На рассвете, как и предполагал Нестор, на станцию Гуляйполе прибыли два эшелона хорошо экипированных карательных войск смешанного состава, с тремя пушками. Там же, на платформе, австрийский полковник узнал, что махновцы покинули село и ушли на восток, к Веремеевке. Это ободрило полковника, поглядев на карту, понял, что партизанский вождь по своей неграмотности попадет в район, окольцованный железными дорогами.

Несколькими походными колоннами каратели двинулись по шляху на Гуляйполе, чтобы, миновав село и оставив там небольшой гарнизон, продолжить преследование банды и прижать ее к какой-либо станции, где уже заранее ее будут ждать войска.

Махно же, заранее отправив отряд в днепровские плавни, оставил возле себя только тачанки. И выжидал в небольшой роще, пока войска покинут станцию. Затем, промчавшись на тачанках, он на полпути к Гуляйполю ударил по карателям сзади. Пока те рассыпа́лись, пока отцепляли от передков и устанавливали пушки, тачанки унеслись, догоняя своих немного раньше ушедших товарищей. Переправившись через железную дорогу, они исчезли на просторах Новороссии.

А на пыльном шляху неподалеку от Гуляйполя осталось тридцать – сорок трупов солдат и офицеров.

В войсках поднялся ропот. Солдаты собирались кучками, митинговали. И полковник принял верное решение: заняв большое и богатое село Гуляйполе, дальше никуда не идти, а солдат ободрить хорошей пищей и возможностью грабежей местных жителей. К тому же не век же им здесь воевать, пора и «нах хауз, нах фатерлянд»! Об этом бандиты пишут во всех листовках и прокламациях, а солдаты очень внимательно вчитываются в такие призывы.

Отряд Махно, осваивавший азбуку партизанской войны и изобретая новые, еще нигде не испытанные способы (которые значительно позже войдут во все учебники и пособия), метался по Александровскому уезду и за его пределами. Оккупанты чувствовали себя уверенно лишь в крупных населенных пунктах и железнодорожных узлах, где они были защищены пулеметами и пушками, установленными на укрепленных позициях.

Главными пособниками «германа» выступали местные богатые хуторяне и часть немецких колонистов, из числа зажиточных. Эти люди прекрасно понимали, что как только анархисты во главе с Махно возьмут власть, их в лучшем случае лишат хозяйств и «излишков» земли. Они уже видели, как наводил порядок Нестор в относительно мирном семнадцатом.

Оккупационные войска снабдили своих добровольных помощников оружием, неподготовленных обучили, как им пользоваться – и пошла борьба не на жизнь, а на смерть. «Кулацкая гвардия» дралась за свое, нажитое, кровное.

Но они чувствовали: немецко-гетманский режим неустойчив. И «паны», латифундисты, стали постепенно покидать поле боя. Как военная сила крупные землевладельцы уже почти иссякли. Молодые уходили на Дон и Кубань. Старики уезжали в Киев, Одессу и еще дальше, потому что и Киев уже качался, как козацкая «чайка» среди волн, раскачиваемая крестьянскими волнениями.

Последним исчез Кернер, бросив и свои филиалы, и мукомолку, и завод в самом Гуляйполе, где давно уже остыли печи, а готовые сельхозорудия разошлись по селянским дворам. А что было делать? Взыскивать ущерб с помощью гетманских и германских шомполов? Нет уж! Исаак Наумович знал козацкие нравы и обычаи. Боком вылезут эти шомпола. Лучше уж, прихватив то, что можно, нацепив драгоценности на себя, под рубаху, под необъятный бюстгальтер жены Фиры, под ее шелестящие юбки, пуститься в путь до Одессы, пока еще при гетмане ходят поезда, а там на пароход и куда глаза глядят – подальше от строптивых праправнуков Тараса Бульбы, от бывшего артиста Нестора Махно, игравшего когда-то Красную Шапочку, а потом ставшего Волком. И отнюдь не сказочным.

Сделав несколько маршрутных «кренделей» и порядком распугав кулаков и колонистов, Махно вновь оказался в Гуляйполе.

Недавно благополучное, благоустроенное село представляло сейчас жалкое зрелище. Многие дома и даже целые улицы были выжжены.

Управа, к счастью, уцелела, в ней и разместился Нестор со штабом.

Как и прежде, Махно и Лашкевич корпели над бумагами.

– Теперь пиши приказ номер двадцать семь, – сказал Нестор. – О добровольной сдаче коней на нужды армии и на восстановление в уезде коммун… У кого, значит, больше трех… «значит» вычеркни… у кого больше трех коней – одну коняку берем с заменой, а у кого больше пяти – две коняки – без возмещения…

– Це розумно, батько, – торопливо записывая, кивал головой Лашкевич. – Шоб коммуны хоть трошкы озимых посеяли. Лопатой багато не вскопаешь.

– Надо только, шоб хлопци за это проголосовали! Я – не власть!

– За це проголосуют, батько!

К управе подлетела тачанка со Степаном на переднем сиденье и с Трохимом Бойко и Сашком Кляйном позади. Лошади были взмылены.

Бойко торопливо прошел внутрь управы, следом спешил Кляйн.

Следом, почуяв какие-то новости, в кабинет Нестора потянулись еще человек семь его командиров.

Бойко уселся на свободный стул. Рядом с ним – Кляйн. Он положил на стол перед Махно газету с крупным готическим заголовком «Берлинер тагеблад».

– И шо? – спросил Махно.

– Перемирие. Може, даже с нашей легкой руки. Те пленни, шо мы тогда отпустили, наверное, сказали шось кайзеру. Кайзер подумал, ну и… – объяснял Кляйн. – Словом, капитуляция… Война кончилась. От написано: «Немецки войска обязуются в ближайшие дни покинуть оккупированные территории»…

Хлопцы застыли у двери, вслушивались.

– Так они тебе и пойдут с Украины. – Махно вглядывался в газету, в неясные снимки. – От ты, Кляйн, немец! Скажи, ты добровольно откажешься от доброго шматка сала?

– Я не откажусь, – сказал Кляйн. – Но им придется… Вы ж сами убедились, чужие солдаты у нас воевать не хотят.

– Ну, хорошо. Немцы, допустим, уйдут! – сжал губы Махно. – А гетьман со своим войском? Со своей вартой? Шо он будет делать?

– Тикать, – усмехнулся Щусь. – Он без германа як козак без штанов.

– Це ж настояща воля, хлопци! – усаживаясь за стол и закуривая, радовался Лепетченко. – Довго ждалы, все ж таки вона пришла!

– Не танцуй, Сашко, гармошка ще не грае, – насмешливо сказал Махно. – Герман уйдет, хто-то другой придет. Хлеб да сало – его спокон века на всех не хватает… А через нас, между прочим, на Крым дорога…

– А хто прийдет? Большевики! Больше некому! – прикинул Щусь. – Мы з имы як-то столкуемся!

– Может, большевики, а может, какой другой батько придет. Чи мамка. Он Маруська Никифорова со своей бандой тут ошивается, – сощурил глаз Нестор. – Их чертова уйма сейчас всяких разных розвелось!..

– Скинем! – тряхнул чубом красавец Щусь. – Германа скинули. И других тоже покидаем в Днепро. Воды там хватит…

– Больно вы осмелели! – неожиданно вскипел Махно. – Насмалили тут, гергочете!.. – Он вскочил, рявкнул: – А ну вон отсюда! Дайте поработать!..

Наступила тишина. Хлопцы один за другим понуро вышли во двор. В комнате остались лишь Юрко Черниговский – за спиной Нестора, как телохранитель, и Тимош Лашкевич.

Хлопцы во дворе снова закурили, приходя в себя от вспышки Нестора.

– От тебе й на! Сам же говорыв: анархия – це когда все коллективне, без всякой власти… – вздохнул Лепетченко. – А сам…

– Може, снова Настю вспомныв? – шепотом предположил Калашник.

– Известно, мужик! – поддержал его Каретников. – Нельзя мужику без бабы. Кровь киснет. Карахтер портится…

– А де ему найдешь хорошу? На танцах? Та й годы – уже тридцать…

– Опять она его привяжет до себя! Как и та! – нахмурился Щусь. – Надо найти ему якусь анархистку… а не то шо «тю-тю, тра-ля-ля»…

Разговор становился все более оживленным. В спорах обрисовывались черты будущей подруги.

– Тут Маруську Никифорову вспомнылы! – сказал Лепетченко. – От то анархистка! Вырви глаз! Настояща!

– От именно шо «вырви глаз»! – не согласился Каретников. – Сколько народу ни за шо порубала… Маруська! Вона, россказуют, одному офицеру гранату до срамного места привязала, а до кольца – длинну веревочку. Приарканила того офицера до дерева, а сама за камяным забором. И стала, зараза, потыхеньку смыкать за веревочку. Офицер верещить… Ну и… ясне дело!

Щусь неожиданно захохотал. Товарищи недоуменно посмотрели на него. Хоть и немало крови пролили они и не против были пролить еще столько, но кощунство над мужской природой им не могло понравиться.

– Ты чого регочешь, Федос?

– Та вин и сам такый. Их бы з Маруською переженыть – от була б пара, – сказал Каретников.

– То не Маруська. То Ермократьев таку шутку с офицером учинил, – попытался оправдать Маруську Никифорову Щусь. – Хоть и она… бомба, а не баба… Тоже… ха-ха… с фантазией.

– И шо? Таку змеюку нашому батьку в постелю? Мало яка фантазия ей в голову прийде?

– Не, ему надо душевну, тихую и таку, шоб…

Не найдя подходящих слов, Каретников обрисовал руками округлые формы будущей невесты.

– И шоб обязательно была анархистка? – усмехнулся Щусь. – От эт-то вже была б сказка.

Кандидатура на ум не шла. Топтали снег, сорили окурками. Думали.

– Есть така! Знаю! Телефонистка с Кирилловкы! – вскричал вдруг Щусь и, глянув на окно управы, понизил голос: – Не то шоб анархистка, но нам раза три помогала. Сочувствующа. Добра дивчина, факт.

– А ты шо, вже попробовав? – спросил Каретников. – Так нам така не годится! Батько если узнае, сам тебе застрелыть! Це тоже факт!

– Та не, шо я, дурной? – красавец тряхнул чубом, сбивая набок бескозырку, которую никак не хотел менять на папаху. – Я з сестрой, з Галкой. А эту Хрыстыной звать. Красывиша за сестру. Ласкова. И без карахтера.

– А пиде до батька?

– Та ты шо! – даже возмутился Щусь. – Царицей Гуляйполя будет. А може, и всей губернии!.. Я сьогодни ж за нею съездю!

– Не надо. Мы сами. А то ты там… по дороги… Батьку не понравыться, шо ты прывиз.

– На станции паровоз визьмем, – решил Каретников. – На паровози скорише!..

Раскачиваясь, мчалась по заснеженной степи одинокая «овечка», паровозик, созданный для малых работ. В будке машиниста было тесно. Помимо бригады паровозников здесь разместились еще Каретник, Лепетченко и дивчинка лет двадцати, очень симпатичная, одетая по-городскому, но в дорожном однотонном платке. Ветер врывался в будку и порошил угольной пылью.

Кочегар, хлопая заслонкой, кидал в топку, лопата за лопатой, маслянистые куски антрацита. Каретников ему помогал. Машинист на минуту остановился, указал глазами на антрацит, прокричал:

– От это уголек! Сам бы його ел с хлебом.

Антрацитом разжились в Бердянске, куда свезли его австрийцы, чтобы переправить к себе, да не успели. Сашко из-за этого топлива чуть на станции перестрелку не устроил. Но имя Махно остудило складских сторожей. С батькой никто не хотел ссориться.

Машинист оторвался от смотрового окошка, смахнул с чумазого лица сквозняковую слезу. Взглянул на девушку.

– Вы, барышня, лучше б платочек пониже на личико опустили. Он глазки какие! А угольком запорошите – беда будет!

Девушка послушно накинула на лицо край платка. Закрыла глаза – огромные, доверчивые, любопытные и слегка испуганные. Она сидела на добротном мягком стуле, прихваченном хлопцами где-то по дороге. Стул покачивался и грозил скинуть пассажирку.

– Ну и разогнался ты, Савелий! – крикнул Каретник машинисту. – Як бы под откос не загреметь!

– Сам бежит, – весело объяснил машинист. – Машина як конь. Хорошо накормишь, и бежит с удовольствием. Машина без довеску, уголек добрый. Вот только путя поганые. Никудышние, скажу, путя. И то сказать, когда их строили? Ще при Катьке!

Стараясь перекричать свист, грохот, рев топки и лязг заслонки, Лепетченко, в меру своей революционной эрудиции, старался подготовить Христину к предстоящей роли «царицы Гуляйполя».

– Ты, Христя, знаю, помогала нам. А скажи, чем анархисты прыйшлысь тоби до серця?

– Хороши хлопци, – тихо ответила телефонистка и добавила громче: – Ну, за свободу, за волю. Так тато говорылы.

– Хороший у тебе тато. Из пролетариев?

– На заводи работае.

– А скажи, Христя, якых ты знаешь анархистив?

– Хороших.

– Це и кози понятно. А ты скажи, яки воны бувають по ций… по теории? Ну, по науке?

В ответ дрогнули длинные, слегка загнутые ресницы. Блеснули карие, с золотинкой, глаза. «Бог ты мой, – подпрыгнуло сердце Лепетченка. – Та на кой мне бес вси ци анархисты, когда тут таки очи!» Но надо было продолжать лекцию для блага будущей совместной жизни батька и Христины.

– Так от, запоминай! Анархисты бувають террористы, синти… ну, ци… синтилисты та анархо-коммунисты, – разъяснял Сашко. – От мы все, а первейший з нас батько Нестор Иванович, анархисты-коммунисты, хочь и террор не откыдаем, если для дела. Це понятно?

Снова утвердительно опустились ресницы.

– А насчет того, шо у нас жинкы обчие, так то капиталистическа брехня. Розводы, конечно, бувают, не без цього. Но шоб дви бабы одновременно… – Лепетченко почесал затылок, подумав о Щусе и его сложной личной жизни, и закончил: – З цым у нас строго. Вплоть до расстрела… Но вообще мы, анархисты, люды верни. И ты, Христя, полюбы батьку, полюбы на всю жизню, за його страдания ради счастья трудящих!

– Я вже люблю, – испуганно прошептала Христя. – А только страшно стало чогось. – И умоляюще попросила: – А може, ще вернемся? А то так сразу! Я й подумать як следует не успела!

– Та ты шо! Хиба можно так батьку обманувать? – чуть не вскричал от негодования Лашкевич.

А паровоз разогнался еще больше. Постанывали, скрипели мосты, переброшенные через ручьи и овражки. Машинист дал свисток какому-то своему знакомому. Христина заткнула уши. Покладистая и боязливая дивчина. То, что батьке надо!

Поздним вечером сияющий Каретников появился в управе.

Махно поднял на товарища воспаленные глаза.

– Ты шо, уголь таскал? – спросил он. – Черный весь.

– Отмыюсь. Подарок тоби, батько, прывезлы.

– Какой ще подарок?

– А такый, шо получаеться суприз!

Батько махнул рукой: хлопцам все веселье да баловство.

…Поздним вечером он вошел в свою комнату, обычно пыльную и казенно унылую. Удивился: все было залито светом. Горели две «двадцатилинейки». Воздух был свежий, влажный, душистый. На стене висели коврики и рушнички. Между переплетами окон, очищенных от отпечатков грязных рук, стояли стаканчики с древесным углем, а кусочки ваты были обсыпаны мелко нарезанной серебристой бумагой. И оконные стекла светились хрустальной чистотой.

Нестор не сразу заметил стоявшую в углу со скрещенными на животе руками девушку.

– Ты хто? – спросил Нестор.

– Христына.

– Хрыстя, значить?

– Можно Тина.

– По-городскому хочешь?.. Ну, добрый вечер, Тина.

Махно некоторое время размышлял, вникая в загадку появления Тины. Вспомнил слова Каретникова: «Подарок… суприз…» Улыбнулся: «Пусть будет Тина. Красивая. На какую-то пташку похожа. Вроде канарейки… Ладно, пускай поет себе в хате».

Приоткрыв дверь, крикнул:

– Юрко, неси панского вина и закусить. И пусть подогреют воды!

И тут же появилось внутреннее беспокойство, как у заядлого холостяка: «Какая-то она городская. Может, с норовом? Будет тут характер показывать?»

Он повалился на пышную, украшенную кружевным покрывалом кровать с горкой подушек. Вытянул ноги:

– Снимай, Тина, сапоги!.. Ноги гудят…

Утром Тина, напевая, хлопотала в доме. Побелила плиту, почистила поржавевшие чугунные конфорки, перемыла и расставила на полочки принесенные хлопцами тарелки и чашки. Некоторые были с картинками, из господских домов. Все расписаны: пастух и пастушка у пруда, лебеди, деревья, коровки. Загляденье!

«Царица Гуляйпольщины» свивала себе гнездышко на самой вершине вулкана.

А Нестор во дворе умывался. Юрко поливал ему. Неподалеку, за плетнем, наблюдали Лепетченко и Щусь.

От щуплого, но жилистого и крепкого тела Нестора шел пар. Багровыми кольцами выделялись на запястьях вечные следы кандалов.

– Утро какое хорошее, ясное! А, Юрко? – спросил Нестор, с удовольствием подставляя тело под струи воды. – Скоро солнышко встанет. А германа на наший земле уже нету… От так!

Хлопцы за тыном переглядывались, улыбались. Угодили батьке!

А чуть в сторонке, несмотря на раннее утро, толпились робкие посетители.

– Ну а вы чого так рано приволоклись? – спросил Махно, отфыркиваясь.

– Та чого ж, батько, – обрадовались хорошему настроению Нестора селяне. – Мы той… за циею… за писацией…

– Компенсацией?

– Ну да, покы дають, надо успеть взять. А то мало шо ще скоиться. Чи вы роздумаете, чи гроши кончаться, чи якыйсь новый атаман прийде – последне одбере.

– Идить в контору, – нахмурился Нестор, утираясь. – Я скоро приду!..