Как огненный и кровавый смерч, пронеслись Нестор Махно и Федос Щусь по Александровскому уезду. Похоже, они соревновались в смелости, отваге и… в крайней жестокости. Чужая, «вражья» кровь – гетманцев, оккупантов, панов – ударяла в голову, пьянила.

Даже самые отчаянные хлопцы опасались этого странного дуэта командиров. Объединенный отряд то ударял одним кулаком, с размаху, по разъезду варты, а то, разделившись на несколько групп, путая следы, жег усадьбы и беспощадно вырезал семьи сразу в нескольких местах. Уезд-то большой: от Александровска до Веремеевки, с запада на восток, сто верст, а от Павловки до Новоспасовки, с севера на юг, и того больше. И если случалось залететь в соседние уезды Екатеринославщины, так еще лучше, совсем сбивали с толку погоню.

Нестор наслаждался своим беспощадным к действующим лицам театром, где он был и режиссером, и актером и где причиной провала кровавого спектакля могла стать только его собственная гибель. Он непрестанно переодевался, менял «чины» и «звания», был то гетманцем, то германским уланом, то австрийским военным чиновником, то мадьярским латифундистом. Костюмерная сама шла ему навстречу по пыльным шляхам, а сценой служила вся необъятная таврическая степь с ее балками, плавнями, речками.

Переодевшись, не раз он заезжал в дальние усадьбы, где еще не знали о том, что случилось с Данилевскими. И оставлял после себя лишь пепел. Начальника местной варты, сотника, который принял махновцев за мадьярских гонведов, карателей, Нестор приказал повесить на самом высоком кресте местного кладбища. На старых козацких могилах ставили кресты из мореного дуба, ванчеса, очень высокие и крепкие… На таком и четверых гетманских сотников можно было пристроить в петлях.

Сбитые с толку, мечущиеся, раздосадованные неудачами и нагоняями от начальства, каратели мстили крестьянам. Налагали огромные штрафы на крестьян первого попавшегося на пути села, секли до полусмерти шомполами, конфисковывали скот и зерно «в пользу Германии». Кое-кого арестовывали и увозили, после чего человек исчезал бесследно. Иногда расстреливали прямо на месте, если было хоть малейшее подозрение.

Результат был обратный. Крестьянское море возмутилось. К Махно иногда приходили добровольцы, которых он до поры до времени оставлял дома, потому что большой отряд не позволил бы ему совершать быстрые маневры, удары и отскоки. Но без дела они не сидели: выпасали для подменки лошадей, заготавливали продукты. Это позволяло «черной гвардии» совершать за сутки стокилометровые марши.

Так рождалась будущая армия Махно. Она опиралась на широкую поддержку народа, на тактический маневр «россыпься – соберись», на быстроту и неожиданность бросков.

Не один и не два отряда партизан действовали на Екатеринославщине. Тут же, рядом, «ходили», почти пересекаясь с путями Нестора, с полдюжины групп, среди которых выделялись анархические, даже слишком анархические отряды Маруси Никифоровой и некоего Ермократьева, человека «без руля и без ветрил». После того как со своими хлопцами, целым полком в триста человек, Ермократьев по пьянке попал в засаду и вышел из боя с семью подчиненными, он пристал к Махно.

Впрочем, Маруся Никифорова тоже отличалась необузданным нравом, экстравагантностью и свирепостью, по сравнению с которой действия махновцев выглядели почти гуманными.

Бывший прапорщик Московского полка Семёнов-Турский в кровавых «акциях» не участвовал. Его к ним и не привлекали. Он сидел в своем передвижном «штабе»-тачанке. Планировал, намечал маршруты. Нестор оберегал его. Боялся, что тот уйдет.

Но наступил и для Нестора час усталости. Крови было пролито вдоволь. Екатеринославщина бурлила. Войск в губернию нагнали столько, что куда ни глянь – там или германские, или австрийские, или мадьярские штыки. Того и гляди – напорешься. Но главное – не хотелось уже убивать. Нестор не умел пылать ровным огнем ненависти. Он то вспыхивал, то пригасал. Такая была у него натура.

Когда Ермократьев, желая отомстить начальнику Александровской уездной варты, сотнику Мазухину, тому самому, который руководил злополучной засадой, упросил Махно и Щуся помочь, сотник был пойман. Ермократьев садистски расправился с виновником гибели его полка. Он раздел его догола, привязал к половым органам гранату, которую и взорвал с помощью бечевки. Перед тем вдоволь натешился над сотником.

Это было слишком даже для Нестора. Он выгнал Ермократьева из отряда, и тот как в воду канул. Больше никто и никогда о нем ничего не слышал.

Но затем отличился Щусь. Он сжег в паровозной топке священника. Батюшка, видите ли, во время расправы щусевцев над немецкими колонистами призывал к миру и взаимопрощению. Колонию хлопцы Щуся тоже сожгли – «за помощь оккупантам».

Щусь – не Ермократьев. Старый соратник, авторитет. Выгнать его Махно не мог, да и не имел таких прав, поскольку пока не был единовластным командиром в объединенном отряде. Но он устал от крови. Его через день трясли нервные припадки. Он исхудал, по телу пошли чирьи, глаза стали плохо видеть.

В очередной раз уведя своих хлопцев в плавни на реке Волчьей, Махно за несколько дней пришел в себя. Это зеленое царство всегда действовало на него успокаивающе.

Нестор уже был готов к новым боевым действиям, когда туда же, опасаясь попасть в переплет без находчивого и осмотрительного соратника, явился со своими хлопцами Федос.

Ранним утром, под покровом тумана, проскользнув мимо сторожевых постов, в лагерь прибежал житель села Дибровки, маленький, юркий хлопчик по фамилии Босняк.

– Громада прислала: допоможить! – закричал он, остановившись среди камышовых шалашей. – Каратели в селе! Знущаються над народом. У дядька Охрима дочку забралы… пропала!.. Граблють! Двух суседей шомполамы забылы! Кажуть, шо ще й вешать будуть!

На крик собрались махновцы, обступили Босняка.

– Сичас воны, заразы, поснидалы, отдыхають! Вызволяйте село, хлопци! – И Босняк бухнулся на колени.

…Через полчаса запыхавшаяся махновско-щусевская пехота была уже близ села, на опушке небольшого лесочка. Конные уложили лошадей и, прячась за ними, всматривались в то, что происходило в полуверсте.

В окулярах бинокля Щусь видел лежащую перед ним Дибровку, лошадей, спешенных конных вартовых, селян, австрияков, каких-то еще вооруженных людей в шляпах.

Махно, у которого бинокля не было, щурил глаза и тоже что-то прикидывал. Пригнувшись, к нему подбежал Семёнов-Турский:

– Я с хлопцами подобрался на тридцать шагов… Докладываю: в селе около ста двадцати человек. Германская конная варта, взвод австрияков с повозками и до пятидесяти вооруженных немецких колонистов…

– От заразы ци колонисты. Уже вооружились, – отозвался Щусь. – Пять чи шесть ихних колоний спалил… Видать, мало им насолил!

– Потому и вооружились, что спалил, – бросил Махно.

– Так богатеи… И грошей у них немеряно!

– Виселицу строят, – дополнил доклад Семёнов-Турский. – Правду пацан сказал: карательная экспедиция.

– Атаковать! С ходу! – решительно сказал Щусь. – Окружить и перебить! Я поведу хлопцев…

– Не горячись, – остановил его Махно. – Подумаем.

– А шо ж тут думать, як наших людей собираются вешать! – выкрикнул Щусь. Он явно хотел услышать одобрение и своих, и махновских бойцов. И он его получил.

– Атаковать! Конных вперед! – раздались голоса командиров.

– А ты что думаешь, Константин? – спросил Махно у бывшего прапорщика. – Что присоветуешь?

– Ударить надо, – задумчиво сказал Семёнов-Турский. – Но не окружать… Дать им путь для отступления. Кто-то побежит, за ним другие… Выбьем!

– Офицерские штучки, – скривился в улыбке Щусь. – «Стратегия»…

– Тактика, – поправил его Семёнов-Турский. – Они хорошо вооружены. Одних пулеметов – не менее пяти.

– Ну й шо?

– Если окружить, они будут биться насмерть. Их втрое больше. Если и победим, у нас почти не останется бойцов… Крах!

– Не крах, а трусость! – стоял на своем Щусь. – А хто погибнет, тот погибнет во славу!

– Подожди, не горячись, – остановил Щуся Нестор. – Константин розумное предлагает. Если наших много поляжет, кто в такую армию пойдет? А от если они драпанут, а мы село освободим – эт-то уже настоящая слава по всему уезду. И новые бойцы.

– Так, може, цее… соберем собранию, проголосуем? – спросил Федос. Он знал, за кем сейчас пойдет большинство.

– «Покы сонце зийде, роса очи выисть», – пословицей ответил Махно. – Соглашайся, Федос! Побьют твоих хлопцев, кем командовать будешь?

Щусь нехотя согласился:

– Ну, шо ж… Хай будет не по-нашему, а по-офицерски! А там слепой покажет, як кривой бегает!

Бурьян, заросли кукурузы, подсолнухов, картофельной ботвы. Все это тихо шевелилось от движения нескольких десятков махновцев и щусевцев. Хлопцы ползли, прижимаясь к земле. Морячок скользил в первых рядах. Иногда оглядывался, усмехался Нестору. Дескать, ты там «в тылу» командуешь, а я – вот он! – в первых рядах. Ветер колыхал ленточки его бескозырки…

Кожин установил свой пулемет в бурьянах, просматривал в прицел улицу. Видел, как на площади австрийский офицер что-то приказывал селянам, которые тащили на себе столбы для виселицы. В руке у лейтенанта был стек, символ полной власти.

– Ты хоть селян не порежь, – сказал Махно Кожину. Он лежал рядом с пулеметчиком и тоже следил за шевелением бурьяна.

– Закрой рот, – неожиданно огрызнулся Фома. За пулеметом он становился резким, злым.

Махно послушно умолк. Из картофельной ботвы поднялась рука Щуся: сигнал, что они вышли на рубеж и готовы к атаке.

– Давай, – хрипло прошептал Махно.

– Руби дрова, – как некое заклинание произнес Фома, осторожно, словно боясь кого-то вспугнуть, сжал рукояти пулемета и надавил на гашетки.

Очередь из десяти – двенадцати патронов показалась оглушительной. Группа офицеров как бы разлетелась в разные стороны от ветра. Но недалеко. Тела остались тут же, на земле.

Из лесочка во весь опор вылетел «эскадрон» – дюжины полторы хлопцев. Пыль стлалась за всадниками. «Ур-ра!» – прогремело над селом. И этот крик подхватили. Из бурьяна, из ботвы вырастали фигуры атакующих. Выстрелы слились со взрывами гранат. Вместе со своими бойцами бежал в атаку бесстрашный Щусь.

Кожин, выцеливая, посылал то влево, то вправо короткие очереди…

Воинство, хозяйничавшее в селе, пришло в волнение, а затем запаниковало. Кто запрыгнул на коня, кто на ходу вцепился в заднее сиденье брички, кто с трудом забрался в высокую европейскую фуру с тяжелыми бортами. Ездовые яростно хлестали лошадей. Не успевшие за что-то уцепиться, бешено работая ногами, устремились на противоположный конец села.

Селяне, приготовившиеся ставить бревно в яму, развернули его и бросили перед набирающей скорость фурой. Та взлетела вверх, порвались постромки. Попадали на землю и покатились вартовые. В руках у мужиков оказались лопаты. Взмахи – как на молотьбе: у хозяйственного мужичка лопата всегда хорошо заточена.

И как только стихли выстрелы, тотчас на площади начали собираться бабы, старики, дети…

Щусь взобрался на борт опрокинутой фуры, стащил с головы бескозырку. Он очень картинно выглядел – загляденье, с этим сочетанием гусарского доломана и бескозырки.

– Граждане земляки! Товарищи! – прокричал он, размахивая бескозыркой. – Мы, повстанческа армия, пришли, шоб дать вам защиту од германских грабителив и прочей сволоты! Записывайтесь в нашу армию!..

Махно шел по огородам рядом с пулеметчиками, тянувшими за дугу тяжелый «Максим».

– Ну, ты й грозный, Кожин, – сказал Махно, припомнив, как пулеметчик вызверился на него в начале боя.

– Прощению просю, Нестор Иванович, – ответил пулеметчик. – Но сильно я серчаю, когда мне под руку бубнят.

– Та я и сам такой, – успокоил его Нестор. – Главное, свое дело знаешь… А скажи мне все-таки, Фома, что ты всё повторяешь «руби дрова»?

– Та… глупости, – смутился Кожин. – То ще когда я малой был, букву «р» не выговарював. А учителка у нас злюща была и придумала, шоб я по сто раз на дню повторял: «Руби дрова, руби дрова». С тех пор я и повторяю, шоб успокоиться.

– Х-ха, – восхитился Махно. – Надо будет и мне, як рассержусь, шо-то такое повторять… «Руби дрова»! Надо же! А я думал, то у тебя клятва якась!

В селе уже началось веселье. Повстанцам выносили еду, вино, самогонку.

Щусь выпил из глиняного кухлика, вытер губы.

– Нестор, уже человек сто записалось, – сказал он, увидев подошедшего Махно. – Даже четыре бабы!..

– Пускай оружие сховают та дома сидят, – ответил Махно. – Понадобяться – позовем. Зачем нам сейчас так много народу? Нам маневренность нужна, увертливисть…

– Сам же сказал: у нас армия будет. Уже пора поднимать людске море!

– Все будет. Только пускай пока наша армия по хатам сидит. Когда надо – позвали. Выскочилы, укусили – и снова додому! Нигде никого… Кто? Где? Пусть гоняются…

– Ты, Нестор, на бой з того горбочка смотрел, а я в первых рядах. И видел, в каком люди настрое. Рвутся в бой. А ты… Не понимаю!

Махно вздохнул. Сокрушенно помотал головой. Один ум – хорошо, а два ума – в военном деле – плохо. Но сейчас Щусю ничего не объяснишь. Рано. Они, партизанские вожаки, еще только набираются опыта. Командовать, когда у тебя тридцать – сорок человек – одно, а когда несколько сотен – другое.

Махно узнавали.

– До нас, Нестор Иванович! До нас! Угощайтесь!

Махно повернулся к Черниговскому:

– Юрко, скажи хлопцам: не пить. Глотнули помалу— и хватит. Ночевать будем на улице, в обуви и одеже! Оружие, припас – при себе!

– Нестор! Я германа хорошо изучил. Ни он, ни австрияки ночью не воюют, – сказал Федос. – Утричком жолудевого кофею попьют – и только тогда…

Махно не ответил. Где-то возле хат уже пели. Танцевали. Украинское село вмиг перешло от печали к веселью. Такой уж нрав у народа.

Среди ночи Юрко Черниговский разбудил Нестора, спящего на возу, на сене. Воз стоял посреди двора. Махно мгновенно вскочил.

– Нестор Иванович, хлопцы з дозору прыбиглы. Фуры скриплять, артиллерия. Не выдно, но без счету идуть. З усих дорог.

Махно прислушался. Было тихо. Даже собаки спали. Мерцали звезды.

– Ночью и куст на корову похожий, – пробормотал Махно. – Но… буди хлопцев! Пускай запрягають коней. Соберемся на краю села, коло клуни.

И тотчас зашевелилось село, задвигалось. Взлаяли обеспокоенные собаки.

Внезапно невдалеке, шагах в двухстах от села, раздались хлопки, и в небо со всех сторон взлетели ракеты. Стало светло, как днем. И все поняли, что село окружено…

Фома Кожин и Грузнов, таща за собой «Максим», оказались рядом с Нестором.

– Занимать оборону? – спросил невозмутимый Кожин.

– Какая к черту оборона! – зло ответил Махно, вскочив на повозку. – Судя по всему, их тут полк, не меньше… Германы! Это вам не австрияки!

И словно бы в подтверждение того, что сюда пришла воевать армия кайзера, заухали пушки. Снаряды рвались бестолково, но где-то уже заржала раненая лошадь, вскрикнул кто-то из бойцов…

– Фома! Грузнов! Берите ручные пулеметы и эти… «Льюисы», что варта побросала: будем прорываться до леса.

– А «Максим»?

– Бросай! На ходу придется стрелять.

– Не, «Максима» не брошу. Привык…

Поблизости рвались снаряды, к ним уже присоединились немецкие «машингеверы», легкие переносные пулеметы, новинка восемнадцатого года.

Лепетченко и еще несколько хлопцев подхватили два «Льюиса» с толстыми кожухами и рубчатыми дисками на полсотни патронов. Кожин поднял на руки «Максим», несколько мгновений подержал его на весу, словно решая, оставить эту непомерную тяжесть или забрать с собой. Щит он заранее отдал хлопцам, но сам пулемет решил не снимать со станка на случай, если придется огрызаться. Взгромоздив его себе на спину, он неторопливо пошел вслед за Лепетченком. Грузнов шел рядом с ним с «Льюисом» на плече. Шли, тяжело дышали. Фома всей спиной болезненно ощущал тяжесть четырехпудовой, с острыми углами, «железяки».

– Ничего, – задыхаясь, успокаивал он сам себя. – До лесочка сдюжим.

В конце улицы их ожидал Махно. Он шел чуть впереди, указывая путь. То и дело вокруг них взлетали ракеты, свистели пули и совсем близко рвались снаряды.

Сразу за селом, на огородах, они прибавили шаг. Побежали. Через ту же самую картофельную ботву и заросли кукурузы, через которые недавно пробивались в село. Уж на что был костист и крепок Кожин, но он почти сразу отстал. Больше всего боялся споткнуться в темноте. Многие хлопцы, попав на грядки, падали, поднимались. Впрочем, поднимались не все. Упасть же с «Максимом» на спине – гиблое дело, даже если и не ранен. Можно запросто сломать хребет.

Хлопцы, увидев тяжело бегущего Фому, бросились помогать ему, поддерживать «Максим».

Впереди у них встали неясные тени. По силуэтам можно было понять, что это немцы. Грузнов на ходу стал стрелять, хлопцы бросили несколько гранат. Расчистили путь.

Фома с помощью махновцев догнал Грузнова, и теперь они потрусили рядом.

Подпрыгивая на огородных грядках, их обогнали две брички.

– Кидайте сюда свою имуществу! – предложил ездовый одной из бричек, Семка Каретников.

– Езжайте с Богом, – тяжело дыша, прохрипел Кожин.

Брички умчались вперед. Ездовые бросали в разные стороны гранаты. Коня в одной из бричек ранило. Он споткнулся, упал. Бричка перевернулась. Каретников, спрыгнув, поднял с земли два карабина, оставил бричку с раненой лошадью. Побежал к виднеющемуся впереди лесочку.

Кожин на миг задержался, дал веером две очереди. Стук станкового пулемета остановил противников. Видно, им показалось, что напоролись на уже подготовленную оборону.

Удался повстанцам этот кинжальный прорыв. Хотя и не без потерь. Приходили в себя уже в рощице. Пули свистели теперь только над головами, срезая листву. Да свет от ракет бегал среди деревьев, высвечивая и без того белые лица бойцов.

– Юрко, посчитай, сколько тут нас, – попросил Махно. – И где начальник штаба?

Семёнова-Турского принесли на руках. Когда взлетели очередные осветительные снаряды, стало ясно, что только что назначенный начштаба не жилец. Изо рта текла кровь. Рана на груди была заткнута тряпкой, подсунутой под рубаху.

– Ну что ж ты, Константин, – горестно произнес Нестор.

– Зацепило, – виновато сказал бывший прапорщик и слабо, через силу, улыбнулся. Лицо его ушло в темь до новой вспышки ракеты.

Он зацепил пальцем Нестора. Махно склонился к нему.

– Имей… в виду… – прошептал Семёнов-Турский. – Это… регулярная… все продумано… в лесок они… они неспроста дали уйти… Западня. – Он смолк, что-то забулькало в его горле. С трудом, сквозь клекот, он проталкивал слова: – За леском засады… Крепкие засады… не одолеть… Надо… надо…

– Что надо, Константин? – спросил Махно сорвавшимся голосом. Он наклонился совсем близко к лицу умирающего: – Что надо? Скажи!..

Снова вспыхнула ракета. Она взлетела словно для того, чтобы осветить запрокинутое лицо прапорщика. Белое и уже неподвижное.

– Эх! – вздохнул Махно и с силой ударил кулаком о ствол дерева, не зная, как выразить боль и злость. – Какого человека загубили, сволочи!.. – И закричал, обращаясь к хлопцам, собравшимся вокруг: – Настоящий анархист был! По природе!

– Заспокойся, Нестор! – Григорий обнял его и прошептал на ухо: – У тебя из ноги кровь текет.

– Так перетяни… Только шоб никто не видел, – успокаиваясь, тихо ответил Нестор.

Осветительные снаряды взлетали все реже, но направлены они были уже только к лесу. Они застывали на какое-то время в темном небе, будто подвешенные на ниточках фонари. Это было новое, еще неизвестное средство освещения, последнее достижение Первой мировой…

Махно прислонился к колесу брички, присел на траву. Он то ли размышлял, то ли все еще оплакивал прапорщика, не успевшего сказать последнее важное слово. Юрко наклонился к нему.

– Шестнадцать хлопцев из двадцати осталось, – доложил он.

Раздался треск, послышались громкие голоса. На полянку вышли Щусь, Калашник, Каретников, еще несколько человек. У Каретникова была перевязана голова так, что виднелся лишь один блестящий от возбуждения глаз.

– Сколько людей с боя вывел, Федос? – спросил Махно.

– Вроде четырнадцять… чи пятнадцять, – ответил Щусь тихо. Былого петушиного задора в нем не осталось ни на грош.

– А было?

Щусь промолчал.

– Пятьдесят три, – ответил за него Каретников.

– Многовато хлопцев загубил, Федос!

Морячок по-прежнему не отвечал.

– Шо думаете?

Молчали и хлопцы. Переминались с ноги на ногу.

– Тикать надо… – несмело предложил Калашник.

– Тикать… – повторил Нестор, как бы обдумывая эту мысль. – Тикать – не фокус. Если пропустят… Конечно, может, хто и уцелеет.

– Таке дело, – вдруг оживился Щусь. – Тут в лесу, я знаю, стоит старая землянка. Попробуем там держать оборону. Все ж таки лес…

– Оборону? – переспросил Махно. – А патронов у тебя много?.. На час боя, я знаю. А дальше шо?

Щусь не ответил.

– У нас с Грузновым по четыри диска, – сказал Сашко Лепетченко.

– На сколько хватит?

– Если серьезный бой… может… В диску, казав Грузнов, вроде сорок сим патронив. Надо у нього спытать. Вин там, отдыхае.

– Пускай отдыхае.

Помолчали. Махно вдруг поднялся:

– Ну от шо, хлопци. Готовьтесь!

– Шо, тикаем? – раздались голоса.

– Зачем же тикать? Атакуем… Федос прав, в это время германы и австрияки не воюют. Вон, только с одной пушки пуляют. Для видимости. Думають, шо нас разбили, а утром можно будет уже и добивать. Так шо, если ударить как следует по селу, ей-бо, они драпанут. Ну не ждуть они, шо мы снова на село пойдем. Да ще ночью. Думают, шо мы пересидим в лесочке, потом будем вырываться на Волчью, в плавни. Где-то там и засады крепкие поставили… И начштаба так думает.

– Так он же помер!

– В том и суть. Он и мертвый думает, а ты и живой, а соображаешь туго..

– С кем атаковать? У нас людей жменька, – буркнул Щусь. – А германов только в селе не меньше сотни.

Нестор не обратил внимания на слова Щуся. Вернее, сделал вид, что пропустил их мимо ушей. Спросил у окруживших его бойцов:

– Ну шо, хлопцы, будем тут, в лесочке, помирать, как старые собаки? Чи устроим им концерт?

– Це, Нестор, самовбывство, – уже громко сказал Щусь.

– Не хочешь с нами, сиди в своей землянке… Кто со мной?

– Я… я… я… – раздались голоса.

– Тогда пошлы! – Махно направился к лежащему на соломе Грузнову, тот, похоже, спал богатырским сном. – Вставай, Грузнов!

Пулеметчик не шевельнулся.

– Ну, вставай! Надо итти! – попробовал растолкать Грузнова Юрко и, растерянный, поднялся: – Нестор Иванович, он уже холодный… И кровь на животи…

Нестор склонился к Грузнову, взял его за руку. Но и без прощупывания пульса было ясно, что пулеметчик мертв.

– Героический человек… Терпел, молчал. – Он отыскал взглядом Щуся. – От такие у нас люди, Федос! А ты с ними в атаку боишься итти!

– Та я як все, – отозвался Щусь. – Пойду. Чего ж…

– Ну и ладно… Фома! Дай мне «Льюис» Грузнова.

– Тяжелый, – предупредил Кожин.

– Не тяжелее мешка с зерном. – Нестор взял пулемет на руки. – Покажи, де тут предохранитель. Ага. Понятно… Юрко, два диска с собой и далеко от меня не отходи!

– Та я завсегда рядом, Нестор Ивановыч!

Выйдя из леса, они затихли. При каждом взрыве осветительных снарядов приникали к земле. К счастью, свет сотен тысяч свечей не пробивал заросли. Переползли через дорогу. Начались огороды. Ползли. Даже подсолнухи не шевелились, метелки кукурузы не вздрагивали. И все ближе и ближе к домам… От скрытности сейчас зависела их жизнь.

В селе горели костры, доносились разговоры, беспечный смех. Немцы – кто ел, кто пил, кто спал, накрывшись шинелью. Спали на снарядных передках, на фурах, просто на земле. Винтовки по всем правилам были поставлены в козлы. Возле них прохаживался полусонный часовой. Ждали рассвета. Основной удар планировали нанести на той стороне леса, на открытом пространстве, перед плавнями. Там уже расположились засады, которым была передана большая часть пулеметов. Воевать – это наука. Die Militarwissenschaft.

И вдруг раздалось многоголосое «Ур-ра!». Затрещали сухие выстрелы, громко забухали, сотрясая ночной воздух, гранаты…

Махно и Лепетченко приостановились и стали поливать улицу пулеметными очередями. Не целясь. Пули сами находили свои жертвы. Хоть и ночь, а движение теней было заметно.

Кожин с кем-то из молодых волок по огородам «Максим». Спотыкались о еще неубранные тыквы, капустные вилки. Падали. И снова бежали на звуки близкого боя.

Село опустело. Те из немцев, кто посмелее, попрятались за плетнями, стали отстреливаться…

И тут партизанам пришла неожиданная помощь: и стар и млад, все, кто пытался записаться в отряды Махно и Щуся, высыпали из хат на улицу со своим «холодным оружием» в виде вил, кос, топоров. В каждом дворе завязывалась схватка. Атакованные с тыла солдаты яростно сопротивлялись, понимали, что на пощаду им рассчитывать нечего.

Крики, азарт боя…

Похоже, такой схватки оккупанты не могли себе представить даже в дурном сне. Они пришли сюда, чтобы отъедаться и отсыпаться, но не воевать с лютью и безоглядностью.

Но – дрались. Один смельчак уцепился за рукояти установленного на треноги пулемета, дал очередь, смел нескольких партизан. Но тут же сзади на него навалились несколько стариков с вилами. Смолк пулемет…

Не выдержали австрияки и немцы! Побросав винтовки, побежали из села. Некоторые обрубали постромки, вскакивали на лошадей. Мчались на фурах. От брошенной кем-то из партизан гранаты разлетелся на куски артиллерийский передок со снарядным ящиком. Полыхнуло так, что загорелись соломенные крыши ближних хат…

И – тишина. Возле все еще дымящихся хат стали собираться жители села. Все были взволнованы небывалой победой. На улицах, во дворах и на огородах валялись изуродованные в бою пушки и пулеметы, лежали убитые оккупанты. Люди требовали митинга! Это новое, короткое, как выстрел, слово с питерских и московских уличных собраний докатилось уже и сюда, в глухую украинскую провинцию.

– Даешь митинг!

– Якый тоби митинг, придурок?! Для його ця… як вона… трибуна нужна!

– Нестора! Махна сюды! Пиднимить його!

Нестора подняли на снарядный передок. Юрко помог ему удобно пристроить перевязанную ногу.

В руках у многих сельчан появились копотные самодельные факелы. Осветили стоящего на снарядном передке Махно.

– Нестор! – закричал из обступившей его толпы все еще разгоряченный недавним боем Лепетченко. Повязка на его голове пропиталась кровью. – Веды нас куда скажешь! Хоть до чорта в пекло!

– Нестор! – поддержал приятеля Каретников. – Будь нашим батькой!

– Батькой! Нестора – батькой!

– Мы с тобой, Нестор Ивановыч! Не отказуйся!

Затерявшись в толпе, Щусь молчал. Он не ожидал такого предательства от Каретникова.

– Батько!..

– Батько Махно!..

Общие слезы и общий восторг. Каждый норовил дотронуться до Махно.

Нестор затуманившимися от слез глазами видел лица людей. Слышал крики. Это была высшая минута его славы.

«Батько» – так называли козаки своих военачальников, которые завоевывали сердца народа. Таким был славный запорожский полковник, кошевой атаман Иван Серко, кумир его детства. Батько! Отец для всех, даже для стариков!

– Батько Махно!.. Батько…

– Батько! – кричал уже и Щусь, заражаясь общим настроением.

Не было и нет выше звания на Украине! Что там фельдмаршалы и генералы, которым вручали ордена, эполеты и жезлы в роскошных залах? Не на площадях вручали! Не народ!

– Спасыби вам, – бормотал Нестор сквозь слезы. – Спасыби!.. Я только для вас… Спасыби!

«Он должен был родиться всемогущим или вовсе не родиться»…