Играла музыка… Ранней украинской осенью восемнадцатого года в братской могиле хоронили бойцов анархии. Без гробов: некогда! Опускали одного за другим в большую яму. Грузнова, Семёнова-Турского, многих…

Печально играл нехитрый деревенский оркестр: барабан, бубен, гармошка, скрипка. Исполняли, что знали: жалостливое, народное. «Из-за горы витер вие, а в долыни тыхо. Добре було на Вкраини, а тепер лыш лыхо…» Старая украинская песня о козацкой доле, о смерти на чужбине…

С кладбищенских деревьев падали первые пожелтевшие листья. Падали на непокрытые головы повстанцев, на лошадей, на груду свежей, черной земли. Встав на тачанку, говорили короткие речи, грозя кулаком, утирая слезу. Под музыку кто не заплачет?

Нестор говорил, опираясь на палку, за ним Щусь с перевязанной головой, потом Халабудов… Гармошка, бубен, скрипка играли тихо, не заглушая их слов. Нестройные залпы прощания вмешались в эту музыку.

Местный батюшка примчался к похоронам, придерживая рясу. Его перехватил Лепетченко: на его голове была все та же заскорузлая, рыжая от запекшейся крови повязка. Глаза у Сашка были дикие, он развернул коня, едва не сбив батюшку:

– Повертай додому, пан отче.

– Без отпевания? – испугался священник. – Нельзя так. Не положено.

– Иды, иды. Сами управымся.

– Сынкы, як же так… Души загубите… Грех!

– У сынов анархии грехов не бувае, – строго обьяснил Лепетченко, тесня попа конем.

– А души, души? – спрашивал батюшка, но партизан не ответил.

Полетели в яму комья земли. Проворно заработали лопатами привычные к тяжелому труду сельчане. Какой-то мужичок привез на телеге только что сколоченный из старых бревен темный крест.

– Куда ты с хрестом! – остановил его Щусь у самой могилы. – Мы без хреста… О! – Он оттянул здоровой рукой тельняшку, показал татуировку: «Свобода или смерть».

– Селян уважить надо, – возразил возчик. – Не поймуть. Не собак закопуем!

Щусь вопросительно посмотрел на Махно. Нестор сделал разрешающий жест: мол, пусть. Крест быстренько вкопали в свежую землю, подровняли могилу. Юрко подвязал к кресту черное знамя с надписью: «Власть рождает паразитов, анархия рождает свободу». Его заготовили уже давно, собирались водрузить в Гуляйполе, как только освободят.

Старухи крестились на знамя. Перешептывались:

– Це шо ж, хоругва у них така?

– Хоругва, бабушка. Хоругва.

– Ну, тоди нехай.

Музыканты играли без перерыва. Переходили от одной печальной мелодии к другой. Трепыхалось на ветру черное знамя…

От похорон к веселью – один шаг. Украина на четвертом году войны. Ко всему привыкла.

Вечером те же музыканты играли веселые и шуточные песни. «Ой пиду я до млына, до старенького, та й найду я там Васыля молоденького…»

Еще полно сил и уверенности украинское село, еще много молодежи, еще вдоволь зерна в амбарах, и многопудовые свиньи роются на осенних огородах…

Репарации? Контрибуции? Умные люди много мудреных слов придумали. А смысл один: грабеж. Как и сто, и триста лет назад. К этому можно приспособиться, крестьянский ум верткий…

Как бывало? Пронесся по селу слух: едут! Быстренько скотину на глухой хутор, до кума, лошадей – в лес, зерно – в яму за огородами. Случалось, что-то находили: плетей всыплют, зато основное останется. Голода на Украине давно не было. Шевели мозгами – будет хата с пирогами. А пока… пока гуляй, бабы с мужиками! Гуляй, девчата с парубками! Вот скинут оккупантов и варту, заживут сами, без панов, без налогов, без управляющих. Свобода! Не будет державы, господ, начальников!

Гуляло село! Хоть смерть и близко ходит и до свободы не две, не три версты, а парубки все равно льнут к девчатам. А как же по-другому? Как же свадьбы гулять? Как же дети будут рождаться?

Тени танцующих мелькали за тынами. Смех, крики:

– Помянем товарышив наших…

И тут же:

– Ой, дядько Федос! Шо вы мени руку пид спидныцю запускаете! Мы ж з вамы ще й не познакомылысь!..

Жизнь!..

Не спало село, догуливало победу. Откуда-то издали доносились усталая гармошка и охрипшие голоса.

Махно лежал на телеге, на охапке душистого сена, глядел в глубокое звездное небо. То ли слушал голоса, то ли был погружен в свои мысли.

– Батько, – сам себе тихо и удивленно сказал он, вслушиваясь в ночную жизнь села.

Прозвучали шаги, над ним склонился Юрко Черниговский, верный телохранитель и ординарец.

– Шо, батько Нестор Ивановыч, нога болыть? – Хлопец с явным удовольствием выговорил этот новый титул – «батько».

– Нога?.. Нога – это ничего. Душа болит, Юрко.

– Чого, батько? Нимцив побылы, армия разростаеться. Из Осокоров сорок мужикив пришли – просяться. И из Серапионовкы – тоже з полсотни…

– Молодые, старые?

– Та всяки.

– Старых – додому. Понадобятся – позовем. А молодых – на проверку. Кто из них какой-нибудь специалист, ну, артиллерист там чи ветеринар, пулеметчик, кавалерист – тех оставляйте…

– Я и говорю: скоро настояща армия буде! – восторженно сказал Юрко.

– Не спеши, Юрко. Пока шо так получалось: с десяти одного-двух брали, а остальных, пока время есть, обучать надо. И пускай ждут. Чтоб конь справный был, седло, шашка, винтовка! Придет час – позовем!

– Так чого ж вы печалуетесь?

– Сильно это, Юрко, ответственно – «батько». Через то и душа болит. Это ж… понимаешь… это ж не просто командир, а всем трудящим людям батько. – Махно тяжело вздохнул. – От атаман Серко был. Его тоже батьком звали. Какой человек! Триста с чем-то боев выиграв. А бои тогда какие были! Саблями, пиками, врукопашну. Кровь лилась, як дождь осенью.

– Слыхав трошки, диды рассказывалы.

Махно на время замолчал. Вспомнилось вдруг босоногое детство, костер, пастушьи ночи, чудесные рассказы о запорожцах. Давно это было, ой как давно!

– От и я хотел, ще когда хлопченятком был, стать таким, як Серко. Он справедливый был, и храбрый, и жестокий, и мылосердный, и хитрый – всего было намешано… И все ж был он своим козакам батьком.

– Вы б ще поспалы, – попытался успокоить Юрко растревожившегося Махно. – Я туточки… з маузером!.. Я не засну!

– Я й настоящим батькой уже был бы, не названным. Сыну вторый год бы пошел. Татом бы мене звал… А тепер я для всех батько, а сам без сына. Такой вот фокус жизни… – Махно поворочался, осторожно передвинул раненую ногу. – А ту панночку Винцусю помнишь? Ох, яка ж красива была!.. От я и думаю: сколько ж ще крови прольется, пока счастье придет… Ну, наступит оно. А сына моего нема. И той красивой панночки… Винценты. И для кого оно будет, то счастье? Может, для тебя, Юрко?

Но адъютант не отвечал. Умаявшийся за сутки, он мгновенно уснул. Махно склонился с воза, вынул маузер из его расслабленной руки, положил рядом с собой.

– Спи… телохранитель, – тихо сказал он Юрку и продолжил размышлять то ли сам с собой, то ли со спящим адьютантом.

Ночь на возу под украинским небом будоражила его, будила воспоминания, неожиданные мысли, которые казались ему какими-то чужими, навязанными звездами над головой, легким ветерком с плавней или еще чем-то непонятным, таинственным, сильным, скрывающимся где-то рядом, но незаметным глазу. Может быть, они, эти мысли, были даже вредными, непозволительными для воюющего человека?

– От и детей царских большевики побили. На шо рассчитывают? На силу свою? Не-ет, куда-то не туда катится наша жизнь. Не похоже, шоб к счастью… Врагов надо быть без жалости, тут по другому нельзя. А дети – они ж пока ще никто, не враги – это уж точно.

А сам-то он жалел их, когда кровавым огненным шаром прокатилась его сотня по степным усадьбам? Нет, не жалел. Ради дела, ради свободы, ради очищения родной земли старался. Брал грех на душу, брал! Чего ж сейчас рассиропился? Стал в большевиков за царских детей шилом тыкать. А ведь он с большевиками одним миром мазан! Миром? Кровью!.. Вот вырастут сегодняшние дети, придут другие поколения? Поймут ли они их? Оправдают ли? Кто знает, не заглянешь ведь в будущее.

Мысли Нестора стали путаться. Он задремал…

На рассвете загорланили петухи. Следом замычали коровы, требуя пойла. Обычные деревенские звуки. И не подумаешь, что еще вчера здесь был бой, горели хаты, потом были митинги, похороны и следом веселье. Как много могут вместить в себя одни короткие сутки! Об этом – теперь уже прошлом – напоминали лишь закопченные печи на месте сгоревших хат и еще не убранные с улиц разбитые орудия, снарядные повозки, убитые лошади. И, как тяжелое похмелье, остатки ночных дум.

Заспанный, еще не отошедший от тяжелого короткого сна, Махно сидел на возу, а местный мужичок Порфирий, в кургузом, потертом, но городском пиджачке и грубых крестьянских сапогах, перебинтовывал ему ногу. Возле Порфирия стояло несколько склянок с торчащими из них палочками, самодельными шпателями.

Нестор морщился от боли.

– Ты потихенько… не спеши, – зло шептал Порфирию Юрко.

– Думаешь, буде не так больно?.. – шмыгнул носом Порфирий. Нос у него был цвета недоваренной свеклы и выдавал склонность к народному напитку. – Оно, конечно, був бы я настоящий лекарь… А я цей… як його… фершал… по скотине… теринар, та еще й самоучка… Я бильше, як бы сказать, по кастрации… ну, кабанчика облегчить чи там с бычка вола исделать…

Вокруг уже собрались махновцы, наблюдали. Рана в икре была сквозная, по мякоти. Прочистив отверстие нащипанным из чистого холста тампоном, намотанным на револьверный шомпол, Порфирий затем влил в рану первача, испытывая явное наслаждение от запаха. Зато Нестору приходилось несладко. Закусив губу, он откинулся назад.

– Вы, хлопци, следить за цым теринаром, – обратился к махновцам Григорий. – Привык кабанчикив легчить, так шоб ненароком батьку яйця не отхватыв… Бач, як руки трясуться!

Хлопцы захохотали. Даже Махно улыбнулся сквозь сжатые губы.

– Рукы трясуться од сурьезной роботы, – пояснил Порфирий. – Спробуй быка завалыть… З людыною не легше. Вона, правда, не брыкаеться. Зато яка ответственность… Наша теринарна робота, так думаю, сама тяжола. А я с утречка ще даже не похмелявся.

Благостную утреннюю тишину нарушил дробный стук копыт и скрип колес – прямо во двор лихо въехала двуконная тачанка. Под умелым управлением ездового замерла на месте, словно ударилась об стену. Кони даже всхрапнули, закусывая удила. С них стекала пена.

– Здраствуйте! – обратился ездовой к обступившим Нестора махновцам – Сказалы, в Дибровки страшенный бой иде. Так я до вас, на подмогу!

– Спасибочки. – Федос Щусь галантно снял бескозырку. – С трудом, но обошлысь и без вас.

– Не успив, значить? – нисколько не смутился дед. – Ничего, другие бои будуть!

Щусь заглянул в тачанку и, увидев две культи вместо ног, принайтовленные к переднему сиденью, даже рот открыл от удивления.

– Бои-то будут. А только на кой хрен ты нам, безногий, нужен? – безжалостно сказал он.

– Ты помолчи, сопляк! – добродушно огрызнулся дед Правда и поверх голов хлопцев обратился к Махно: – Здоровеньки булы, Нестор Ивановыч!

Махно вгляделся в приезжего. Трудно было забыть это грубое лицо с крупными, глубокими морщинами и полуседыми усами, которые не висели понуро, как у печального чумака, а лихо глядели в стороны.

– Здорово, дед Правда!.. Шо, признал меня в этот раз?

– А я й тоди, на станции, вас прызнав. Тилькы ж вы не хотилы, шоб вас признавалы, я й промовчав… А насчет ног, так я так скажу, Нестор Ивановыч: чем коротши ногы, тем розумнее голова. Закон природы!

Хлопцы поняли, что встретились знакомые. Расслабились. Заулыбались. С интересом прислушивались к беседе. Заглядывали в тачанку, в короб, где ремнями крепились обрубки ног. Качали головами, восхищаясь и жалея.

– Ну и яка ж польза нам от твоей розумной головы? – не без ехидства спросил Щусь. Он не без труда пережил возведение Махно в звание «батьки». Но быстро свыкся с переменой: против народа не попрешь. Не только германца победил Нестор, но и его, Щуся. Ну что ж, будет вторым, как когда-то. – Голова, дед, она только приказы отдает рукам чи там ногам. А те уже действуют.

– О! Справедлывый вопрос! Я ж ще с Японской войны пулеметчик. Даже медалью награжденный, – с достоинством отвечал дед Правда.

Тут уж хлопцы и вовсе зашлись смехом. Увечье деда Правды как тема для разговора, а то и шуток их не смущало. Обтерпелые хлопцы, всего навидавшиеся.

– Ну и як же ты без ног, дед Правда, будешь пулемет тягать? – Щусь залихватски сбил набок бескозырку так, что она чудом удерживалась на макушке.

– То ты його тягать будешь, – спокойно ответил дед, сворачивая цыгарку. – Бо у тебя только бескозырка розумна, бачь, як на голови держится. А шо под нею, це ще надо провирять!..

– Но-но, дед! – нахмурился Щусь. – Ты на флот не того… не шибко…

– А шо! Я правду в очи говорю, потому и хвамилие у мене таке – Правда. Ще от запорожских козакив хвамилие пишло! – спокойно сказал дедок, затягиваясь самосадом и высокомерно оглядывая обступивших его тачанку махновцев. – От вы пулеметы на тачанках возите. А в бою шо? В бою их на землю ставите, а коней кудась в укрытие… Так – ни?

– Ну, примерно, – согласился кто-то из хлопцев.

– Дуристика! Бо – потеря времени, це раз, и маневру нема, це два… От я й подумав… А ну подайте мени сюда пулемет!

Махно внимательно присматривался и прислушивался к Правде. Он уже начал догадываться, до чего додумался дед.

– Принеси ему пулемет, Фома! – приказал он стоящему здесь же Кожину.

Пулеметчик и двое его помощников подняли на тачанку семидесятикилограммовый «Максим» со щитом и станком.

– Сюды його! – показал дед.

И Кожин с хлопцами установили пулемет на заднее сиденье, в уже заготовленные выемки для колес. Ствол пулемета смотрел дулом назад.

Дед, привычно приподнял свое тело на руках, пересел, быстренько приладил какие-то дощечки в гнезда, прочно закрепил колеса, затем сказал Кожину:

– Ну, займай свое законне место, служивый! А вторый номер хай заправыть ленту. Произведем репетицию.

Заняв свое место ездового, дед Правда тронул коней. Тачанка выехала со двора, понеслась по улице к выгону. Пулеметчики, как и их оружие, ехали задом наперед.

– А ну, давай! Шмальни! – прокричал дед Кожину.

– В кого?

– Та ни в кого!

– Так не могу!

– А ты представь соби, шо перед тобою той… як його… гетьман Скоропадський!

– Ну, разве что!

Прозвучало несколько коротких очередей.

Дед Правда круто развернул тачанку.

– А ну – з поворота! По нимецкому кайзеру, кол йому в печинку!

Еще одна очередь разнеслась над селом.

Тачанка помчалась по улице обратно. Фома Кожин уже не стрелял. Он только ворочал стволом пулемета: туда-обратно, вверх-вниз. Прилаживался…

Подъехали к Нестору Махно.

– Антилерия на колесах! – доложил дед Правда. – Хай пулеметчик скаже!

Фома слез с тачанки. Махно вопросительно смотрел на него.

– Дело! – одобрительно сказал Кожин. – Только спинку надо ще чуток подрезать, для лучшего обзора.

Махно залез в тачанку. Поводил стволом вправо-влево. Положил руку на могучее плечо деда Правды:

– Соображаешь!

– А я шо говорыв. – Дед обернулся к Щусю: – Дело не в бескозырке, а в голове…

– А если таких тачанок штук пять, а то и вси двадцать… – стал размышлять Махно.

– Це все равно як полк! – отвечал ему дед. – Та шо там полк! Армия!

Махно, опираясь на палку, повернулся к Каретникову:

– Семка, сколько у нас тачанок?

– Наберем… Шесть штук, трофей. И ще у селян…

– А пулеметов?

– Пьять «Максимов»… и австрийскых четыре… У йих эти… «шварцлозы», чи як. Трохы на «Максима» схожи.

– Собери плотников и шоб через три часа они обладнали пулеметами шесть тачанок! И команды подбери!

– Слухаю, батько! – вытянулся Каретников. – Семь штук обладнаем. На две «австрияков» попробуем приспособыть.

– Людей багато взяли?

– С полсотни пришло. Старых обратно отправили. А молодых чоловик десять отобрали.

– Правильно. И хоть малость их обучите. Бои не за горами!

И едва ли не в тот же день у двух австрийских, или, если быть точными, у немецких 75-миллиметровых полковых пушек собралась молодежь, только что записавшаяся в отряд.

– Шо це есть? – с важным видом спрашивал Сашко Лепетченко. Перевязать голову чистыми тряпками у него так и не нашлось времени. В своем тюрбане с рыжими пятнами он выглядел геройским и знающим воякой. – Объясняю. Це есть артиллерийське орудие, з якого можно не только людей поубивать, но й хату розвалить и все таке прочее. Состоить из щита, колес, ствола… ну, и из цього… як його… через которе дывляться… – к своему явному стыду, замялся лектор.

– Панорама, – подсказал Мыкола, хлопец из имения Резника.

– Це ты, Мыкола? О, молодец! А ну йды сюда! – обрадовался Лепетченко.

Мыкола, смущаясь, протиснулся сквозь толпу.

Незамеченными подошли к толпе Махно, Щусь и еще несколько командиров. Прислушались к беседе.

– Ты шо, в артиллерии служив? – спросил Лепетченко у Мыколы.

– Було.

– Стрелять можешь?

– Можу, – под гул одобрения ответил Мыкола. И после паузы со вздохом добавил: – А от попадать ще пока не можу.

– Як же це? – удивился Лепетченко.

– Та я в расчете був шестый номер. З кобылою, на зарядному ящику. До панорамного прицелу не допускалы. Та там и наука страшенна… тригометрия… «С закрытой позиции по задней рейке», «Нулевая отметка»… – забормотал он и вовсе что-то невразумительное. – Убыться – не понять!

– Сгынь, артиллерист кобылячий! – обозлился на него Лепетченко и, заметив возвышающуюся над толпой бескозырку Щуся, позвал: – Федос! Ты ж моряк. У вас там, на флоти, сплошна калибра… Стрелять можешь?

– Стрелять – дело простое, – важно ответил Щусь. – Но я ж гальванометрист. Это повыше артиллериста. У нас там сплошь электрическа наука!

– Похоже, вси мы тут гавнометристы, – под общий хохот бросил кто-то из толпы. – Бо стрелять из пушок нихто не умеет.

– Ладно, хлопцы! – подвел итог Махно. – Пустые разговоры! Нам пока пушки – до коровьего хвоста. Нам быстрота нужна, маневренность, а не орудия тягать… А будет настояща армия, найдутся и артиллеристы.

– Це правильно, батько! – раздались голоса. – Буде армия, буде и антиллерия!

Так в хохоте, в фантазиях и в серьезных думках рождалась знаменитая в будущем повстанческая армия батьки Махно.

Верхом через село промчался Калашник с двумя хлопцами. Прервал обед.

– Батько! Од Янычаровкы на нас йдуть нимци! Скадрон германських гусарив, до полку австриякив. И ще й артиллерийска батарея!..

Махно обратился к Фоме Кожину:

– Что, Фома! Может, попробуем тачанки на практике?

Немногословный пулеметчик не ответил, лишь что-то промычал, сидя на тачанке и прибивая доски-держалки. Рот у него был полон гвоздей.

– Пять тачанок уже готови, – ответил со своего экипажа дед Правда. – А от пулеметчикив мало.

– Научатся, – бросил Махно. – Гайда, хлопцы!

– А як же село? Спалят! – охнул кто-то из местных.

– Всех не спалят. А там, де палят – лучше растет!.. – ответил Нестор и успокоил: – В селе боя не будет!.. Гайда!

…Спустя короткое время из села выехала вереница телег, наполненных бойцами и новичками, только что вступившими в отряд. За ними – не как положено, одна за другой, а шеренгой, двигались тачанки с пулеметами. Прикрывала отход кавалерия батьки Махно: человек сорок разномастно одетых и кто чем вооруженных бойцов. Пыль поднималась над широким шляхом. День был безветренный, жаркий.

Объединенный карательный отряд уже вступал в село. Немецкий кавалерийский майор из ганноверских «синих гусар» (голубоватый доломан с витыми шнурами через грудь, такие же чакчиры и тоже со шнурами, богатая кожаная амуниция, высокая фуражка с имперской черно-белой кокардой), красавец с подкрученными усиками, взошел на пригорок, повернулся к теснящимся за ним унтерам, фенрихам и рядовым:

– Бандиты бегут! На марше это будет легкая добыча. Покажите, на что вы способны!.. Пленных не брать!

Гусары начали перестраиваться, следуя за правофланговыми, у которых на пиках трепыхались черно-белые флюгарки. Это было внушительное зрелище! Мощные кони, на них крепкие ганноверцы, откормленные за месяцы хозяйничанья на Украине. Их слегка искривленные тяжелые сабли, больше похожие на палаши, посверкивали богатыми гардами, играли синими темляками. На «правильной» войне гусары предпочитали скромную, неприметную форму мышино-зеленоватого цвета, но, вступив в капитулировавшую часть России, предпочли надеть броскую, парадную.

– Марш!.. Можете надеть шапки! – зычно скомандовал майор. – Попугайте эту сволочь!

Уже на ходу, но еще не торопясь, гусары доставали из кожаных черезседельных сум свои пышные меховые шапки, затягивали на подбородках пряжки. Топот копыт становился все громче. По ширине всей улицы, вытаптывая расползшийся по дороге спорыш, мчались, все убыстряя аллюр, шеренги гусар. В таком порядке они и выскочили на шлях.

Прекрасное зрелище! Майор наблюдал за ходом эскадрона в свой «цейс»:

– Хорошо идут! Хорошо!

На настоящей войне, где-нибудь на Западном фронте, он бы не смог провести такой атаки-преследования. У англичан и французов – хорошо оборудованные позиции, проволока, рвы, сотни пулеметов. А здесь – голая степь и убегающая по ней толпа полуоборванных крестьян: прекрасный материал для рубки. Этот, с позволения сказать, противник, даже если у него и есть два-три пулемета, уже не успеет развернуться, пристреляться. Разрозненный огонь выбьет самое большое пять-шесть гусар.

В бою не обходится без потерь. Но сейчас их не будет. А вот толпа удирающих бандитов будет уничтожена. Вся. В этом он не сомневался.

Пыль становилась все гуще и мешала ему наблюдать. Но за пыльным бураном, поднятом гусарами, виден был второй столб – от махновцев, – сквозь который просматривались разномастно одетые кавалеристы на низкорослых крестьянских лошадках.

Могучая масса гусар накатывалась на них, готовая смять, раздавить, поглотить. Расстояние между убегающими и догоняющими быстро сокращалось.

Махновские всадники, среди них и Лепетченко со своей чалмой, и Калашников, и Левадный, и сам Махно с перевязанной ногой, сопровождаемый верным Юрком, то и дело оглядывались, убеждаясь, что гусары неумолимо приближаются…

Впереди махновской кавалерии мчалось пять тачанок с пригнувшимися пулеметчиками. Сквозь пыль Махно видел прищуренные глаза невозмутимого Кожина, жующего соломинку, искривленное лицо деда Правды, чуб Каретникова поверх пулеметного щитка…

– Батько, скачить в сторону! – умоляюще прокричал Нестору Юрко, глядя на догоняющих их гусаров в каких-то никогда не виданных в этих краях меховых папахах. – Мы тут сами…

Гусары, видя, что махновские кавалеристы не рассыпались в стороны, а продолжали прикрывать собой длинный обоз, опустили пики. Редкая, почти никогда не выпадавшая гусарам удача: атаковать и рубить противника по всем правилам старинного кавалерийского искусства!

Ближе пики… Ближе… Совсем близко…

– Нестор Иванович! – закричал Юрко, прикрывая собой Махно и намеренно чуть отставая.

Фома Кожин привстал на своей тачанке и заорал громовым голосом:

– Руби дрова!

И тотчас махновские всадники ушли влево и вправо на поле, где ежиком торчала стерня, оставшаяся после косовицы. Гусары оказались в двух-трех десятках шагов от тачанок, идущих одна рядом с другой, строгой шеренгой. Из-за пыли гусары не могли увидеть, что на всех тачанках установлены пулеметы. Да и неприметны они были, лишь слегка выделяясь зелеными щитами из-за спинок задних сидений.

Новое оружие новой, маневренной гражданской войны! Гусарам оно еще было неведомо. Впрочем, махновцам – на практике – тоже.

Пять пулеметов одновременно ударили по гусарам. Почти в упор. Очереди сначала пошли не очень точно. Но шлях был мягкий, прицел не сбивал, и пока махновцы, разошедшиеся в разные стороны на своих юрких лошадях, скакали по степи, «Максимы» валили гусар шеренгами. Гусары шли на кинжальный огонь, как бык на красную тряпку. Лишь последние несколько шеренг начали догадываться о ловушке, все еще не до конца понимая, откуда ведется огонь. Стали расходиться по степи. Поворачивали обратно…

Тачанки остановились, и Фома Кожин меткими короткими очередями продолжал стрелять по противнику.

На шляху, как ряды у хорошего косаря, лежали шеренги гусар: у некоторых даже диковинные шапки не слетели, удерживаемые подбородочными ремнями. Кое-кто еще слабо шевелился. Спешившиеся махновцы подбирали оружие, подсумки с патронами, добивали раненых, рыскали по карманам, расстегивали амуницию, стаскивали сапоги… Успели раньше воронов…

Нестор подъехал к тачанке деда Правды, еще раз посмотрел на дорогу, устланную трупами лошадей и людей. Снял свою барашковую шапку, потрясенный зрелищем.

– Ну и ну!.. Кто б мог сказать! От это тачанка! От эт-то степная царица! – Он свесился с коня, наклонился к деду Правде. – Дай я тебя расцелую, дед!.. Хоть ног у тебя и нету, зато какая золота голова!

– Позволь, и я тебе поцилую, – отозвался дед Правда, вытирая мокрый ус. – Бо и я б не догадався от так рядком тачанки поставить… Это ж получилась цела батарея! Шо твоя шрапнель!.. Не-е, Нестор Ивановыч, у тебя и ногы, и голова – все на мести! Не здря батькой нариклы!

Нестор обернулся к Кожину:

– Хороших дров нарубил, Фома!..

Но пулеметчик был недоволен:

– Не. Все ж таки многие успели обратно повернуть.

– Догоним!

«Тачанка» – слово это в новом, грозном своем значении войдет не только в украинский и русский языки, но и, в транскрипции, в немецкий. Старинная подрессоренная бричка с пулеметом на заднем сиденье – чудо степной войны! С последними выстрелами Гражданской войны она исчезнет, вновь превратившись в обычную мирную повозку, средство передвижения землемеров, счетоводов…

В селе майор опустил бинокль. Лицо его стало безжизненным и страшным. Часть гусар, пыльных, в сбившихся шапках, уже почти подскакала к своему командиру – жалкие остатки блестящего эскадрона…

Но их доклад майора уже не интересовал. Он не стал его слушать, резко развернул коня и ускакал из села в степь, в сторону Гуляйполя. За ним тронулся конвой.

Разбитое войско, растянувшись по степи, последовало за командиром.

К Нестору подьехали Щусь, Григорий, Лепетченко, Калашник, Левадный, Каретников, Трохим Бойко… Лашкевич протянул Нестору карту:

– Глянь, батько, якыйсь гусар посеял. Вроде як наши места, а написано не по-нашому. Ось Катеринослав, Херсон, Одесса…

– Отдай Чубенку. Федос говорил, он в карте хорошо разбираеться.

– Як на гармошке грае, – подтвердил Щусь.

– Может, она нам чуть позже пригодится. Когда по всей Украине пойдем. А пока… дорогу до Гуляйполя мы и так найдем!

– Шо, на Гуляйполе пидем? – удивился Щусь. – Там же немцев до чорта. Полк, не меньше. А у нас?..

– А у нас – внезапность, это уже считай рота. Тачанки, что нагнали на них страху – ще рота. Та нас человек… Сколько, Тимка?

– Може, сто, може, чуть бильше.

– Ну так шо ж нам наполовину разбитого немецкого полка бояться? – Нестор поднял глаза на Щуся. – Даю тебе, Федос, в подкрепление три тачанки, пойдешь со своими хлопцами левым флангом. И прочешешь все Гуляйполе до самой церквы…

– Поняв.

Махно оглядел окруживших его бойцов, остановил взгляд на немолодом Трохиме Бойко:

– Ты, Трохим, в Японскую кем был?

– Так це колы було!.. Младшим унтер-офицером…

– О! – обрадовался Махно. – Назначаю тебя, Трохим, полковником. Пока полка нема, покомандуешь теми, хто есть. Зайдешь в Гуляйполе с правого фланга. И тебе тоже – три тачанки… Встренетесь з Федосом на площади, коло церквы! Понял?

– Понять-то поняв! Но полковник – це дуже высоко! Назначь мене, Нестор, лучше… ну, хочь сотником, чи шо.

– Ладно, будешь сотником, – легко согласился Махно. – Это ж временно. А справишься, хлопцы тебя хоть генералом назначат. Потому шо командиры у нас будут выборные. – Он встал на подножку тачанки, сверху оглядел сгрудившихся вокруг него соратников. – Давайте, хлопцы, не опозоримся! Гуляйполе – то наша родна мать! Наша столица! Ворвемся с грохотом, с гамом! Вперед!..

Застучали сотни копыт. Засвистели нагайки. Заскрипели колеса телег, тачанок. Пыль поднялась над степью…

Гуляйполе было не близко. Но уж очень им хотелось побывать в своем родном селе, в своей столице!

Справа высился курган с каменной бабой наверху. Сколько уже видел этот рукотворный холм, степная пирамида, вот таких походов, сколько слышал разбойничьего свиста, скрипа, звона оружия! Сколько крови впитала эта земля!