На рассвете они были в плавнях. Горел костерок. Нестор присел поближе к огню, закутался в шинель. Пил из кружки горячий чай. Жизнь постепенно возвращалась к нему. Все сочувственно молчали. Вид у вожака был неважный: как после тяжелой болезни. На него старались не смотреть. И это больше всего задело Нестора. Он обвел глазами соратников.

– Ну что вы очи отводите? – понимая, что не все удовлетворены результатами последней операции, взорвался он. Какая-то неведомая тяжесть наваливалась на него, сжимала сердце. – Да, и невиновные, случается, под пули попадают! Жалко панночку. А что поделаешь? Революция, как сказал Кропоткин, не терпит сентиментальности… И я… я тоже, как видите, не железный!..

– Ниякых претензий, – сказал Левадный. Одна нога у него была без сапога, штанина обрезана чуть ниже колена, и голень обвязана полосами белого белья, прихваченного из имения. – Ты – с намы, мы – с тобой. И, слава Богу, показалы им, де крапыва росте.

– Оно и так, и не так, – как-то неопределенно согласился Грузнов. – Из пулемета убивать и то тяжко. Ночами не спишь. Как, Кожин?

Фома пожал плечами:

– Сначала было. В четырнадцатом, в Пруссии. Ночами не спал…

Семёнов-Турский неожиданно решительно поднялся:

– Пойду я, хлопцы, от вас. Не моя это война. Когда в противника – мне это понятно. А тут – гранатами… всех подряд…

– Шо, кишка тонка? – зло заулыбался Левадный. – Чи офицерское нутро заныло? В Гуляйполе жил, пил-жрал, на мягких перинах нежився – такой анархизм тебе нравился! А когда анархизм з револьвером та бомбою, когда обороняем нашу селянску революцию, это уже не нравится? «Не моя война»?.. Не, господин бывший прапорщик, од нас просто так не уходять!..

– В спину, что ли, выстрелишь? – спросил Семёнов-Турский и демонстративно повернулся спиной. Тускло поблескивал сползший с плеча погончик бунчужного.

– Жаль, Константин, – с тихой грустью сказал Махно. – А я хотел тебя начальником штаба сделать. Ни одного настоящего вояки, офицера, у нас нема. А ты – боевой.

Бывший прапорщик постоял, словно размышляя. Потом, так ничего и не ответив Нестору, медленно пошел от костра.

– Продаст! – сказал Лепетченко, глядя на Нестора.

– Не…

Было слышно, как хрустели ветки под ногами уходившего.

– Ну и як будем дальше жить, Нестор? – спросил Григорий.

– Воевать… Нельзя нам в затишке сидеть. Обложат. Надо, шоб они метались, як на пожаре… Один день передышки, коней выпасаем – и дальше. И бить, палить, выкуривать! И опять!.. И силы собирать!..

В плавнях всегда сумеречно. Деревья растут плотно, ветви низко опускаются к земле, словно ищут сырость и прохладу – спасение от зноя. Солнце с трудом пробивается сквозь густую сочную листву.

Расположенные вдоль здешних рек плавни спокон веку были для казаков надежной защитой. Зеленой крепостью. Непроходимым лабиринтом. Это и лес, и луг, и кустарник, и болотца, и озера, и протоки, и ерики. По весне большую часть плавней заливает полая вода, ее потоки разрушают все прежде созданное и создают новое. Если год-другой не был здесь, не сразу отыщешь старые места или не отыщешь их вовсе.

Лишь на песчаных буграх, где стояли хатки рыбаков, ничего не менялось, хотя и здесь в иной год река загоняла хозяев на деревья и начинала большое переустройство. Это уже не талая, а шалая вода, бедовая. Образовывались новые русла, разбивали плавни на новые острова.

А уж рыбы-то в плавнях, а уж птицы! Голодным не будешь, лишь бы сухари да соль прихватил.

Почва в плавнях обычно песчаная, подпитанная снизу водой. И растут рядом гигантские осокори, вербы и мелкий краснотал. На бугорках высятся стройные березы, осины, а к ним тянутся непроходимый колючий терн, глед, шиповник. Камыш растет такими густыми массивами, что в нем заблудиться – раз плюнуть. Как в дремучем лесу. Камыш – великолепный материал для шалашей, для крыш куреней. Козаки иногда такие курени строили, что в них можно было полсотни всадников поместить, вместе с лошадьми.

А травы! Такие иногда здесь травы попадаются, что если ты травознавец, любую рану излечишь, а если понадобится отрава, яд для черного дела – то и этого добра здесь на все вкусы и желания.

И все это зеленое царство живет, шумит, лопочет, манит, кричит, крякает и пугает! Одному в этих местах ночевать – не дай бог!

Такие вот днепровские и иные казачьи плавни. Они компанию любят. Укроют, накормят, чистой проточной водой напоят…

Наевшись и напившись, махновцы спали вокруг костра, помалу съедавшего ветки сухой вербы. Дымок был душистый.

Дозорный Корнеев, дежуривший неподалеку, вынырнул из зарослей. Он был встревожен, потряс Махно за плечо:

– Нестор Иванович! Проснитесь! Там люди подкрадаются!

– Какие люди? – вскочил Махно. Он сразу пришел в себя, будто и не спал.

– Чорт их знает. Но много. С оружием.

– Сашко! – Нестор растолкал Лепетченка: – Поднимай хлопцев, ставь вкруговую!

Рассовывая по карманам гранаты, махновцы разбегались, прятались за деревьями, готовясь к бою.

– Ставь сюда пулемет, – скомандовал Нестор Кожину.

Фома был, как всегда, спокоен и меланхоличен. Сунул за пояс гранаты.

– В таком лесу, Нестор Иванович, пулемет – як слепой на ярмарке. Все слышно, ничего не видно… Я лучше с бомбочками!

И тоже исчез в зарослях.

Нестор проверил свой маузер и револьвер «вебли». Прилег у кострища. Командиру метаться ни к чему. Лесной бой – это действительно бой слепых. Не знаешь, что приказывать, и как, и кому…

Послышались приглушенные возгласы, возня, и мощный Марко Левадный выволок к кострищу незнакомого парня, зажав ему рот. Грузнов приставил к спине захваченного ствол карабина.

– Ось, – доложил Нестору запыхавшийся Марко. – Одын зовсим блызько подкрався. З бомбою!

Махно неожиданно усмехнулся. Пленный силился что-то сказать, но мощная ладонь Левадного не давала ему открыть рот.

– Убери руку! – приказал Махно.

– Так загорланит!

– Не.

Левадный отнял руку.

– Сашко! Калашник! – Нестор вглядывался в знакомое лицо.

– Нестор Иванович!

Они обнялись. Сашко, обернувшись, погрозил кулаком Левадному:

– Чуть голову, зараза, не открутыв! Ничого, Марко, в долгу не останусь!

– Сам виноватый! Крався, як змеюка…

Калашник обернулся и, сунув в рот два пальца, громко свистнул.

Вскоре вокруг кострища собрался отряд Федоса Щуся – молодые и старые, разношерстно одетые кто во что и вооруженные кто чем.

Федос, глядя на Нестора и его бойцов, качал головой:

– «Державна варта», «офицеры»… Ще б чуть-чуть, и перебили б мы вас, як кошенят.

– Это, Федос, бабка надвое гадала, – улыбнулся Нестор. – То ли вы нас, то ли мы вас.

Только теперь они обнялись. Все же никак не предполагали, что, так решительно разойдясь, встретятся в плавнях, на Великом Лугу. Могли и вообще не увидеться. Время такое: человек может на минутку от костра отойти – и больше никогда не вернуться. Иной сбежит, иного украдут и убьют.

Федос достал баклажку с самогоном.

– Лекарствие, – сказал он и подмигнул.

Они с Нестором сделали по глотку и пустили баклажку по кругу. Хлопцы гутарили, обменивались впечатлениями. Среди появившихся с Щусем парней кроме Сашка Калашника был и Сёмка Каретников, отчаянный черногвардеец, несколько хлопцев из гуляйпольского анархистского воинства и еще Алёшка Чубенко – из новеньких, крепенький, востроглазый, односельчанин Щуся. К отряду пристал недавно, но числился не то заместителем Федоса, не то начальником разведки, потому что был грамотным: церковно-приходскую окончил и даже на каких-то курсах полгода учился…

– А мы тут настоящого гетьманского хорунжого прихватили, – похвастался Щусь. – По плавням шастал.

Хлопцы Щуся подвели к кострищу Семёнова-Турского. Его форма была изорвана и испачкана кровью, лицо разбито, руки связаны. Один глаз заплыл.

– Но така ж зараза! Били его, били! А он, гад, молчит!

– Это ж Семёнов-Турский, – ухмыльнулся Махно. – Наш… Розвяжите!..

– Не узнал! – удивился Щусь.

– Сперва излупили до полусмерти, а потом стали допрос сымать, – пробурчал Семёнов-Турскпий. – «Не узнал».

– Так говоришь, Константин, ничего им не сказал? – спросил Нестор.

– А откуда я знал, кто они, за кого? – отвечал бывший прапорщик, с трудом раздвигая запекшиеся в крови губы и обнаруживая отсутствие переднего зуба.

– А били, смотрю, как следует… Ты ж Федоса хорошо знаешь. И других тоже. Чего ж молчал?

– Не успел. Они для начала какой-то дубиной по голове огрели.

– А говорил, Константин, шо ты не анархист, – заключил довольный Махно. – Ты как есть анархист. Настоящий!.. Ничего, главное – голова цела! А зуб тебе Щусь новый вставит, как только власть возьмем. Золотой!.. Налейте ему як следует!

Чуть позже Нестор и Щусь отошли в сторону, от всех подальше.

– Такое дело, Нестор… Надо бы нам вместе действовать. Сообча мы бы добре оккупантам та гетьману перцем зад натерли! – сказал Федос.

Морячок даже за время жизни в плавнях сохранил свою фатоватость и привычку любоваться собой, своим «боевым видом». На нем была матросская бескозырка с вылинявшей надписью «..анн зла…ст». Нестор помнил: когда-то на ней хорошо читалось «Иоанн Златоустъ». Длинные вьющиеся волосы никак не соответствовали бескозырке. Гусарский парадный доломанчик со шнурами, необъятные, уже порванные морские клеши. Офицерская двойная кожаная амуниция, на которой висели всевозможные гранаты, револьверы, пистолеты, бинокль, а сбоку еще и сабля. Настоящий ходячий арсенал.

В десяти шагах от костра было уже темно. На деревья падали мечущиеся отсветы: хлопцы гомонили, переходили с места на место, махали руками, перебивая друг друга. Во всем этом было что-то нереальное. Театр.

– А чекчиры ты чего не надел? – спросил Нестор.

– Яки чекчиры?

– Гусарски штаны в обтяжку. Как их… рейтузы. Тоже со шнурамы. Красивые. И весь твой мужской элемент был бы наружу.

– Та ну тебя в баню! – рассердился Щусь. – Я про дело, а ты про тело!

Но, похоже, он был сбит с толку иронией Нестора.

А Махно вдруг посерьезнел, пригнул к себе ивовый прутик, откусил кончик, пожевал, выплюнул горечь.

– Конечно, вместе воевать… разумно, – произнес он.

– Ну вот. Тут и задачка. А в задачке спрашивается: хто из нас будет за главного командира? – спросил Щусь.

Махно молчал, ожидая, когда Щусь сам даст ответ на свой вопрос. Старое соперничество!

– Я б и не против: ты всегда был впереди, – говорил Федос. – Коренником был… Но зараз совсем другое дело. Все переменилось. Пока ты там у затишку отсижывался, мы отряд соорганизували, воевали, кровь свою анархическу проливали… Может, я шо не так говорю?

– Так, так, – согласился Нестор.

– Ну от… – ободренный, продолжил Щусь. – И так получаеться, шо хлопцам будет трошкы обидно, если не я буду главным. А ты, Нестор, будешь у меня… ну… заместителем.

– У тебя ж вроде есть заместитель?

– Алёшка Чубенко? Его б в начальники объединенного штаба. Сильно, зараза, в маневрах разбираеться.

Махно задумчиво теребил в руках веточку верболоза. Она не ломалась, и куст ее не отпускал.

– Отломи, – нагнул он веточку к Щусю.

– Фокусы? – Федос, недоумевая, начал ломать. Но гибкий верболоз гнулся, складывался пополам, но не ломался. – Так верболоз же! – сказал он.

Махно подтянул к себе ветку и моментально посередине перекусил ее острыми зубами.

– От и все, – улыбнулся он.

– Ты это к чему? – нахмурился Щусь, чувствуя подвох.

– К тому, что настоящий командир тот, кто быстро находит решение, – сказал Махно. – Мне, Федос, тоже будет неудобно перед хлопцамы, если я под тебя пойду…

– Шо, разойдемся? – спросил друг-соперник.

– Зачем? У тебя гуляйпольцы, и у меня гуляйпольцы. Будем вместе воевать. Ты своими командуешь, я – своими. А бои покажут, кто из нас лучший командир.

– Согласный. В боях я никому не уступаю, – сказал Федос. – Проверено и печаткою проштемпельовано! Спроси хоть у Калашныка чи у Каретникова. Ты ж им доверяешь?

– А зачем спрашивать? Увидим. Жизнь покажет. – Махно узлом завязал верболозину и затем резко, с силой отбросил ее. – А может, ще вражеска пуля нас когда-нибудь рассудит…

Щусь улыбнулся. Красавец и смельчак, он сейчас, после первых боев, не боялся ни черта, ни смерти и был убежден в своей правоте. Вот только ирония Нестора раздражала и смущала морячка.