Услышав скрип колес и топот лошадиных копыт, Трохим вышел из хаты.

Гости! В бедарке за кучера восседал молоденький красивый парубок Юрко Черниговский, который бегал по поручениям своего кумира Нестора Махно еще во времена коммуны в усадьбе Данилевских. Рядом с ним – Тимош Лашкевич. Солидный, серьезный, в черных очках, с портфелем.

– Хозяин! Слыхав, ты мед продаешь? – спросил Лашкевич.

– Здравствуй, Тимош. Сто год не встречались. – Они поздоровались. Лашкевич настороженно оглядывался. – Не гляды по сторонам. Чужих нема. Заходь в хату, поторгуемся, – усмехнулся Трохим.

– А ты, Юрко, походи кругом, – сказал пареньку Лашкевич, спрятал черные очки в портфель, а вместо них надел обычные, с толстыми стеклами, и вошел в дом.

В хате Нестор и Тимош обнялись. Лашкевич именинником глядел на друга подслеповатыми, слезящимися глазами.

– Ну, рассказывай! – нетерпеливо, с места в карьер перешел Нестор. – Где кто из хлопцив? Чи сохранилось хоть трохы оружия?

– Ну… Федос Щусь тут. Он теперь атаман. Собрав отряд. В плавнях ховаются, на Днепре. Бувае, нападают на почту, на банки, на панив. Ну, ще на австриякив, шо по одному до наших баб шастають. У нас тут по-большости австрияки, та тии… мадьяры чи венгры. Немци – в Катеринослави. Так шо нам трохы легше…

– Федос, говоришь, атаман? – помрачнел Махно. Старое соперничество продолжалось. На угощения, что выставлял на стол Трохим, собеседники пока не обращали внимания. – И кто ж из наших подался до Федоса?

– Та хороши хлопци. Сашко Калашник, Сёмка Каретников и ще багато гуляйпольских, новых, ты их и не знаешь… чоловик сорок… Надо нам до ных подгребать. Ветер туда воду гонит.

– Ветер и навоз по воде гонит. Мы свой отряд создамо… Кого из наших можешь найти?

– Ну… Сашка Лепетченка, Григория, твово брата, Марка Левадного… и тых хлопцив, шо з Московського полка.

– А шо, они тут? Не вернулись в свою Московию?

– В приймах у наших баб. Гуляйпольски бабы, сам знаешь… дуже сладки.

Махно все больше хмурился. Лашкевич нечаянно, не подумав, напомнил о Насте. Даже известие о Московском полке нисколько его не обрадовало. Налил по стаканчику себе и Лашкевичу. Выпили.

– Про Настю ничего не слыхав?

– Ничого, – отвел глаза Лашкевич. – Тишина.

Махно еще больше помрачнел. Но надо дела делать. Тем более что известие об отряде Федоса Щуся подействовало на него как красная тряпка на быка.

– Свой отряд создамо, – повторил он решительно. – Где б нам собраться?

Лашкевич побарабанил пальцами по своему потертому портфелю.

– В Гуляйполи нельзя, – сказал он.

– Это понятно…

– Чого думаете? – вклинился в разговор Трохим. – Тут и соберемся. Сюда, в Терновый, з весны нихто не наведувався. Ни немци, ни варта, ни друга яка чертяка. Хиба шо вовкы… Да, ще якись гетьманци недавно появылысь.

– Какие еще гетьманцы? – удивился Нестор. – Откуда гетьман?

– О-та-та! – развеселился Тимош. – Ты шо, газет не читаешь?

– Я в дороге уже больше недели.

– За цю недилю власть як раз и изминылась. Була ця… Центральна рада и так звани социалисты при них. Эсеры. А сейчас германци гетьмана поставылы. И все чин чином. Даже выборы якись устроилы.

Махно задумчиво спросил:

– Ну и какая разница: гетьман чи эсеры?

Лашкевич потер руки. Салом не корми, дай поговорить про политику.

– Разница, як я понимаю, така. В Ради все ж такы булы социалисты-революционеры. Ну, хоть по названию. А гетьман Скоропадськый – генерал. Из панов, багатющий помещик. В Раде командував армией. И як став гетьманом, разогнав всех социалистив-революционерив к чортовий матери. У нас тепер уже не республика, а Украинська держава. Землю приказано вернуть панам. Ну и скот, плуги, словом, все, шо бедняки тоди взялы.

– Ну и ну! – покачал головой Махно. – Беда им, этим придурошным гетьманцям будет. Загудит народ, как у Трохима улей.

Хозяин хутора согласно кивнул. Он-то знал, что бывает, когда разозлятся пчелы. Пчела себя не щадит: жалит, хотя, возможно, и понимает, что погибнет.

– Но и це ще не все, – протирая вспотевшие стекла очков, моргая ставшими какими-то беспомощными глазами, продолжил Лашкевич. – Теперь кажный двор должен сдать птицю, хлеб, мясо, масло в пользу Германии. Репарация называется.

– Облютеет народ, – бросил Нестор. И подумал: это хорошо. Чтоб нашего брата-хохла крепко расшевелить, надо горячий уголек в задницу вставить. Иначе и рукой не двинет. А из-за репараций, это уж точно, поднимется. Не упустить бы только время. А его на раскачку практически уже нет.

Махно решительно встал. И Лашкевич поднялся следом.

– Не по-людски, не по-украински таке, – заметив нетронутые закуски, проворчал Трохим. – Даже холодца не тронулы!

– Другим разом. Будет у нас ще праздник, Трохим! – ответил Нестор.

Провожая Лашкевича, он вышел во двор.

Юрко, увидев Нестора, соскочил с бедарки, вытянулся.

– Доброго здоровьичка, Нестор Иванович! – радостно заулыбался он.

Махно присмотрелся к парубку. Тонок, удивительно красив был этот смуглолицый хлопец в свои семнадцать.

– Ну, Юрко! Растешь ты на страх девкам! – сказал Махно и обнял своего бывшего «адьютанта».

– Ты, Нестор, только не сильно пока высовывайся. Не геройствуй! – прощаясь, попросил Лашкевич. – Не баламуть раньше времени уезд! Карателей набежит – куча!..

– От и хорошо.

– Надо бы тышком-нышком. Пока свои силы не соберем в кулак.

– Тышком-нышком мыши бегают, а мы ж не мыши… Езжай, «булгахтер»! Делай свое дело!

Юрко с восторгом смотрел на своего кумира, за которого, кажется, готов был отдать жизнь. Стегнул смирную лошадку. Тихо покатилась бедарка по поросшей муравой дороге, как по облаку, не поднимая пыли…

С утра начали прибывать гости. Первым, в рассветных сумерках, пришел Сашко Лепетченко. Встречал товарищей Нестор.

Увидев Сашка, обрадовался. Пошел навстречу. Обнялись.

– Ожидали мы тебе, Нестор! – возбужденно заговорил Сашко. – Тут таке кругом… немци, гетьманци, австриякы. А мы сыдым, каждый в своей норе. Ждем. Чого?

– А до Федоса чего не подался?

– Не знаю. Не по нутру.

– Что так?

– Грабыть не по нутру. Хочу понимать, в кого стреляю, за шо убиваю. Не за барахло, не за золоти перстенечкы…

– Помудрел ты.

– Время таке. Вси быстро мудреють.

– А Иван чого не пришел?

– Немае Ивана. Як пишов тоди – и сгинув… Хтось слыхав, будто он до цыган прибывся. Не верю. А ще слух пройшов, шо в Катеринослави його бачилы. В скуфейке, в подряснику. Будто бы в монастырь подався. А в якый, куда – хто знае?

– Всякому своя дорога, – задумчиво сказал Нестор.

И вот их уже человек тридцать собралось. Курили, разговаривали, спорили. Здесь были и брат Нестора Григорий, и Марко Левадный, и вояки Московского полка, надолго застрявшие в Гуляйполе в приймах: прапорщик Семёнов-Турский, пулеметчик Корнеев, второй номер Грузнов, ефрейтор Халабудов и застенчивый веснушчатый солдатик Ермольев. И еще хлопцы из прежней махновской «черной сотни», и конюх Степан…

Нестор подходил к каждому. С кем здоровался за руку, кого обнимал…

А чуть позже все расселись в садочке под вишнями, и Нестор отчитался перед ними:

– А после Ленина, як получил документы та поддержку, пошел я до нашего батька, до вожака всемирной анархии Петра Лексеича Кропоткина.

– До самого? – в один голос ахнули Сашко Лепетченко и Григорий.

А Трохим, услышав, вынес из хаты портрет Кропоткина, приспособил его на вишневом стволе.

Нестор за эти годы научился ораторствовать. Он мастерски, где надо, повышал голос, делал длинные паузы, чтобы дать слушателям осмыслить сказанное. И все завороженно смотрели то на него, то на портрет Кропоткина, который, как добрый святой, обозревал и благословлял собравшихся.

– И что я вам скажу, браты мои, – понизив голос до доверительного шепота, говорил Нестор. – Шибко я боялся! Ну что я за человек для Кропоткина? Я же – о! – Рукой Махно достал землю. – А он – о! – Рука ушла вверх. – Все страны прошел. Книжок написал больше, чем я вареников съел… – И, приостановив пальцем смешок, закончил патетически: – Он приняв из рук самого Бакунина революционну саблю свободы!..

Солдатики бывшего Московского полка открыли рты. Об анархии они пока имели самое общее представление: делай что хочешь, горячая баба под боком, еды от пуза. И никто тебя не трогает – воля! А тут еще революционная сабля! Что оно такое? Может, как булава у гетмана?

– Человек он оказался необыкновенный, редкостной душевности, – продолжил Махно. – Чтоб не збрехать, часов пять беседовали. Самовар чая выпили… ведерный. Обо всем расспросил. Об каждом из вас, моих соратниках. Одобрыв! И сказав самое важное… Сказав: «Не могу вам, товарищ Махно, советовать, ехать вам сейчас на Украину чи ни. Бо сильно там опасно! Сами решайте. Но если поедете, то знайте: революция не терпит сентиментальности». Это, конечно, по-ученому. А по-нашому, по-простому, это значить, что надо сничтожать оккупантов, гетьманцев, панов и другую всяку сволоту под самый корень! Крови не бояться! Жизни не щадить! Ни вражей, ни своей!

Все более пронзительным становился взгляд Махно. Он и сам уже искренне поверил в то, что такая встреча произошла, и как бы заново переживал ее.

– А на крыльце, когда прощались, обнял он меня и сказал… – Нестор потупил голову, как бы не решаясь передать последние слова вождя. Вздохнул: – Даже неудобно пересказывать, но Петро Лексеич сказал на прощание: «Берегите себя, потому шо таких, как вы, людей мало. Вождем угнетенных станете!»

Он покачал головой, как бы не веря в эту оценку, и присел на лавку. Задумался. В наступившей тишине все смотрели теперь уже не на портрет Кропоткина, а на Нестора, на глазах которого еле заметно сверкнула слеза.

– Так что прикажете делать? – наконец спросил прапорщик Семёнов-Турский. Он, хоть и бывший офицер, был из «простых» интеллигентов. Военному делу обучен хорошо, а вот насчет политики – «не письменный».

Махно не сразу пришел в себя. Трудно было ему после воспоминаний о встрече с Кропоткиным перевести разговор в русло будничных дел.

– Организуем отряд. Большой. Може, в сотню, може, в тысячу человек, – мечтательно сказал он. – Но при командире будет только ядро. Остальни – тихо, до сигнала, сидят по своим хатам. По сигналу все собираемся. Бой! И расходимся!.. По селам пустим слух, что люди тут видали Махна. И там. И там… Пусть гоняются. Селяне будут держать для нас свежих коней. За все отблагодарим. Но главное: нам нужна форма. Офицерска, гетьманской варты, рядовых. Всякая… Скоро они нагонят в наш уезд этой варты – искать нас. А мы меж нимы, как щука меж водорослямы. – Его рука изобразила этот извилистый и быстрый путь. – Какие будут предложения?

– Вдарить по варте и снять з ных форму! – сказал Марко Левадный.

– Вдарим, но немного попозже. Потому шо нема у нас сейчас ни сил, ни оружия для настоящого боя, в лоб.

– У пана Резника четыре сына в офицерах гетьманской варты. На ночь приезжають додому. У их дома циеи одежи, як навозу! И охрана там – гетьманци, – сказал худой, как держак лопаты, селянин. – Тут недалечко. Верст сорок. В Осокорах…

– О! – обрадовался Нестор. – И панов пощекочем, и формой розживемся. Только ж операцию надо хорошенько продумать. Она должна быть с заковыкою. Хитрая…

По пыльной дороге ехал свадебный поезд. Гости, видимо, уже порядком подвыпившие, горланили песни. Здесь и Сашко Лепетченко, и Марко Левадный, и Григорий, и бывшие вояки Московского полка…

«Невеста» – Юрко Черниговский – был в нарядной юбке-плахте и в такой же цветастой кофте, на которую набросили белую кисею. Весь нарумяненный, с наведенными угольком бровями, усыпанный всякими травами и степными цветами, он сидел в тачанке в окружении дружков и «бояр». Через плечо у каждого – вышиванные рушники, в петлицах пиджаков свежие степные тюльпаны. Были в свадебном поезде и женщины, тоже наряженные, нарумяненные.

Пыль, гомон, гармошка, песни, смех….

В одной из бричек, которой правил бывший конюх пана Данилевского Степан, сидел Махно. Его тоже с трудом можно было узнать. В глубоко нахлобученной барашковой шапке, с козлиной бородой, с белыми бровями он казался совсем древним.

Нестор, который любил при случае блеснуть артистическими способностями и умением перевоплощаться, был, кажется, искренне рад веселью, словно настоящей свадьбе. На время он даже забыл, что последует за радостным оживлением.

Рядом с Нестором сидел Лашкевич, без портфеля. В руках он держал, по-видимому, икону: из-под рушников выглядывала только часть бороды и один глаз святого. Махно раздвинул рушники. С «иконы» на него глянуло лицо Кропоткина.

– У Трохима позычив, – объяснил Лашкевич.

– Молодец, – похвалил «булгахтера» Нестор. – Какая ж свадьба без иконы!

В небольшом хуторке, близ клуни расположился конный разъезд гетманской варты, подкрепленный полудюжиной австрийских «синих» гусар с карабинами и пулеметом в повозке. Гусары были очень красивы в своих доломанах с золотыми шнурами.

– Стий! – Немолодой усатый гетманский хорунжий с недовольством оглядел поезд.

Смолкла гармошка, оборвалась дробь бубна. Гусары потянулись к саблям.

«Невеста» незаметно полезла рукой под складки юбки, извлекла и поближе перепрятала револьвер.

Хорунжий отыскал взглядом самого старого и трезвого среди свадебных гостей – Махно. Подошел. Нестор отметил обновленную форму офицера гетманской армии, фуражку с незнакомой кокардой.

– Шо вы так не во время свадьбу справляете, диду! Серед лета! У нас, украинцев, принято осенью свадьбы справлять. А зараз же сама горяча работа в степу!

– Так девка наша… тое самое… хиба не понятно? – Голос Нестора прозвучал хрипло, по-старчески.

Офицер понимающе усмехнулся. Подкручивая ус, поглядел на «невесту».

– Ну и молодежь пишла! – укоризненно сказал он. – В церкву не ходять, старших не слухають! Не то шо в наше время!

– И не кажить, пан офицер!

Нестор никак не мог определить звание офицера. Все было по-другому, и его хлопцам предстояло еще это выучить. Вот на узеньких зеленых погонах один ромбик. Кто этот офицер по званию? Вроде бы прапорщик… или… Нет, надо знать точно!

Одна из молодиц подошла к офицеру с подносом и чаркой:

– Выпейте, ваше благородие, за щастя молодых!

Тот выпил. Махно выставил перед ним «икону»:

– Целуйте икону, пан офицер! Свадьба – боже дело!

– Шо за святый?

– Не угадуете?.. Мыкола-Мерликийськый, спаситель на водах.

– Добрый святый! – Офицер приложился губами к бороде Кропоткина, сняв фуражку.

Надо было бы побыстрее уезжать. Но торопиться нельзя. Свадьба на Украине – дело неспешное. Каждого встреченного по дороге следует приветить, угостить. Свадебный поезд расписания не знает. А иной раз попадаются такие гости, что и пригласить требуется, чтоб, не дай Бог, не обиделись, не сглазили, не наслали на молодых порчу.

Вновь забили в бубен, растянули гармошку, запели «весильную»: «Ой ходыла та Маруся по крутий гори, побачила селезня на тыхий води…»

Оживился хутор. Всюду за заборами возникли, как круги подсолнечников, лица любопытствующих. Офицер вспомнил о своих обязанностях. Достал из сумки пачку листочков, несколько штук отдал Нестору:

– Визьмить! Роздайте десь там, по дороги. Хай люди почитают!

Махно внимательно рассмотрел листок, где текст был на русском и украинском. Здесь же был и портрет, довольно плохо отпечатанный. Присмотревшись, Нестор узнал себя, только молодого, времен еще Александровской тюрьмы.

– «Имеються сведения, что в нашем уезде объявился опасный преступник и убийца, каторжник Нестор Махно…»

Та-ак, стало быть, кто-то уже узнал и донес!

Нестор стал читать дальше:

– «…Приметы: роста малого, слегка горбат, узкоплеч, руки длинные, глаза светло-карие. Вознаграждение за поимку или указание места пребывания – миллион карбованцев…»

– Читай, читай, дед! Може, де його побачишь та розбагатеешь.

– А скилькы дають? – поинтересовался Махно. – Сам-то я не сильно грамотный.

– Мильйон.

– Мильйон? За такого страшного разбойника? Маловато!

– Проезжайте! – рассердился офицер и обернулся к стражникам: – И шо за дýрни ци селяны! Сто рублив в руках не держав, а мильйон для нього – маловато!

Кортеж проехал мимо улан. Приняв по доброй чарке самогона, они довольно вытирали губы, ухмылялись, переговаривались, разглядывая симпатичную невесту.

Пыль скрыла и свадебный поезд, и гетманскую стражу…

К ночи они подъехали к имению пана Резника. Тихо подъехали. Все, что могло громыхнуть или прозвенеть, было тщательно обмотано тряпками.

Стрекотали сверчки. Где-то в глубине рощицы потягивал однообразную песню коростель. Дерк-дерк…

В имении светилось несколько окон.

Хлопцы залегли неподалеку от особняка, в траве. К Махно подполз в сопровождении Сашка Лепетченка парубок.

– Це Мыкола, работник у пана Резника…

– Говоры, Мыкола!

– Окно в тому крыле я открыв, тилькы штовхнуть, – прошептал он, указывая на край длинного усадебного дома.

– А стражники? – спросил Нестор.

– У флигели. Тамочки, де лампа горыть, – указал Мыкола. – В карты грають… Ну, я поползу, бо можуть позвать… – И Мыкола исчез.

Но вот погас свет во флигеле… Затем, одно за другим, померкли окна и наверху, в господских покоях.

Махно жестами распределил хлопцев. Одни тихо и незаметно подкрались к флигелю, другие – к господскому дому. На Несторе уже не было ни седых усов, ни бороды, а у дружек с плеч исчезли расшитые рушники. Свадьба кончилась.

– А что делать, если там малые дети? – спросил у Нестора Семёнов-Турский.

Махно насупил брови, немного подумал:

– Всех! Под корень!.. Надо, чтоб панов лютый страх взял!

– С детьми я не умею, – потупившись, сказал Семёнов-Турский. – Не учили меня… с детьми…

– Не бойся, москаль! – успокоил Семёнова-Турского Лашкевич. – Мыкола, работник Резника, сказав, шо пан ще в прошлом годе семью за границу вывез.

Семёнов-Турский отошел к телеге, достал из-под сена винтовку.

Стояла глухая тишина, лишь изредка нарушаемая сонным криком какой-то ночной птицы.

Но вот двое, по плечам сгрудившихся хлопцев, поднялись к полукруглому окну господского дома. Едва слышно проскрипела открываемая створка окна. Темные фигуры мягко переползли в дом. Одна, другая, третья, четвертая…

Несколько человек затаились под окнами флигелька.

И снова долгая тягучая тишина…

Но вот ее прорезали выстрелы.

В доме зазвенело стекло, должно быть, посуда. Крики, стоны, возня. Чье-то тело в белом исподнем мелькнуло в окне, вывалилось, с мягким стуком упало на землю…

И тут же, высадив окна, остальные хлопцы ворвались во флигель. В темноте едва была видна возня людей в белом, в белье, и других одеждах. Длилось все это недолго…

Махно вошел в дом в сопровождении «невесты» – Юрка, уже избавившегося от своего наряда. Споткнулись об чьи-то тела.

Работник Мыкола зажег в мезонине керосиновую лампу.

– Форму и оружие! И больше ничего! – коротко приказал Нестор.

Из темноты, поблескивая стеклами очков, выступил Лашкевич:

– Нестор, тут десь и гроши! И золото!

– Форму! – сердито повторил Нестор. – И поджигай!

– Ты ж не велел усадьбы палыть, – возразил Лашкевич.

– Теперь – война! На смерть война! Без этого… без сентиментальностей!

Хлопцы грузили в брички мешки с военной одеждой и амуницией, укладывали оружие, подсумки с патронами. Все делалось быстро. Вывели из конюшни лошадей, взяли седла, сбрую.

Марко Левадный забрал у Мыколы лампу и с силой бросил ее в угол мезонина. Вспыхнуло от пролившегося керосина высокое пламя, огонь набросился на шторы.

Нестор последним сел в бричку, лошади тронулись.

– Нестор Иванович! – Перед лошадьми возник Мыкола. – Як же я? Заберить до себе!

– Сидай, Мыкола!

Над усадьбой поднималось пламя.

А чуть свет, когда деревья и трава только начинали светиться от росы, в глухой балке, густо поросшей терном и гледом, отряд переодевался в форму гетманских вартовых. Скоротавшие часть ночи кто на телегах, кто на куче веток, сонные махновцы примеряли обновки..

– Чистеньке, не пробыте ниде, – поглаживая синие шаровары, заправленные в добротные сапоги, удовлетворенно говорил Марко Левадный.

Махно накинул на себя китель. Увы, одежда была велика. Погоны с двумя ромбиками свисали с плеч, руки утопали в рукавах. Только фуражка хорошо приладилась на крупной голове.

– От бес… – возмутился Нестор. – Нема подходящого офицерского. Это шо ж, в рядовые записываться?

– Заедем в еврейску колонию, – посоветовал Лашкевич. – Там таки портни, шо за час хоть генеральску одежу сошьють..

– Риск, – ответил Махно. – На какую-то варту можем напороться. А нам пока это не в масть: ни до одежи, ни до оружия еще не привыкли… Шо за одежа? Шо за звания?

– То значковый, – пояснил военный человек Семёнов-Турский. – Вроде поручика, по-русскому – капитан.

– Подходящее звание, – со вздохом сказал Нестор, отдавая китель Семёнову-Турскому. – А размер неподходящий. Тебе – в самый раз. Носи!

Наконец из кучи одежды Махно и себе подобрал кителек по размеру, но на нем и вовсе не было погон.

– Корнеев! – позвал Махно. – Ты – старый солдат. Иголка-нитка есть? Возьми у Турского погоны значкового и пришей их на мой китель. Я все ж таки в капитанах должен быть, а не то шо…

Хлопцы, привыкая к новой одежде, ходили между возами. Щелкали затворами карабинов. Посвистывали сабли, выскакивая и вновь входя в ножны.

Ржали кони, не привыкшие к новым хозяевам. Семёнов-Турский, уже в погонах «бунчужного», то есть фельдфебеля, горячил своего коня. Форма сидела на нем ладно, и сам он держался в седле легко и крепко.

Нестор, глядя на него, покачал головой:

– Все ж таки офицер – это офицер, ничего не скажешь. Хоть в каких погонах… Слушай, Лександр, поучи и меня чуток! Ну, шоб я тоже выглядел як положено… А то ще опозорюсь перед гетьманцамы!

Семёнов-Турский спрыгнул с коня.

– В седло! – скомандовал он Нестору.

Нестор быстро и ловко вскочил на коня. Умел с детства.

Но бывший прапорщик остался недоволен.

– Как садишься? – привычным командирским голосом осадил он своего ученика. – Как баба на корову… Спину прямо! Голову ровно! Еще раз!

Махно вновь выполнил процедуру.

– Уже лучше! Ножку, занося, не сгибать! С замахом, прямо!.. Еще раз!

Махно был послушен. Он повторял и повторял упражнение.

– Лучше! Еще разочков тридцать попрыгаете, пан значковый – и можно ехать… А ну честь отдайте!

Нестор поднес руку к фуражке.

– Так мух в хате ловят! – рассердился прапорщик. – Локоток на высоту ладони! Пальцы сжаты, ладонь – линейка… Повторить!..

Махно повторил.

– А теперь – быстрее, не думая! Поднес к виску и отбросил… как саблю! Еще раз!

Наблюдая за муками Нестора, Левадный не выдержал:

– Ты шо ж, охвицерская твоя рожа, кричишь на Нестора Ивановыча як на якогось ефрейтора?

Семёнов-Турский стушевался.

Но Нестор вдруг зычным голосом скомандовал:

– Отставить, Левадный!.. Ты тоже слухай, потому шо и на тебе форма какая-то… унтера чи того… подхорунжего, сидит як на корове… Пусть учит!

– Ладно, – согласился Левадный. – А я його научу, як на гуляйпольских баб заскакувать!

– Он тебя самого научит! – усмехнулся Лашкевич. – Он уже у третей в приймах… и кажный раз все помоложе да покрасивше…

Реготали хлопцы. Весело начиналось утро. Как будто и не было усадебной Варфоломеевской ночи.

Кровь с сапог и ладоней смыли внизу, в ручье. Где война, там и кровь – это они понимали.

Понимали также, что с этого часа начиналась настоящая война. Не на жизнь, а на смерть.