Поколупанное пулями здание почты, мрачный особняк бывшей полицейкой управы, народный театр, площадь, на краю которой стояла расписанная, как шкатулка, Крестово-Воздвиженская церковь.

Гуляйполе…

Бой только что закончился. Еще уносили в больницу на самодельных носилках раненых. Еще дымились, дотлевая, две-три хатки и клуня. А народ все стягивался и стягивался к площади. Почти все мужики были вооружены. Гвалт, шум. Махно стоял на тачанке, и к нему тянулись руки – люди хотели хоть дотронуться до него.

– Батько!

– Батько Нестор Ивановыч! З возверненням!..

– Надовго в этот раз, Нестор Ивановыч?

– Ще не знаю. Какая будет военна диспозиция, – загадочно отвечал Махно.

В угол площади согнали толпу пленных. Это были в основном австрияки, но попадались и венгры, и немцы. Среди них выделялись своими нарядами гусары. Махновцы бродили между пленными, высматривая добычу.

Вот один из махновцев углядел добротную меховую гусарскую шапку, снял ее. Немец что-то гневно заговорил.

– Та не шуми ты, ей-богу! – флегматично рассердился добродушный дядько. – Во-первых, нашо она тоби серед лета? И потом, скоро ж тоби не на чем буде цю шапку носыть. Ферштей?

Дядько примерил шапку, она ему оказалась велика, накрыла глаза и даже нос. Вокруг захохотали. Рассмеялся даже только что гневавшийся пленный…

– Ничо, може, жинки на воротник сгодиться. – Махновец затолкал добычу в торбу и пошел дальше, высматривая, чем бы еще поживиться.

И повсюду здесь шли торги. Меняли награбленное на награбленное.

– Мундирчик, мундирчик! Дывысь, як росшитый! Узорчатый! Пуговкы, шнурочкы!

– Дура! То доломан, а не мундир. На шо меняешь?

– На револьверт з патронамы.

– Малахольный! За револьверт я тоби живого гусара дам вместе з доломаном и ще й з конякою в придачу.

– Штанци! Штанци! Бач, з шовковым шнуром.

– То чакчиры, а не штанци.

– А як ты в йих розбыраешься?

– Я пока ще и в бабах розбираюсь!

Шумели махновцы, торговались. Хохотали. Площадь превратилась в ярмарку. К махновцам присоединились и гуляйпольские жители, тоже пытались что-нибудь урвать.

Пленные были испуганы, особенно не протестовали. Лишь высокий статный майор, командир эскадрона гусар, бунтовал. Не позволял себя раздеть. На чем-то настаивал. Иногда выкрикивал: «Коммандирен!», «Макно!»… Призывал, что ли?

В управе Махно и Лашкевич склонились над бумагами. Слева от себя Лашкевич пристроил счеты. Он то и дело смотрел в бумажки, какие-то отодвигал в сторону, какие-то клал под счеты, а некоторые, более важные, совал в портфель. И щелкал, щелкал костяшками.

– В австрийской бригадной кассе взялы двенадцать тысяч марок. – Он кивнул в сторону кожаных ранцев с телячьим верхом, брошенных в углу. – Хороша добыча… И в банке взято шестьдесят тысяч карбованцев…

Он опять пощелкал костяшками.

– И як ты, Тимош, так ловко с этим инструментом ладишь! – глядя на счеты и на измазанные чернилами тонкие пальцы «булгахтера», изумился Нестор. – Я до этой машинкы никак не могу дойти головой, як она считает? И главное, шо не ошибается. От в чем фокус!

Нестор взъерошил своему финансисту волосы. Давно не виделись. Лашкевич все это время скрывался на окраине Гуляйполя, мало показывался в дневные часы в селе. Случалось во время облав прятаться в подвале. Дружеский жест батьки остался, однако, без внимания. Тимош был увлечен своей математикой.

– Из комендантской кассы взято собранных по контрибуции шесть тысяч рублив… и сто шестьдесят штук серебряных и сорок три золотых монеты…

В комнату управы ввалился Щусь. Руку он уже снял с перевязи, но все еще прижимал ее к животу.

– Батько! – прокричал он еще от самой двери. – Мы там трошки пленных пошарпалы, не буде возражениев?

– А с чего вдруг ты разрешение спрашиваешь?

– Та там майор ихний, такый гад, все лаеться, до тебя просится. Видать, жаловаться буде… Може, пострелять их к чортовий матери?

– Но-но! Я тебе постреляю! – вскочил Махно. – То ж военнопленные! Не понимаешь? Это ж политика!

– Когда оны Украину грабили, не було политики. А теперь, значить, политика?

– Не лезь, Федос, в те дела, в яких не разбираешся! – строго сказал Махно. – Давай сюда того майора!

Щусь, гулко топоча ногами, вышел.

Много претерпела управа за последнее время. И казармой была, и складом. Стены пообтерлись, украсились надписями, полы пришли в негодность. Лаги под ними прогнили, доски гнулись.

Махно помотал головой – несколько ночей недосыпал, сказал Лашкевичу:

– Значить, так! Гроши раздай. Ограбленным, обиженным, вдовам, сиротам.

– Надо бы, шоб хоть документ якый предъявлялы, – высказал сомнение Тимош. – Шоб не сунуть кому попало. А то…

– Нема времени, – прервал его Махно. – При людях будешь раздавать. Народ знает, хто сирота, а хто нет… И без бюрократии! – И, понизив голос, доверительно добавил: – Не сегодня завтра нас отсюда попрут.

– Як же це? – горестно всплеснул руками Лашкевич. – С боем пришли, народ обнадежилы, все рады, як дети. А мы их покинем?

– Покинем. Свою силу показалы, германське гнездо розворошили и пока покинем. А будем тут долго сидеть – окружат и роздавят. И от села ничего не оставят… артиллерией.

– Поняв, – упавшим голосом ответил Тимош.

– И от шо ще! Малость грошей оставь. Зайдешь в типографию, заплатишь наборщикам. От души. Пускай отпечатают прокламации… для своих и для этих… для оккупантов. По-немецки. Найди переводчика.

– Так есть же у нас переводчик. Ще весною до нас пристав. Сашка Кляйн.

– Заготовь на каждого пленного по двести марок, по бутылке самогона. Ну, ще по шматку сала. С хлебом, конечно.

– Ты шо, Нестор? Отпустыть их хочешь, чи шо? Оны, падлюки…

– Тихо! Ну, пускай Щусь не понимае! Он тот… гальванометрист. А ты ж грамотный. Неужели не ясно: это ж политика! Пусть идут с салом та с прокламациями до своих. Напиши шо-то душевне, шоб за живое брало. Напиши, шо мы не хочем убивать, шо мы люди мирные… Про деточек шо-то… Ну, в таком духе.

– А мени шо, опять в Гуляйполи сыдить? В подполи?

– Пойдешь с нами. Нам в походе булгахтер тоже нужен. Народ прибывает.

– Ну, слава богу. – Широкое крестьянское лицо Лашкевича, на котором так странно смотрелись окуляры в проволочной оправе, расплылось в улыбке. – А то я без хлопцив якыйсь загубленный. Як без дороги.

– Выполняй!

Лашкевич надел фуражку, схватился за кожаные ранцы. Но они оказались тяжелые.

– Не надрывайся! Возьми хлопцев в помощники, – заботливо сказал Нестор.

На почту Махно пришел в сопровождении Юрка Черниговского и двух хлопцев из числа положенной ему теперь охраны – «почета».

– Ну шо, чернильна душа, телеграмму отправишь? – спросил он у знакомого почтаря.

Тот смущенно шмыгнул носом и развел руками.

– Шо, немцы без телеграфа жили? – гневно спросил Махно.

– Та ни. Покы бой йшов, провода покралы, – жалобно доложил почтарь. – Свынець – он же в хозяйстви… чи там на грузила, чи гончарам…

– Так… – рассердился Махно. – Ты меня знаешь?

– Та ну як же… Махно… Нестор Ивановыч.

– Плохо ты меня знаешь. Если через два часа на столбах не будет висеть провод, вместо провода будешь висеть ты! Понял?

– Понять-то поняв, – чуть слышно ответил телеграфист. – А только де ж я його тепер найду?

– Постарайся! Даю тебе двух хлопцев с нагайками. – Махно оглянулся на своих подручных. – Они тебе, в случае чего, подмогнут!

…На официальных зданиях – на управе, театре, бывшем полицейском стане – уже появилась наглядная агитация. Флаги, транспаранты – белым по черному: «Власть рождает паразитов!», «Свободу всему миру трудящих!».

Сельский художник-самоучка Будченко, стоя на шаткой лесенке, дописывал третий лозунг: «Богачи – павуки, кулаки – кло…»

Нестор, возвращавшийся с телеграфа, с удовольствием оглядел художество деда Будченка.

– Слышь, дед! Красиво! – не удержался он. – От только после слова «клопы» припиши ще два – «Смерть кровососам!»

– Я красною краскою, – согласился дед Будченко. – Шоб як кровь!

– Молодец, дед! Соображаешь!

На пороге управы Нестора задержал Щусь:

– От этот майор до тебя рвався!

Нестор оглядел майора, гусарский наряд которого уже был порядком потрепан.

– В чем дело? – спросил холодно.

– Их габе айне биттен… Их габе айне биттен… – заговорил майор. – Их бин айн официр…

– Так. Ясно, шо офицер, – сказал Нестор и обернулся к сопровождающим. – Поищите этого нашего немца… як его…

– Кляйн? – подсказал Юрко.

– Во! Пусть разберется, шо эта немчура хочет.

Юрко нырнул в толпу и буквально через несколько мгновений привел невысокого крепенького паренька с фатоватыми усиками. Это и был Сашка Кляйн.

– Поговори с немцем, спроси, шо ему надо? – попросил Кляйна Махно. Обменявшись с офицером несколькими фразами, Кляйн объяснил:

– Майор говорит, что по законам войны у пленных офицеров не отбирают оружие. Он просит вернуть ему револьвер.

– Я не слыхав о таких законах, – сказал Махно. – К тому ж у нас тут не война, а наглая грабительска оккупация.

– Он просит… он просит… – замялся Кляйн, – …револьвер всего с одним патроном.

Нестор долго и внимательно рассматривал майора.

– Битте… Битте, герр коммандер!.. – догадавшись, что означает эта длинная пауза, вновь обратился к Нестору майор.

– Шо ж… его дело… – сказал Нестор и велел сопровождающему его Левадному: – Дай ему, Марко, свой револьвер… с одним патроном.

Марко извлек из-за пояса револьвер и, не мелочась на патроны, отдал его майору.

– Данке!.. Шённ… данке! – благодарно зашептал майор, и на его глаза навернулись слезы. Он прижал револьвер к груди, осмотрелся. Увидел безлюдное место между глухой стеной управы и акацией, направился туда.

Никто не последовал за ним. Молча проводили его взглядами.

Майор подошел к акации, прислонился к толстому стволу. Долго смотрел на площадь, на снующих по ней людей. Поднял взгляд выше, увидел крыши домов, летающих в небе голубей… Еще выше…

Какое огромное небо над этой дикой землей, населенной непонятными варварами, которые воюют не по правилам, расстреляв из пулеметов гусарский эскадрон, прекрасных, доверчивых юношей. Таким методам его не учили. А через час или два и остатки эскадрона, он не сомневался, будут расстреляны. Он не хотел видеть этого.

Огромное небо… Облака. Куда они плывут? Может быть, туда, к Нижней Саксонии, к родному Ганноверу, к волшебным долинам Везера и Лейне. Судьба забросила его на восток. После мясорубки на Западном фронте война здесь казалась отдыхом. Они радовались. Россия распалась и сдалась. Им предстояла легкая гарнизонная служба, поддержание порядка среди монголоидов.

Ах, лучше бы он воевал где-нибудь во Фландрии.

Сухо щелкнул выстрел. Небо зашаталось, закружилось и померкло…

Лишь на следующее утро Юрко Черниговский доложил, что связь с Екатеринославом налажена.

– Нагайка помогла? – спросил Махно.

– Та всыпалы… – усмехнулся Юрко. – Од души!

На почте Нестор медленно расхаживал по помещению, поглядывая на телеграфиста. Сочинял текст.

– Записуй! Катеринослав. Военному коменданту герру… шо там у них за герр?

– Герр генерал Шлиппе, – подсказал телеграфист.

– Ну, этому, значит, герру…

Хлопцы помирали со смеху от произношения Махно.

– Пиши дальше. Ультиматум! – Нестор наслаждался звучанием этого слова и повторил его еще раз: – Ультиматум!.. Я, батько Махно, объявляю Гуляйполе столицей анархической вольной республики. Карательную экспедицию направлять сюда не советую. Бо могу сильно рассердиться. Тем более шо уже вся губерния охвачена восстанием. Ваши потери будут огромными и бессмысленными… Записал? Ну быстрее, быстрее!.. Приказываю: освободить из тюрьмы анархистов и других революционеров. В случае невыполнения все взятые нами в плен немцы и австрийцы будут расстреляны! Подпись: командующий повстанческой Украинской анархической армией батько Махно! – Он повернулся к своим сопровождающим: – Ну как?

– Здорово, батько! Особенно насчет армии…

– А шо, разве не армия? Она ж теперь вырастает як на дрожжах!

Телеграфист уселся за аппарат, начал выстукивать телеграмму.

И ночью при свете трех ламп Махно и Лашкевич продолжили корпеть над бумагами. На стене кто-то уже успел развесить портреты анархистских «святых» – Кропоткина и Бакунина.

– Это шо, ще столько осталось? – спросил Махно.

Лашкевич щелкал на счетах. Перед ним лежала гора денег всевозможных цветов и оттенков: австрийские шиллинги, немецкие марки, «старые» и «новые» русские рубли…

– Пленным роздать, як ты приказав. – Лашкевич отгреб от себя большую горку денег. Юрко Черниговский тут же ссыпал их в большой мешок и отнес к платяному шкафу, который временно служил чем-то вроде сейфа. Лашкевич указал на оставшуюся гору денег: – И в армейской казне надо хоть трошкы держать. Чи яку конячку у селян купыть, чи ще шо… Не будем же грабить!

– Правильно понимаешь нашу политику, «булгахтер»! Трофеи – это одно, а за грабеж – расстрел.

От группы ожидающих своей очереди отделился пожилой темнолицый дядько с прокуренными усами, положил перед Нестором бумагу:

– Утром не досталось. Так я до вас. Може, ще не все раздалы?

Нестор прочитал. Не нашел цифру.

– Так сколько просишь?

– Та скилькы дасте… Я ж понимаю, не я одын погорелець.

– О! Такие у нас люди! – подписывая бумагу, решительно сказал Махно и повернулся к Лашкевичу: – За спаленную хату выдай сто тысяч, за убитого зятя та дочку… – Он замолчал.

– Так скилькы? – не отрываясь от бумаг, спросил Лашкевич. – Грошей мало, только те, шо в казни.

– А разве есть у людыны цена? – Махно посмотрел на Лашкевича: – Где наша армейска казна?

– Та он, в шкафу. Отдельно. В тому кожаному ранци.

Нестор взял из шкафа ранец, подошел к столу, вытряхнул на него все деньги.

– Бери! Вси забырай! – махнул рукой. – Вместе з торбою.

Дядько, не ожидавший такого количества денег, стал засовывать деньги обратно в ранец.

– Спасыби вам, батько! И всей нашей… як ее… анархический власти. – Поклонившись, он отошел от стола.

Лашкевич заглянул в свой «гроссбух», поднял глаза на Нестора, укоризненно сказал:

– Ще ж на больныцю хотилы! Окна повыбыти! И ранетым! И докторам надо було б… Не выдержуе наша экономика.

– Другим разом заплатим, – вздохнул Нестор. – Наша экономика военна! Грабь награблене, раздавай ограбленным! – отрезал Нестор.

– А казав: за грабеж – расстрел.

– Понимай не так, як хочеться, а як сказано! Отбирай награбленное, а не трудом нажитое. И отдавай тем, кого ограбили.

Тут дверь распахнулась, и в проеме встал брат Нестора Савва. Он был, пожалуй, самый высокий в семье, на голову выше Нестора. Широко расставив руки, пошел на Нестора. Они обнялись.

– Здравствуй, братушка!.. Отпустылы! Вчора вечером! Не всех! В основному анархистов!.. – доложил Савва. Что-то вспомнив, он полез в карман старенькой куртки, извлек оттуда свернутый вчетверо листок, отдал его Нестору. – Подарок тоби, братику!

Нестор развернул листок. Это была листовка с давней тюремной фотографией Нестора и с надписями на немецком и украинском: «Бандит и убийца… помощь в поимке… Два миллиона марок»…

– Недавно всего миллион давалы. Дорожчаешь ты, братику.

– То вин раньше був просто Махно, а тепер – батько Махно. Та ще й командующий армией… Так шо ты не дуже! – осадил Савву Марко Левадный.

– Ты мене, Марко, не пужай! Бо я ж все-таки старший брат! – возразил Савва. – А старший – це старший! Хоть над командуючим, хоть над батькой!

Все рассмеялись. Братья еще раз обнялись.

Пленных выстроили на церковной площади. Немцы, австрийцы, венгры. Лишенные офицеров, они сами по себе подравнивались, поправляли мундирчики.

Савва, которому Нестор поручил ответственное дело, стоял у двух возов, полных какого-то добра и накрытых драным полотном.

– А хто ж толмачом будет? – спросил он у стоящего рядом Лашкевича.

– Он той… наш, гуляйпольский немец. Не узнаешь? Ну, шо приказчиком в галантерейной лавке у Липшиця був… Сашко Кляйн. Сочувствуе анархистам!

– Надо же! Приказчик, холуйска душа – и анархист! – удивился Савва. Он взобрался на воз, вытянул из кармана шинели бумажку. Впился в нее глазами. – Граждане австрияки, германци, венгеры! – обратился он к пленным.

Пленные слушали внимательно. Вид вооруженных с головы до ног анархистов внушал ужас.

– Мы понимаем, шо вы не враги, шо вы есть подневольни солдаты, которых пригнали сюда силой, як баранов… Возвертайтесь додому! Берить пример з нас, вольных анархистов! Делить господску землю, занимайте их хаты, делайте свою революцию! Свобода або смерть! Третьего путя немае! Нихто вам не допоможе, нихто вас не пожалие! Вы сами кузнеци свого счастя!

Кляйн переводил, но смысл призывов Саввы не доходил до солдат. Не привыкли они к таким речам.

– Дорога у вас дальня. А шоб вы добыралысь в свий фатерлянд весело та нас добром вспомыналы, мы вам, кажному, на дорогу подарок: по бутылки самогона, по-вашему, значить, шнапса, по караваю хлеба и по фунту нашого украинского сала! Ну и ще по сто марок!..

Хлопцы сдернули с возов парусину, и взорам пленных открылось все, что было привезено: бутылки с самогоном, клунки с едой. Лашкевич распаковал укутанный в мешковину, плетенный из лозы конский сапет, там лежали, перевязанные бечевками, пачки денег. Он разложил их перед собой.

– Подходи по одному! – скомандовал бухгалтер.

Пленные не трогались с места, боялись подвоха. Потом несмело потянулись к возу. Получив подарки, отходили, удивленно заглядывали в клунки.

Вскоре и самые робкие двинулись к возам. Затолпились. Хлопцы как могли пытались установить порядок.

– По одному! По одному! – кричал Кляйн и, повернувшись к Савве, сердито сказал: – Командуй, если взявся!.. Тьфу, мать их!.. А еще немцы!

Савва засмеялся.

Получив продукты и деньги, построившись в колонну по четыре, немцы покидали Гуляйполе. Прошли по разбитым улицам, вышли за околицу, побрели по степи…

Разведчики докладывали, да и сам Нестор хорошо понимал, что если не сегодня вечером, то уж завтра им несомненно придется оставить родное село. И в Гайчуре уже скопилось порядочно войск, и в Пологах. К утру подтянутся и те, что располагались в Александровске.

Долгий день клонился к вечеру, солнце уходило за большую тучу, обещавшую ночной дождь.

В сопровождении Юрка и своего «почета» батько смотался на бричке к станции, еще раз продумал, где он встретит карательный десант, который прибудет непременно на поездах: взбешенные его ультиматумом карательные власти и начальники варты будут действовать как можно быстрее.

Нестор понимал, что значительная часть повстанцев и те гуляйпольцы, которые помогали ему в селе, не успеют уйти. Не было у него столько лошадей и повозок, чтобы взять всех желающих. Да и большое количество людей повиснет на нем тяжелой гирей, лишит маневренности. А сейчас оккупанты еще достаточно сильны, и его может выручить лишь молниеносный маневр, неожиданные укусы в местах, где они его не ждут. Даже маленькие победы способны создать ему необходимый авторитет, чтобы потом в короткий срок можно было сформировать настоящую армию и овладеть хотя бы одним уездом. Для начала. А впоследствии вся Украина станет великой анархической республикой. Конечно, в союзе с Россией, пусть и большевистской.

Малороссийский крестьянин, хлебнув воли, не примет диктаторские методы большевиков, а Москва, в свою очередь, не обойдется без хлебной Украины. Что ж, они пойдут рука об руку с Лениным: ведь умнейший человек, все поймет. Анархисты и большевики – близкие по духу и целям политические силы. Должны сойтись. Как Ленин сказал тогда: «Победим – доспорим. Сядем за круглый стол – и доспорим. На чем-то сойдемся».

Поездка по шляху, знакомый степной пейзаж с тополями и крошечными хуторами, вдохновили Нестора, внушили самые радужные мысли о будущем. Он уже понял, где должны настигнуть оккупантов тачанки, чтобы в спину им произвести шквальный огневой налет и мгновенно раствориться…

Этот удар на марше разозлит карателей. В Гуляйполе будут не только контрибуции и шомпола. Виселицы тоже будут. Но что поделаешь – война! Он уже знал ее законы. Победителей не судят.

На обратном пути со станции он увидел странное шествие. Пленные. Впереди шло деятка два немцев, за спинами у них были клунки и мешки с гуляйпольскими подарками. Лашкевич, Савва и Кляйн выполнили его приказ и теперь сопровождали пленных до границы уезда. Немцы, а вслед за ними и несколько мадьяр, узнали его, сдержанно поприветствовали.

Австрийцев было гораздо больше. Они шли не колонной, а толпой, горланя песни. Видно, не выдержали, успели приложиться к самогону. Они тут же обступили Нестора, и один из австрийцев, то ли чех, или словак, немного знающий русский, принялся что-то объяснять, но так как остальные тоже орали и пытались вмешаться в разговор, Нестор ничего не мог понять, пока к нему не подъехала тачанка с Лашкевичем, Саввой и Кляйном.

– Выслушай, шо они хотят? – спросил Нестор у Кляйна, пожимая руки австрийцам, которые все тянулись к нему, повторяя: «батка», «батка».

– Это они в ваш отряд просятся, – перевел Кляйн. – Сильно, Нестор Иванович, на них подействало наше гостеприимство.

– Скажи им: для меня важнее, шоб они там, у себя, раздали прокламации и агитировали своих прекратить войну. Кончится война, пусть приезжают. Устроим интернационал. Земли хватит, жинок им найдем. У нас красивые жинкы, сами видели… Ну, прощайте.

Бричка с трудом вырвалась на свободу. Некоторые австрийцы, держась за спинку тачанки, бежали следом, что-то лопотали. Наконец отстали.

Махно был не в силах сдержать улыбку.

– Вот ведь какая штука: воюем друг против друга, а оказывается, делить-то нечего. Зачем кому-то надо народы стравливать?

Он обернулся, попросил Юрка остановить коней. Долго смотрел вдаль, туда, где, пыля, шли по дороге военнопленные. Длинная мышиного цвета колонна растянулась до впадины, скрылась в ней. Снова возникла на другой ее стороне и таяла на горизонте…

– От який интересный факт, – задумчиво глядя вдаль, сказал Махно. – Бутылка первача и сало – сама лучшая агитация. А если ще и грошей добавить, можно всю Европу перевернуть!