Не только Нестору Махно трудно было разобраться в клубке политических противоречий и хитросплетений, которые представляла собой Украина. Революции подготавливают умы, а далее властвуют страсти. Тут любой человек запутается. Дирижеров зачастую хватает только на прелюдию, а далее «играют все!».

В собственно России было проще. Большевики отгородились от грозных немцев Брестской капитуляцией: а как еще назвать этот «мир», за который пришлось отдать сотни пудов золота и огромные земли, в том числе нефтеносный Каспий? Кремль принялся укреплять свою власть жесточайшими мерами. Никто не мог помешать. Бывшие союзники вели тяжелейшие бои с получившей подпитку Германией. В свое время Антанта сделала многое, чтобы втянуть неподготовленную Россию в войну, и теперь платила по счетам.

В России все определял «гений и злодей» в одном лице: Ленин. «Всех задавиша…»

На Украине такого вождя не было. Перед потрясенными жителями Малороссии и Новороссии мелькал красочный и пугающий калейдоскоп лиц, правительств, партий, течений. Украина вступила на путь Польши, которая, некогда сильнейшее государство, стала жертвой шляхетской демократии, борьбы всех со всеми, и потеряла независимость.

Центральная рада, которая возникла сразу после Февральской революции семнадцатого года, состояла в основном из социал-демократов и социал-революционеров (эсеров) и насчитывала аж… 815 человек! Огромный террариум несогласных друг с другом политических деятелей с большими амбициями.

Естественно, из этой большой, недееспособной выделилась Малая рада. Обе Рады возглавил профессор, доктор наук, историк Михаил Грушевский, который был вынужден совершить неожиданный политический кульбит, перепрыгнув с позиции конституционного демократа на площадку социалистов-революционеров. При Радах существовал Генеральный секретариат, исполнительный орган, что-то вроде правительства, которым ведал писатель и социал-демократ Владимир Винниченко. Первый генсек на российском пространстве…

Военными делами занимался деятельный, но малоизвестный человек, учившийся в духовной семинарии, но не окончивший ее. Сплошные ассоциации… Звали человека Симон Петлюра.

Поначалу, несмотря на бесконечные распри, Малая рада склонялась к союзу с Россией Керенского на условиях федерации. По мере того как «петроградский юрист» доказывал – и доказал! – свою беспомощность, усиливалась идея самостоятельности Украины. Приход к власти большевиков с их целями и методами заставил большинство членов Рады перейти к мысли о независимости. Правда, споры внутри Рады продолжались. Винниченко считали пробольшевистским, а Грушевского проавстрийским. Видимо, каждый из киевских авторитетов, как и триста лет назад гетман Хмельницкий, искал, к кому же все-таки прислониться. Оказаться вдруг одному – тяжелая доля.

На Украине все же был хозяин – кровавый хаос. Эсеры пообещали помещичьи и кулаческие земли крестьянам, заводы – рабочим, но механизма для такого передела собственности не создали. Местные батьки, атаманы, анархисты, эсеры, большевики и просто различные авантюристы создавали свои маленькие республики, и всяк на свой лад решал эти проблемы. Никто при этом не мог или не хотел справиться с бандитизмом и грабежами. На Черноморском побережье всем распоряжались матросы, склонные к анархизму.

Однако Петлюра, в отличие от ученых-теоретиков, профессоров и писателей, действовал активно и провозгласил процесс «украинизации» армии, то есть тех частей русской армии, которые оказались на Украине. А их было немало. Им необходимо было только переприсягнуть, выучить азы украинского языка – и карьера была обеспечена. Многие пошли на это, что давало не только достаток, но и спасало от самосуда толпы.

Эти действия Петлюры не могли не оказать влияние на общую политическую обстановку. В ноябре семнадцатого Рада в своем третьем универсале (манифесте) объявила о создании Украинской народной республики (УНР) в составе России, но уже через два месяца в четвертом универсале провозгласила УНР независимой державой. А чего же было ожидать, если чуть ранее написанный Лениным ультиматум от имени правительства РСФСР разоблачал Раду как оплот буржуазии и контрреволюции. Так называемый Первый Всеукраинский съезд Советов, состоявшийся перед новым, 1918-м годом в Харькове, ставшем «красной столицей» Украины, объявил Раду вне закона. Таким образом, Раду просто вытолкали из Советской России.

Чехарда! Было от чего закружиться голове человека, проживавшего на Украине. Методы большевиков были топорными. Но топор – вещь убедительная, особенно в сочетании с плахой. 24 января Рада провозгласила независимость, а 26-го Киев уже был занят войсками так называемого Южного (красного) фронта, наступавшего от Одессы. Эсеровская Рада успела удрать в Житомир, а потом, от греха подальше, в затерявшееся в лесах местечко Сарны.

Главнокомандующим Южным фронтом (по крайней мере, он сам так себя называл) был… эсер, некто Михайло Муравьев, бывший подполковник, который всячески подчеркивал, что происходит из простых нижегородских крестьян. Двадцать лет назад он «с успехами» закончил юнкерское училище, неплохо воевал на Русско-японской и на Великой войне, был отмечен наградами. В октябре семнадцатого он предложил свои услуги большевикам, был назначен начальником обороны Петрограда и командовал войсками, подавившими жалкий «мятеж» Керенского и Краснова, скорее пропагандистское изобретение, чем реальное военное выступление.

Услуги и «военный талант» Муравьева большевики оценили высоко. Через два месяца бывший подполковник уже командовал фронтом: правда, на бумаге этого фронта еще не существовало. Загадка: фронт де-факто, не де-юре.

Трудно сказать, каковы были подлинные военные способности главкома, но несомненно, что он являл собой великолепный материал для науки психопатологии. Незадолго до занятия Киева Муравьев руководил массовым истреблением офицеров в Одессе. Надо сказать, украинские города на Правобережье были заполнены офицерами бывшего Юго-Западного (Брусиловского) фронта русской армии, достаточно успешно действовавшего во время Великой войны. В Москве считали, что такое количество офицеров таит опасность для советской власти. В Одессе Муравьев проявил небывалую изобретательность в способах мучений и казней. Главком не просто уничтожал «военную косточку», он наслаждался процессом. Классовая вражда тут была ни при чем, тем более что большинство «царских командиров» получило свои звездочки на погоны во время Великой войны и к дворянству не принадлежало.

Не будем описывать, как убивали людей, оставим это для учебника психиатрии. Благодатное времечко для садистов! Все можно было списать на «классовую ненависть».

В Киеве Муравьев дал Петлюре наглядный урок, как надо поступать с теми, кто может представлять (а может и не представлять) угрозу для режима. Еще в первые месяцы «незалежности» Симон Васильевич выделил офицеров, не пожелавших переприсягать и украинизироваться: при регистрации он выдал им так называемые красные билеты, в сущности карточки неблагонадежности, ограничивавшие их обладателей в правах.

Муравьев, захватив при бегстве Петлюры из Киева эти списки и адреса краснобилетчиков, взялся за аресты и казни. Лобное место он не изобретал. Удаленный Бабий Яр ему был не нужен. Перед красивейшим зданием Киева, дворцом императрицы Марии Федоровны, вдовы Александра Третьего, где, естественно, главком расположил свой штаб и личные апартаменты, находилась большая площадка с запущенным уже розарием. Там и казнили. Рубили изобретательно и вычурно. В войсках Муравьева нашлось немало уголовников, садистов, психопатов. Отличились и матросики-анархисты. Из окон своей спальни или из кабинета красный властитель Киева мог наблюдать все действо.

…Сейчас во дворце заседает нынешняя украинская Рада. Здание отреставрировано. На площадке – клумбы с цветами. Пышно цветут розы. Земля, видно, хорошо удобрена. К сожалению, нет здесь и подобия памятника невинно замученным. «Кровь текла по площадке, как во время дождя», – вспоминали невольные свидетели. Булгаков, хорошо знавший Киев тех лет, писал: «…Выйдут пышные всходы… и от крови не останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать ее не будет… Никто».

По сведениям украинского Красного Креста, на площадке было зверски убито от трех до шести тысяч русских офицеров. Точнее подсчитать было невозможно. Если с чисто военной точки зрения, это командный состав не менее десяти дивизий. А с человеческой – это горе тысяч и тысяч семей.

Муравьев не щадил даже военных врачей. Заодно перебил энное число «буржуев» и студентов призывного возраста – потенциальных офицеров. И собратьев-эсеров не щадил.

По всей Украине под разными знаменами, с чуть меньшим размахом, действовали десятки и сотни таких Муравьевых. Так что жестокость Нестора Махно – это едва ли не «детские шалости». Воспринимать гуляйпольского анархиста как изверга можно лишь в том случае, если заретушировать на моментальном снимке Истории обступающие его другие, куда более зловещие фигуры.

В апреле восемнадцатого в Москве Михаил Муравьев был арестован за ряд злоупотреблений, в том числе за излишнюю жестокость и повышенный интерес к красивым дворяночкам, которые отбирались для развлечения штаба.

Ленин и Троцкий освободили Муравьева как нужного для революции человека и назначили его… командующим важнейшим в то время Восточным фронтом. Но Муравьев, переоценив себя как нового Бонапарта, поднял мятеж против своих покровителей и был убит якобы при вооруженном сопротивлении во время ареста. По некоторым сведениям, застрелил Муравьева лично командарм Михаил Тухачевский, тоже безусловно авантюрист не без садистских наклонностей, но более умный и осторожный, циник.

В общем, истории Украины и России переплетались, ни за что не желая разъединяться, а потоки крови только скрепляли этот союз. Центральная рада, не в силах справиться с большевизмом и анархизмом, позвала на помощь войска Германии и Австро-Венгрии. Одновременно московское правительство подписало Брестский мир и тем самым тоже как бы пригласило вчерашних врагов прийти на Украину. Одни хотели защитить свой режим, другие – свой. Но итог был один. До сих пор спорят, кто же первый позвал кошку понянчить мышонка…

Утвердившись в городах, оккупанты стали грабить села. Для того и пришли. Это вызвало общую ненависть, прежде всего крестьян. При этом помещики, землевладельцы и офицеры, получившие от кайзера и гетмана, как бы сказали сейчас, крышу, и без того не навидимые «простыми людьми», теперь, в случае перемен, могли стать жертвами самого страшного «народного террора» как союзники оккупантов и защитники «панства». Что вскоре и произошло.

Вернувшись в Киев вместе с немцами, Рада радовалась недолго. Оккупантам не нужно было беспомощное правительство, избравшее своим лозунгом «либерализацию и демократизацию». Тем более что во главе Генсекретариата, преобразованного в Совмин, вместо обвиненного в большевизме Винниченко стал… студент третьего курса Василь Голубович, социалист-революционер с весьма радикальными взглядами и неуравновешенным характером.

Самым заметным поступком нового председателя правительства стало то, что он при помощи министра внутренних дел (!) в ковбойском духе похитил миллионера и банкира по фамилии Добрый. Тем самым он якобы протестовал, во-первых, против возвращения крупной буржуазии, а во-вторых, желая досадить оккупантам за то, что они отменили его эсеровский Универсал о социализации земли, то есть о переходе земли из частной собственности в общенародное достояние.

Преступление раскрыли. Немцы, воспитанные на логике Канта и Гегеля, не могли понять, в чем связь между таинственным похищением банкира и требованием социализации земли. Они не знали украинской поговорки: «В огороде бузина, а в Киеве…»

Голубовича, хоть и был он премьером и руководителем якобы независимой Украины, все же судили. Правда, после того как «на съезде хлеборобов» гетманом Украины был избран Павло Скоропадский, генерал-лейтенант, праправнук гетмана Ивана Скоропадского, сподвижника Петра Первого. Павло хоть и был объявлен оппозицией ставленником немцев, все же совсем недавно воевал с ними, причем храбро, и даже заслужил Георгиевский крест. При Раде он «украинизировался», но, став гетманом, провозгласил федерацию Украины с Россией – только не большевистской.

Бывший глава бывшей республики студент Голубович на суде закатил истерику, разрыдался и заявил, что «больше не будет». Его отпустили с миром.

А хлеборобы, настоящие, от сохи, гетмана не признали. Видно, не тех хлеборобов пригласили на выборы. Причина в том, что Скоропадский обязал селян вернуть латифундистам и кулакам землю, скот, инвентарь, рассчитаться за причиненный ущерб и, кроме того, выплачивать оккупантам репарации и поставлять на нужды Германии мясо, молоко, хлеб…

Селяне, уже узнавшие вкус земли и запах горящих усадеб, стали резать гетманскую варту, помещиков и офицеров, кому бы последние ни служили. Махно поначалу был лишь одним из многих…

Полная потеря гетманской власти на селе и поражение Австро-Венгрии и Германии привели к тому, что Петлюра, верховный атаман многочисленных кошей, куреней и дивизий, тоже пошел на Киев. В декабре восемнадцатого он окружил и взял брошенный немцами Киев. Сопротивлялись лишь разрозненные офицерские и юнкерские отряды. Ясновельможный гетман Скоропадский не успел организовать армию защитников. Киевская варфоломеевская эпопея, начатая еще недоброй памяти «большевиком» Муравьевым, продолжилась с невиданным размахом и жестокостью. Гайдамацко-казацкие настроения петлюровской армии помножились на крестьянское стремление люто расправиться с теми, кто, по их мнению, поддержал «панов».

Эпопея невиданных казней в Киеве не знает себе равных в истории. Об этом оставлены сотни свидетельств очевидцев. Мария Нестерович вспоминает: «Всю ночь возили эти трупы. Такого ужаса я не видела даже у большевиков. Видела больше, много трупов, но таких умученных не было».

Подобное происходило во многих городах и местечках Украины, но, пожалуй, с меньшим ожесточением. Здесь костер офицерского холокоста пылал не столь ярко. Находились петлюровские командиры, которые сдерживали подчиненных. Знаменитый полковник Болбочан, герой петлюровщины, отпускал офицеров, позволял им уйти на Дон. За что, впрочем, позднее был расстрелян.

На селе Петлюра тоже не вызывал особого доверия. Его политика классового мира и всеукраинского братства не вдохновляла вкусивших полной свободы и собственной власти крестьян. Прибывшему с фронта солдату невозможно было представить себе братство и равенство с офицером, малоземельщику-крестьянину – с кулаком. Эти люди знали жизнь и ее законы. Равноправие достигалось лишь в бандах, как правило, анархических. Недаром о Махно говорили: «Батько с нами и чарку выпьет, и в бой пойдет, и песню заспивает, и добром поделится…»

Новым органом власти в УНР – Директорией – руководил вначале все тот же Винниченко, а затем Петлюра. Но Симон Васильевич не поладил с писателем и скинул его. Пытался всякими мерами восстановить порядок в Киеве до провинции у Петлюры руки все не доходили. Да и в столице ничего не получалось. Как вспоминают представители Красного Креста, казни продолжались украдкой, ночью, исподтишка. «Встретят на улице человека… похожего на офицера… выведут на свалку, пристрелят и тут же бросят… Или шомполами запорют насмерть, иногда на полусмерть».

Кроме антиофицерских настроений, войска Петлюры были заражены антисемитизмом, непременной болезнью всех крестьянских восстаний на Украине. Карали по тому же принципу «похожести».

…При всем блеске и полновесности армия Петлюры, хорошо снабженная стараниями многих европейских благодетелей, не отличалась ни дисциплиной, ни боевой храбростью, ни ратным умением. Многочисленные экзотические коши и курени, одетые в разные цвета, плохо справлялись даже с отрядами отстаивающих свои «суверенные права» крестьян. От Красной армии, постепенно приобретающей черты профессиональной, как правило, просто бежали. Так, они оставили Киев, не похозяйничав там и месяца. Вскоре от Директории откололась УГА – довольно многочисленная армия Украинской Галицийской республики, которая, волею большинства, переходила то к одной, то к другой стороне.

На востоке уже начали наступление части возрождающейся русской армии, для которой отнюдь не петлюровцы были опасным врагом. Такие районы, как махновская Гуляйпольщина, вообще оставались недоступными для Директории. От Петлюры откололся и создал собственную армию еще один авантюрист (сколько их в России родилось, столь склонных к самозванству!) – атаман Григорьев.

Словом, на Украине творилось черт знает что! Наступило прекрасное время для батек, вождей и атаманов. Богатый край стал лоскутным одеялом, сшитым из разнородных амбиций. Ухватив каким-то образом кусочек власти, люди занимались лишь одним – разрушением. В этой обстановке человек созидания был просто неуместен. Как белая ворона в черной стае.

Бурлила, бурлила Украина, став ареной невиданных противоборств. И всюду, и все – «не на жизнь, а на смерть». Никаких снисхождений. Русское славянство отринуло христианскую мораль и окунулось в языческие времена. Крест в руке святого Владимира, сверкавший над Днепром, померк.

Тьма и кровь!

Украина полыхала. Всюду. Пожарные знают, что существует такой огонь, с которым невозможно справиться, пока не сгорит все, чем питается пламя.