Уже брызнуло солнце, поднялся жаворонок. Легкое марево стлалось над полями. Воздух над степью, как над жаровней, быстро прогревался. Пахло пылью и подсыхающей травой.

Конные вартовые ехали при оружии, при саблях. На Несторе – погоны значкового. Приклеенные черные усики преобразили его, придали фатовской вид. Кони были почищены, накормлены. Вид у вартовых довольный. Хозяева края, если не считать настоящих хозяев – германцев.

Навстречу им двигалась телега, высокой горкой лежала на ней солома. Двое понурых украинских селян сидели, свесив ноги. Искоса посматривали на вартовых. На телеге в мешке верещал поросенок.

– А ну подождите, хлопцы! – скомандовал Нестор. Подскочил к повозке, осадил коня. Спина прямая, голова откинута, взгляд орлиный, голос зычный, низкий, с модуляциями, иногда восходящими к сопрано и выше.

– Кто такие? Куда направляетесь?

– Так что, пан офицер, везем менять поросят на зерно, – ответил селянин.

– Дурак ты, Грузнов! – своим обычным голосом сказал Махно. – Хоть бы брехать складно научился! «Поросят везем»! В мешке точно поросенок. Один. А под соломой шо?

Один из селян, и верно, был пулеметчик Московского полка Грузнов, его-то Махно и узнал сразу. Второй был Нестору незнаком, мрачный, с прищуренными глазами.

– Нестор Иванович! – радостно воскликнул Грузнов. – А мы глядим – варта! Думаем, как бы ноги подобру унести… Вторые сутки вас ищем. В Терновом были, в Камышанке тоже. С Новохатки еле утекли. Там варты – море. Говорят, этой ночью помещика пожгли. Мы так и подумали: ваша работа!

Вокруг собрались хлопцы. «Вартовые». Курили, смеялись.

– Так шо у тебя под соломой? Он как бугром выпирает! – допытывался Нестор.

– Известно что! Вас же искали! – Грузнов разгреб солому, и из-под нее выглянул спеленатый мешковиной пулемет «Максим». – Почистили, смазали…

– А это кто? – указал Махно на второго селянина.

Незнакомец слез с телеги:

– Фома Кожин, – представился он и, подумав, добавил: – Бывший первый номер пулеметной команды Самурского полка.

– Откуда сам?

– Считайте, шо местный. С Новоспасовки. С-под Бердянска.

– Анархист?

– У нас все село анархическое. Как шо – так за топоры, за вилы. Ну а на войне на пулеметчика выучился.

– Он пулеметчик от бога, – отрекомендовал приятеля Грузнов. – Глаз-ватерпас. Стреляет, как на гармошке играет.

– Сам видел?

– Не. Пока на словах.

– На словах я пальцем в жаворонка попаду, – указал Нестор на трепещущую в небе точку.

– Чувствую. У него талант.

– Проверим. Пулеметчики нам нужны. От только ж формы, хлопцы, для вас пока нету. – Нестор несколько мгновений размышлял. – Ладно! Пулемет обратно под солому. И пока будете ну вроде як наши пленные… Веревка есть?

– Та есть якась…

– Свяжите. Только узлов не делайте, не усердствуйте.

Поехали дальше в поисках боевой работы. Связанные «пленные» полулежали на соломе, визжал на всю степь поросенок. Лошадьми правил Халабудов в форме казака гетманской варты. И вовсе чудно выглядела среди этой кавалькады бричка с Лашкевичем, очки которого отражали все степные краски. Неизменный портфель был рядом, в руке вожжи.

На перекрестке Махно, протерев ладонью потное лицо, скомандовал ему:

– Вот что, «булгахтер»! Дуй додому, до Гуляйполя!

– Та я бы з вамы…

– Твое дело, Тимка, счеты, а наше – пулеметы… Займайся коммерцией, пополняй казну и получше смотри вокруг своими окулярами. Людей собирай. Скоро нам много людей понадобится. Только не всяких, а таких, шо умеют воевать и крови не боятся.

– А як з оружием? Оружия у нас пока мало.

– Оружие будет. Сколько надо, столько и будет… Словом, будешь ты в уезде нашим уполномоченным и нашими очами. Кто, где, что?.. А понадобишься – позову.

Разъехались. Поднималась прибитая утренней влагой пыль.

Как ни бескрайня эта степь, но не пуста она. Ехавшие впереди «варты» передовым дозором брат Нестора Григорий и Марко Левадный стремительно спустились с пригорка. Подскочили к Махно.

– Впереди отряд. Невелычкый, чоловек восемь. З офицером. Похоже, «гетьманци». Только не варта, а, видать, армия. Бо одежа зелена.

– Добро.

Два отряда – махновский и гетманский – сближались. Все медленнее и медленнее, сдерживая коней и пристально приглядываясь друг к другу. Впереди гетманцев красиво, по-гвардейски держался в седле хорунжий, видимо, из кадровых военных. И седло у него было гвардейское, удлиненное, тяжелое. Он напряженно присматривался к «варте», у которой, как ни старались хлопцы, был несколько расхристанный вид, за исключением разве что Семёнова-Турского.

– Кто такие? – спросил он у Махно, хотя по отношению к значковому, старшему по званию, такой вопрос был явным нарушением субординации. Нестор, хоть не до конца разобрался в новых званиях, все же это сразу понял по тому хотя бы, что у командира гетманского отряда на погонах было всего лишь по одному ромбику.

– Сперва представьтесь сами! – потребовал он.

Офицер поморщился, но военная выучка взяла свое. Рука взлетела к козырьку.

– Хорунжий армии гетьмана Скоропадського Зеленцов прыбыл… э-э… прыбув для… э… розшукив цього злочинця Махно! – Он с трудом осиливал «ридну мову».

Махно тоже, как учил Семёнов-Турский, вскинул руку к фуражке:

– Гетьманской державной варты значковый… – Он проглотил фамилию, получилось нечто похожее на неразборчивое «семьсят восемь». – Теж прибув для розшукив цией Махны та его бандитов…

– О, так мы союзныкы! – обрадовался хорунжий. – Это… э-э… це добре!

Юрко Черниговский едва сдерживал улыбку. Между тем «пленные» на всякий случай высвободили руки из пут.

– А вы… это… бачу, двох уже… э-э… затрымалы, – путался хорунжий в дебрях двух родственных языков.

– Тилькы шо схватылы. Ще й поросятко в плен взялы, – весело объяснил Нестор повизгиванье и похрюкиванье, доносящееся из мешка.

– А може, вы, пан значковый, уступите нам свинку? Для подарунка пану Данилевскому. Собирае всю уездну знать. И нас прыгласыв.

– Шо, у Ивана Казымыровыча якесь торжество? – удивился значковый.

– Не знаю. Прыгласыв – и все. Сказалы, шо-то дуже важне… А вы с ним знайоми?

– Та хто ж не знае пана Данилевского!

– А я с его сыном в одном полку служил!

Гетманцы расслабились, видя, какое у начальства получается мирное продолжение разговора. Закурили. Потягивались. Разминались после длительного конного пути…

– А то, может, вместе заедем? – Хорунжий уже окончательно распростился с мучительным для него украинским. – Отдохнем. Да и овсом для коней разживемся… А с этими что собираетесь делать? – Хорунжий указал на лежащих на телеге «пленных». – Не станете же возить их с собой? Зачем?

– Шо вы предлагаете?

– Да вон два подходящих дерева… э-э… простите, не расслышал вашу фамилию…

– Фамилия моя, должно быть, вам знакома, – ответил Махно. – Нестор Махно. Слыхали?

Хорунжий не сразу вник в смысл сказанного. Сначала ему показалось, что он ослышался. Или капитан пошутил. Но рука Махно, легшая на рукоять пистолета, убедила его, что происходящее – никакая не шутка. Он тоже схватился за кобуру, которая у него, по военному времени, не была застегнута. Но выстрел Нестора опередил его.

Прозвучали еще несколько выстрелов. Это Юрко Черниговский, Лепетченко, Левадный, Корнеев разрядили свои карабины.

Трое гетманских конников остались на месте, подняв руки. Лошади убитых, услышав выстрелы и почуяв запах крови, метались и ржали.

Поднявшие руки всадники очень быстро сообразили, что в живых их не оставят. Убивают не со зла, а по военной необходимости. Со зла и простить могут, а необходимость – штука стальная. И они, резко пришпорив коней, бросились в сторону, к спасительному леску, что желанным островком вставал верстах в двух от шляха.

– Утикуть, Нестор! – закричал Лепетченко. – Доложать же…

– Не втекут! – раздался голос Фомы Кожина.

Солома уже была раскидана, рыло «Максима» глядело в сторону скачущих, патронная лента – в приемнике. Грузнов и Кожин лежали за пулеметом, вытирая лбы, чтоб не мешали капли пота.

– Ну-ну, Фома Кожин, покажи, какой ты первый номер!

– На сколько шагов отпустить? – как бы лениво, сонно спросил Кожин, взводя тугую рукоять затвора.

– Ну, на полторы тысячи…

Кожин кивнул, выжидая, когда конные удалятся на должное расстояние, и закрепил винт горизонтальной наводки. Меж тем беглецы стали расходиться в стороны, пригнувшись и ожидая выстрелов в спину. Спасительный лесок был уже совсем близко, рукой подать.

– Уйдуть! – сдали нервы у Левадного. – Стреляй!

Кожин выжидал еще несколько мгновений.

– Руби дрова, – пробормотал он себе под нос и, поводя последовательно стволом «Максима», дал три короткие очереди. И было видно, как, пыля, перевертываясь, полетели наземь всадники.

– Сашко, Григорий! Скачите, хлопци, разберитесь. Если форма не подпорчена – снимить, – приказал Махно. И, глядя, как наметом помчались к лесочку хлопцы, негромко сказал пулеметчику: – Ну, Фома Кожин, быть тебе в нашей армии первым номером.

– А что, и армия будет?

– А шо ж за анархическая республика без армии?

– Это правильно.

– А к чему это ты сказал «руби дрова»? – спросил Махно. – Шо за дрова?

– Та пустое, – смутился немногословный Кожин. – Потом как-нибудь расскажу.

– Ну, потом – так потом… А шо, хлопцы, не проведать ли нам пана Данилевского? – озорно поглядев на своих бойцов, спросил Махно. – Приглашение было!

Имение пана Данилевского за короткое время господства немцев вновь приобрело былой блеск. Заново покрашено, вместо фанерок опять вставили стекла. Вечерний свет отражался в высоких окнах.

И ворота были новые, и варта у ворот.

– Стий! Хто таки? – спросил старший, с погонами чотового, унтер-офицер.

– А тоби повылазило? – гневно спросил у него Махно. – Карательна экспедиция, з самого Киева.

Даже издали было видно, что двор имения запружен нарядными панскими бричками. Кучера, ожидая хозяев, сидел на траве у флигеля и в своих черных фраках были похожи на стайку ворон. Блестел лаком и никелем единственный автомобиль, вероятнее всего, на нем приехал кто-то из высших германских чинов.

– Препрошую, а шо, пан хорунжий Зеленцов ще не прибув? – споросил Махно, проявив полную осведомленность.

– Не було! – ответил чотовый, убеждаясь, что прибыли свои.

– Располагайтесь, хлопцы, десь там у двори, отдыхайте. А мы проведаем Ивана Казимировыча! – обратился Махно к своим: теперь все они были одеты в форму варты, Кожин и Грузнов тоже. Спрыгнув с коня, он сказал чотовому: – Спытай пана Данилевского, чи прыйме вин представныкив карательной экспедыции з Киева. Скажи, значковый Мануйлов с командой.

Чотовый убежал, придерживая саблю, а Махно оглядел своих.

– Ты и ты, пойдете со мной, – сказал он Семёнову-Турскому и Левадному, на которых была унтерская форма. Затем приказал Григорию, Лепетченку и еще двум «гетманцам»: – Вам стоять вместе з ихней вартой у ворот! Всем, кого не назвал – ждать около парадного входа! И быть начеку!

В зале было много гостей. Публика собралась разношерстная: человек десять помещиков-латифундистов с женами, немецкий полковник в сопровождении лейтенанта, два офицера в форме гетманской армии и, конечно, сам пан Данилевский в черной черкеске с «газырями» – дань давнему военному прошлому. Кресло рядом с ним пустовало.

Одетые в украинские вышитые косоворотки и опереточные шаровары слуги стояли рядышком у стены.

– Иван Казимирович! – обратился чотовый к Данилевскому. – Начальник карательной экспедиции, значковый Мануйлов в сопровождении командиров.

– Просы!

Махно и его сопровождающие вошли в зал, лихо отдали честь. Особенно залихватски это получилось у Нестора. Они оказались довольно близко от хозяина.

– Здравствуйте, господа! – Данилевский сощурился, приглядываясь к Махно: его уже длительное время подводили глаза. – Прошу сидать!

Рассаживались.

– Господа! – тихим и совсем не праздничным голосом заговорил Данилевский. – Я хотел собрать вас по радостному поводу, но… вынужден несколько отложить торжество. Произошло событие чрезвычайной важности… Слухи, которые вот уже столько времени тревожили общество, подтвердились: в Екатеринбурге большевиками расстрелян царь и его семья! Зверски убиты почти все Романовы!..

Присутствующие зашумели: весть произвела впечатление.

Данилевский поднял руку, прося тишины.

– Об этом печальном факте мне вчера сообщили телеграммой… Я знаю, не все мы монархисты. И речь не о царе. Царь предал нас, он отрекся от России. Бог ему судья. Но убивать безвинных детей… – Данилевский взял со стола большую фотографию, поднял ее над головой. На ней были дети императора – все пятеро. – Их-то за что? В чем они провинились?.. Михаил Александрович, известный либерал, желавший дать свободу Украине – его за что?

Он умолк, давая всем прочувствовать всю трагичность произошедшего.

Немецкий лейтенант, наклонившись к уху полковника, быстро переводил.

– Все эти эсеры, эсдэки, большевики, анархисты и кто там еще? – продолжил Данилевский. – Этим расстрелом они посеяли в России кровавое семя. Это как чертополох, который не выведешь быстро. Он и через десятки лет будет давать кровавые всходы!.. – Заметив краем глаза какое-то шевеление в двери, Данилевский прервал свою речь и, чуть добавив в голос теплоты и торжественности, произнес: – Господа! Моя дочь Винцента!

Винцуся во всей прелести своих восемнадцати лет появилась в зале. Смутившись при виде такой большой мужской компании, она тем не менее старалась держать себя в руках. На ней было простое черное, но весьма пикантное платье. К ее волосам, в знак траура, была приколота темно-бордовая лента.

В ее осанке угадывались польская смелость и горделивость – качества, которые в свое время позволили юной Марине Мнишек вскружить головы обоим Лжедмитриям, и в то же время чувствовалась застенчивость украинской селянки. В сочетании с цветущей красотой – смесь умопомрачительная.

Все мужчины встали и, если бы не печальное известие, несомненно, зааплодировали бы. Немецкий полковник, немолодой, багроволицый, хотел что-то сказать, но слова как будто застряли у него в груди.

– Как это… Дие унердшонхейт? – Полковник вопросительно взглянул на переводчика.

– Неземная красота, – подсказал переводчик.

– Вот… несем-ная кра-зота! – громко произнес полковник.

– Да, Винцуся – гордость и утешение для такого вдовца, как я, – сказал Данилевский, довольный общим восхищением. – Бог рано отнял у меня жену, но наградил прекрасными детьми!..

Винцента сдержанно поклонилась и присела подле отца.

– Но вернемся к нашей печальной новости. Циничная жестокость, проявленная большевиками, призывает нас к объединению. Кто бы ты ни был: петлюровец или немец-колонист, австриец или гетманец… всем нам надо быть вместе. Не сумеем сейчас выполоть с нашего поля кровавое семя, будем десятилетия, а то и столетия собирать кровавый урожай!..

Данилевский смолк. В зале стало совсем тихо. Слуги, мягко ступая по коврам, разносили бокалы с напитками.

Нестор заметил, что сидящая неподалеку Винцента украдкой рассматривает его, и растерялся. Узнает? Не узнает? Если узнает, что сделает? Как ему не хотелось, чтоб она узнала его, эта девочка из далекого детства, спасшая его тогда от плетей и позора, превратившаяся сейчас в красавицу, каких он в своей жизни не видел.

Они словно играли в прятки: когда он разглядывал ее, она отводила глаза. И наоборот.

– Я надеялся, господа, вскоре собрать вас, – сказал Данилевский, – чтобы отметить в нашем дружеском кругу радостное событие – восемнадцатилетие ангела моей души Винцуси. Но произошедшее обязывает меня… – он взял в руки бокал, – обязывает меня предложить вам по нашему древнему русскому обычаю помянуть мученически убиенного императора нашего Николая Александровича, его супругу, пятерых прекрасных и ни в чем не повинных детей… всех Романовых, как бы мы к ним ни относились… Земля им пухом.

Все встали, взяли в руки бокалы. Пить не торопились, как бы подчеркивая печальную торжественность ритуала. Молчали.

Винцента что-то прошептала на ухо отцу. Сомневается!

Пан Данилевский тоже перевел взгляд на значкового варты. Затем потянулся к лежащим на столе очкам, надел их и вновь уставился на Махно.

Нестор коротко взглянул на своих спутников. Те его поняли.

Иван Казимирович продолжал внимательно всматриваться в Нестора. Выражение его лица постепенно менялось. И эта перемена решила все…

Нестор неприметно сунул руку в карман. То же самое сделали и его спутники.

– Да, Иван Казимирович, это я, Нестор Махно. Заглянул по-соседски… За упокой, говорите? – В звонкой тишине прозвучал голос Нестора.

И, выхватив пистолет, он выстрелил в двух гетманских офицеров, наиболее молодых и быстрых, но еще не сумевших ничего понять. Затем в немецкого лейтенанта. Но тот – раненный – откатился по полу и стал рвать из кобуры свой «люгер».

Загремели выстрелы, зазвенело стекло бокалов, посыпался на стол хрусталь богатых люстр…

Один из помещиков закрыл собой жену, а второй, напротив, спрятался за супругу.

Сквозь дым от выстрелов была видна широкая сутулая спина пана Данилевского. Он обнял дочку и заслонил ее собой от огня.

Левадный и Семёнов-Турский тоже начали стрелять. Левадный понимал, что противник имеет численный перевес, и они могут проиграть. Лакеи куда-то подевались – возможно, вот-вот вернутся с оружием в руках.

Марко извлек гранаты: одну бросил на стол, другую – в дальний угол. Несколько офицеров увидели это, попадали на пол. Дважды рвануло. Зазвенели оконные стекла.

В заполненную дымом залу ворвались несколько махновцев и тоже начали довольно бестолковую пальбу.

Наконец все стихло. Дым медленно улетучивался сквозь разбитые окна. Лишь где-то во дворе все еще раздавались отдаленные выстрелы: то хлопцы добивали тех, кто пытался сопротивляться.

Никто из гостей Данилевского не уцелел. Марко Левадный сидел на полу, придерживая пораненную осколком ногу.

Махно подошел к мертвому пану Данилевскому. Рядом с отцом лежала красавица Винцуся.

Став на колени, Махно перевернул ее тело, прислушался: не дышит ли?

Тоненькая струйка крови стекла по шее девушки. Должно быть, в последнем приступе удушья она рванула на себе тонкий шелк, и ее грудь оказалась почти открыта. Нестор поправил разорванное платье, прикрыл грудь, провел рукой по глазам, опуская веки. Лицо его было мрачно.

– И скажи, другий раз – и в ту ж саму ногу, – пожаловался Нестору Левадный.

– Какого черта ты гранату бросил? – зло спросил Махно. – Кто тебе велел гранаты кидать?

– Надо було, – оправдывался, кривясь от боли, Левадный. – Мене, бачишь, и самого гранатой ранило…

– Лучше б убило! – прошипел Нестор.

В зал вбежал Грузнов:

– Уходить надо, Нестор Иванович. Один гад на коне успел уйти. Счас все Гуляйполе поднимет!

Махно, словно не слыша, последний раз взглянул на прекрасную панночку и пошел из зала. Но не к выходу, а к лестнице, ведущей наверх. Поднялся в знакомый коридор. Подошел к двери, вошел в комнату, где он прожил несколько счастливых месяцев с Настей.

Теперь здесь была девичья спальня Винценты. Картинки, фотографии на стенах, зеркала… Следы поспешных сборов для выхода к приглашенным: платья на кровати, раскрытая пудреница, помада у зеркала… На этажерке – книги. А чуть выше – музыкальная шкатулка. Та самая, подаренная им Насте в невесть каком году.

Нестор взял шкатулку в руки, крутнул ручку. Но ящичек не отозвался, только захрипел в ответ. Он подержал его некоторое время, осторожно поставил обратно и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. И тут случилось необъяснимое: из комнаты до него донеслась до боли знакомая мелодия.

Нестор приоткрыл дверь и увидел, что шкатулка отчего-то, может, от сквозняка, упала с этажерки, катилась по полу и издавала щемяще печальную мелодию…

Нестор молча прошел к тачанке, уселся на заднем сиденье, где его ожидал Левадный. Юрко Черниговский резко сорвал с места лошадей. Они проскочили в ворота мимо убитых вартовых. Кавалькада помчалась по пыльной дороге прочь от усадьбы. Вырвалась в степь…

Марко с перевязанной ногой поддерживал Нестора. Его начинала бить дрожь, судороги сотрясали тело. Марко навалился на него всей своей многопудовой тяжестью:

– Заспокойся, Нестор!.. Заспокойся! Гоны, Юрко! Скорише!

Юрко на мгновение оглянулся.

– Не дывысь сюды, Юрко! Не надо! Хиба не знаешь, шо з Нестором Ивановычем од переживаниев робыться? Чого дывыться? Гоны!

Во весь опор самой первой мчалась по степи тачанка с Нестором. Замыкала кавалькаду громыхающая телега с пулеметчиками.

Остановились на хуторе у колодца. Было уже почти темно. Расслабленный Нестор полулежал на сиденье, плохо соображая, где он и что с ним. Семёнов-Турский напоил его из жестяной кружки холодной водой. Брызнул в лицо.

– Скачите дальше! – сказал Махно слабым голосом. – За ночь надо до Волчьей речки добежать. Плавни там не хуже днепровских. Нас будут на Днепре искать. А мы на Волчьей отсидимся.