ну, надавали по шиям. Так станем умнишыми! А шо, козаков не били? Ще й як! У Берестечка сколько козаков полягло. Тысячи! И кого роздолбали? Самого Богдана Хмельницького! И шо? Смахнул с себя Богдан стыдобищу, як собака воду, – и через год наголову розгромыв ляхов под Батогом… И Нестор Ивановыч отоспиться… одумаеться…

– Якый ты умный, – сказал Лепетченко. – Ты батьку це росскажи!

– Ага! Зайди до нього! – отозвался и Щусь. – Задом наперед выйдешь… Слухай, Павло, ты ж офицер, хоч и поганенький, петлюровский. Може, пойдешь до нас начальником штаба? Чубенко, я вижу, не тянет. А без штаба, сам знаешь, нема армии.

– А командовать хто будет?

– Найдуться люди, – уклончиво ответил Федос. – А хоть бы и я! Если, конечно, Нестор откажется. Пивгода в плавнях с хлопцами просидел. Не пропали. Так шо опыт имееться.

– Не, Федос, в твою армию я не запишусь, ты извини. У тебя голова со сбитым прицелом. Рвешься командувать, а того не понимаешь, шо тебе этого не дано. Какой из тебя гальванометрист – не знаю, а командир с тебя негодящий. Суеты много, а толку чуть.

– Но-но, полегше на поворотах! – обиделся Щусь. – Полный назад, потому шо…

– Да ты не серчай на меня, Федос. Я ж для твоей пользы. Командиром может быть человек образованный и с особым, командирским, талантом. Также и начальником штаба. А я сам из фейерверкеров. Война научила целить и все такое… а штаб – наука умственна, это мозг армии. А у меня шо? – Он постучал себя по коротко стриженной голове. – «Трубка, целик, ориентир…» И все!

Галдели хлопцы, беседовали. Сочувственно встречали Юрка, который время от времени отлучался, чтоб заглянуть к батьке.

– Ну як там, Юрко?

Он только отрицательно качал головой.

В сопровождении двух «оруженосцев» в зале усадьбы появилась Маруся Никифорова.

– Ну шо, мужики, сидите, як общипанные гуси? Голгочете?

– Маруська! Живая! – удивился Лепетченко. – А мы думали, ты уже в Днепре!

– Выскочила!..

– От вона! – указал пальцем на Марусю Лашкевич, как будто узрел в анархистке облик Жанны д’Арк. – От хто пиде до батька. Вси бояться, а вона сможе!

– Известно, де мужик силой, там баба хитростью! – оскалил зубы Щусь.

– Выручай, Маруся!

Она тяжело, по-мужски, уселась в кресло, которое любезно освободил для нее Лашкевич. Поправила сползшие на живот револьвер и гранаты:

– Ну шо там з батьком? Рассказуйте!

Вечером в дверь комнаты Нестора кто-то негромко постучал. Нестор глядел в потолок, на стук не отозвался.

Дверь открылась, и в комнату решительно вошла Маруся, неся перед собой сковороду с дымящейся жареной картошкой. Юрко, шмыгнув следом, поставил на стол жбан с рассолом, торопливо подобрал тарелки с закуской, ногой затолкал под кровать опорожненные штофы. Маруся ударом сильной руки распахнула окно. Махно спокойно следил за ней, ничему не удивляясь.

Анархистка, страх и гордость Новороссии, налила рассол в глиняную чашку.

– Выпей, батько, рассолу. И ешь! Пока картопля горяча! На сале, с цыбулькою!

– Все-таки утекла од Самокиша? – приподнялся на локте Нестор.

– А ты шо, поминки по мне справляешь? Не выходишь до людей… Шо у тебя за печаль?

Нестор не обращал внимания на ее слова:

– Ну, а як же дамске белье? Бросила добро?

– Еще чего! Вот!..

Она приподняла край длинной балахонистой юбки, и у самых голенищ выглянуло кружево длинных дамских панталон а-ля мадам де Рекамье.

– Все на мне. Четыре пары. Больше не натянула…

Махно не выдержал, тихо засмеялся.

– Слухай, батько! – Она подсела к Нестору на край кровати. – Плохо дело. С Ростова офицерье и казаки сюда идут, в Мелитополи колонисты кучкуются, а с Харькова большевики выступили, Красна армия. А шо оны с собой несуть, сам черт не пойме. Одно известно, анархистов нихто из них не любит… Батько, ешь картошку и пиднимайся! Не отдавай Гуляйпольщину на растерзание!.. Отдохнул – и все! И хватит!

Нестор, склонившись над сковородой, взял в руки деревянную ложку, стал есть. Запивал рассолом. Вытирал рукой капли жира с заросшего щетиной подбородка.

Маруся жалостливо смотрела на него. Ждала.

– Народу прийшло до тебя – тьма. А ты… Ну, дали трохи по морде. Так шо? Батько детей не бросает, Нестор! Люди на тебе надеются.

Нестор молча ел. И лишь когда подчистил сковороду, поднял глаза на Марусю.

– Добре, – сказал он со вздохом. – Скажи Юрку, пусть принесет горячей воды. И бритву…