На небольшом кирпичном здании в Гуляйполе висело корявое объявление: «Пошта. Связи нема».

Махно, не обращая внимания на листок, с грохотом открыл дверь. Лавочки, барьерчик, за ним на столе – аппарат Юза, конторские книги. И всюду шелуха от семечек.

– Есть хто? – крикнул Нестор.

Из боковой двери появился взъерошенный, жующий кусок хлеба тощий и длинный человек.

– Отправляй телеграмму! – приказал Нестор.

– Для вас, для мученика царизма, со щирой душой, – ответил телеграфист. – Но связи нет. Всю свинцову проводку, заразы, покрали. Кому на грузила, кому на пули… Свинец – товар хозяйственный.

– А где ж твоя власть? Куда она смотрит?

– Властей море. В уезде, в Александровски, комиссар от цього… от Временного правительства… и уполномоченный от Центральной рады… та комитет анархии… та Совет депутатив… та ще эти… бильшовыки… ревком… ще какие-то. Властей до беса. А свинцового провода ни у одной власти нету.

– А сам шо, провода достать не можешь? – спросил Махно.

– Оно конечно, – пробормотал телеграфист. – Только кругом банды. Нападают, грабят…

Махно махнул рукой, ушел.

– А вы – на станцию! – крикнул ему вслед телеграфист. – Там пока порядок… еще от царя остался!

На станцию Гуляйполе Махно ехал в бричке, где за кучера был очкастый Лашкевич, а сопровождали его с полдюжины хлопцев из «черной гвардии», вооруженные от и до… Впереди конвоя скакал чубатый матрос Щусь.

Телеграфист на станции был все тот же, что когда-то читал срочное донесение приставу Карачану. Только поседевший и помятый жизнью.

– Срочная телеграмма в Москву, – бросил Махно не здороваясь.

– Прошу прощения, – сурово ответил телеграфист, – а ваш мандат на пользование связью?

Нестор положил на стойку револьвер:

– Достаточно?

Телеграфист с тоской посмотрел в окно, увидел на улице черногвардейцев, усевшихся на скамейке. Оружия на каждом было столько, сколько он никогда не видел на человеке.

– Диктуйте!

– Москва, Федерация анархистов, – хмурясь и соображая, как получше составить ответственнейший текст, диктовал Махно. – Товарищам князю Кропоткину, Шомперу, Сольскому, Аршинову… от Нестора Махно с Гуляйполя… Трудящиеся массы предлагают возглавить волостной Совет крестьянских депутатов, а также объединенный профсоюз рабочих… кассу взаимопомощи и другие вольные организации… Прошу сообщить… – Он задумался.

Пальцы телеграфиста, быстро пробежав по клавишам Юза, тоже остановились.

– …Прошу сообщить, – нашел формулировку Махно, – имею я право чи нет, як убежденный анархист нарушать положения нашей революционной науки и брать власть фактически над всей волостью… Прошу ответить срочно. Люди ждут. Время не терпит.

Телеграфист, напечатав, откинулся назад, посмотрел на Махно. Затем указал глазами в сторону револьвера:

– А это что, разве не власть? Вы ж его употребляете…

– Вы, гражданин, не понимаете сути анархизма… Оружие – это, як бы сказать, средство для достижения свободы… конечной нашей цели…

– Чего ж, ясно, – кивнул телеграфист. – С наганом любую цель достигнуть можно. Особенно конечную.

Этот аристократ железных дорог многое видел, о многом передумал. И стал немного философом.

Горела на столе керосиновая лампа. Возле нее, уронив голову на руки, дремал Махно. Посвистывал во сне телеграфист.

Аппарат Юза вдруг начал вызванивать и, постукивая, выпускать бумажную «макаронину».

– Мне? – просыпаясь, спросил Махно.

Телеграфист отрицательно покачал головой:

– Поезд триста второй из Бердянска задерживается. Скоро как сутки.

– А-а… – Нестор вновь уткнулся головой в руки.

В крохотном зале ожидания на лавках спали вооруженные черногвардейцы.

Утреннее солнце разбудило и телеграфиста, и Нестора, и хлопцев на лавках. Тускло-красный диск поднимался над степью.

– Ну шо? – спросил Махно.

– Тишина, – ответил телеграфист. – Москва молчит… и поезда так и нет… Интересно, к чему все это идет? А?

– К победе трудящихся, – сипло ответил Нестор. – Грамотный человек, а не понимаете.

– И жалованье почему-то не платят, – продолжил «грамотный человек».

Щусь просунулся в дверь, чуть не застревая из-за своего арсенала: шашка, винтовка, гранаты, патронташи висели на нем, как виноград на лозе.

– Нестор! – решительно сказал он. – Хлопцы уже оголодали!.. Може, ну их на хрен, твоих анархических учителей. Шо они, те учени люди, знають там, в Москве, про наши крестьянськи дела?

Но Махно и без того уже был на грани нервного срыва.

– Молчи! – обернулся он к Щусю. – Без тех ученых людей кто мы? Слепые котята! Анархия – точная наука. Почти як эта… як арифметика!

– Да я шо… – примирительно пробормотал Щусь. – Разве я супротив анархии? А только у нас и свои головы есть на плечах… – Он сощурился, и на миг в его глазах появилась искорка той, еще детской ревности, когда они боролись за первенство в ватаге. – А може, Нестор, ты сам той власти опасаешься? Не знаеш, як з нею сладить? С якого боку до нее подступиться?

– Шо ты мелешь, зараза! – взорвался Нестор. Рука потянулась к револьверу. Еще секунда, и его охватит приступ: то ли застрелит Щуся, то ли забьется в судоргах…

И в это время звякнул спасительный Юз. Телеграфист бросился к ленте, обрадованный тем, что аппарат не дал случиться беде.

Щусь и Махно, забыв о ссоре, ждали. Солнце уже ярко освещало аппаратную, заглушая свет лампы.

– Триста второй наконец-то вышел из Бердянска, – прочитал телеграфист, качая головой и облегченно вздыхая.

– Ладно, мы поехали. Когда придет телеграмма – доставь! Хоть верхом, хоть пеши! Не то…

– Что такое «не то», я догадываюсь.

Нестор в сердцах хлестнул плетью свой сапог и вышел из помещения.

Ответа из Москвы он так и не дождался ни в тот день, ни на следующий, ни через месяц…

Мало что изменилось в усадьбе пана Данилевского с тех пор, как Нестор приходил сюда еще подростком. Те же картины на стенах, тот же сияющий паркет. И окна, разбитые во время боя, давно были отремонтированы и блестели хорошо намытыми стеклами.

Нестор в сопровождении Федоса вошел в зал, громко ступая грубыми сапогами по паркету. За ними – Лашкевич с большим портфелем под мышкой.

Пан Данилевский появился в несколько театральном кунтуше. Он порядком одряхлел. Отгремевшая пожарами революция, война и вечные хозяйственные хлопоты любого согнут да состарят. А тут еще новая революция, безвластие. Но взгляд его по-прежнему был строг и властен. Похоже, оружие, которым были увешаны гости, его совсем не смутило.

– Почему без доклада? – спросил он. – Василь!

Возник все тот же Василь, только слегка скрюченный временем и ревматизмом.

– Почему не доложил?

– Так воны… это… – замялся Василь, показывая на окно.

– Степан, Павло, Грыць, Алешка! – позвал Данилевский во всю мощь своего «панского» баритона.

Но слуги вошли как-то робко, растекаясь по стенкам, а Степан, старший конюх, все еще могучий мужик, похожий на седого лешего, увидев Махно, спрятался за дверью.

Да, это были не те дни, когда слуги, прихватив ружья, могли отбиваться от повстанцев. Сникла держава. Гнилью попахивает…

Пан Данилевский выглянул в окно. По саду бродили хлопцы из «черной сотни». Вид у них был устрашающий.

Махно ждал, когда Данилевский осознает свое незавидное положение. Смотрел на стену, где висел большой, недавно написанный портрет. Трудно было узнать в этом офицере, награжденном «Георгием» и Звездой ордена Святого Владимира с мечами, молоденького худенького юнкера, что когда-то гостил у отца и чуть позже, уже будучи новоиспеченным прапорщиком, отбивался от махновских хлопцев.

– Сынок ваш? – спросил Махно. – Помню…

– Сынок, сынок, – с вызовом ответил Данилевский. – На фронте, Родину защищает. Дважды ранен. И в тылу не отсиживается, как эти… ваши… – Он перевел взгляд на Щуся.

– Ну, ты, ясновельможный!.. – схватился за рукоять плети Федос. Выговор у него был «морской», с растяжкой. – Черноморский флот не советую обижать!..

В эту минуту в зале появилась хозяюшка, дочка Данилевского, его поздняя радость, в простеньком народном сарафанчике, который оттенял, подчеркивал ее утонченную истинно польскую красоту. Веночек из желтых одуванчиков, обхвативший узлом свитую косу, перемигивался с голубизной распахнутых наивных глаз.

Щусь и Махно при виде девушки замерли.

– Что за шум? – спросила девушка, как и отец, нисколько не испугавшись вооруженных гостей. Она явно чувствовала себя под защитой своей удивительной красоты.

– Оставь нас, Винцуся! – попросил старый пан. – Мы о деле…

– А я вас узнала! – Винцуся с улыбкой направила пальчик на Махно, бриллиант сверкнул и погас. – Вы – Нестор Махно. Хлопчиком здесь были… Теперь про вас все говорят, что вы – бандит. А вы совсем даже не бандит!..

– Спасибо, барышня, – мрачно усмехнулся Нестор. – Вы тогда заступились за меня. Як же, помню. Спасибо.

– И петуха вы у нас съели!

– Был грех…

Теперь смеялся даже Щусь, не сводя с девушки своих черных глаз.

– Винцента! – уже более строго сказал пан Данилевский. – Прошу нас оставить!

– Хорошо! – согласилась Винцента и, прощаясь, обратилась к двум главарям «черной гвардии»: – Нет, и правда, вы совсем-совсем не похожи на бандитов, господа. Скорее на карбонариев из романа Войнич… Ах, в какое романтическое время мы живем!..

И она исчезла: мотылек, не чувствующий близости пламени.

Странным образом появление юной панночки Данилевской разрядило напряженную обстановку.

– Ну так что? Пришли имение разорять? – почти весело спросил хозяин. – Или, может, прикажете покинуть усадьбу?

– Нет, почему же… Живите! – сказал Махно. – Имение у вас справное, много людей кормится. У нас к вам пока дело бумажное. Волостной крестьянский Совет конфискует земельные документы у всех, кто использует наемный труд.

– То есть ревизуете земли у эксплуататоров, – кивнул Данилевский. – А отнимать когда будете?

– Как решит Совет… Но вообще-то справные хозяйства с хорошими доходами трогать не станем.

– Разумно, – согласился Данилевский. – Это гораздо лучше, чем жечь усадьбы. Хотя и не так весело.

– Короче, гражданин, несить документы, – вмешался Щусь в мирно текущую беседу.

Данилевский вывалил на стол груду бумаг.

– А разберетесь? – спросил он, один за другим просматривая документы: пожелтевшие и свежие, на гербовой бумаге и на простой, с печатями, виньетками и сложной вязью строчек. – Вот реестр землеустроительной комиссии… залоговая опись… регламент дробимости земель… грамота о вечном пользовании, еще екатерининская… межевая грамота… поземельный перечень… и это… и это… Знаете ли, это все не простое дело. Чтобы во всем разобраться, надо Константиновский межевой институт закончить! Сложнейшая математика!

– Ничего. Умозгуем… и землемеры ученые у нас найдутся. Помогут. – Махно сделал знак Лашкевичу: – Давай, «булгахтер»!

Тимош уложил бумаги в портфель.

– Что же вы все-таки сделаете с усадьбой? – поинтересовался Данилевский. – Ведь не оставите же как есть?

– Коммуну! – ответил Махно. – Не сразу, но создадим здесь коммуну. Як завещано нам князем Кропоткиным и Бакуниным – отцами анархии. Справедливую коммуну, с полным равенством и свободным трудом…

– Так-так, – вздохнул помещик. – А меня же куда, простите?

– Захотите, останетесь техническим руководителем. Як предписано нашей наукой. С равной оплатой… як у всех.

– Хм… Ну а Винцента, скажем. Она куда? В скотницы?

– Як захочет… А лучше – детишек селянских учить… на фортепианах там чи языкам заграничным… Почетное дело.

– Н-да… – покачал головой Данилевский, покручивая усы. – Мечты эти не новые. И Роберт Оуэн пробовал, и Толстой…

– Наша анархическая наука вернее, – возразил Махно. – Оуэн создавал коммуну среди буржуазного окружения. А мы все переиначим. Не островок счастья будем строить, а целый мир!

Поздно вечером Махно, Щусь и Лашкевич возвращались в Гуляйполе. За ними ленивым аллюром поспевали черногвардейцы.

– Зря все эти разговоры с панамы. Надо сразу отбирать землю и делить! – решительно сказал Щусь. – Селяне ждут…

– Пускай сначала помещики урожай соберуть. А мы тем временем на карте все розметим: где, кому и сколько. Приготовимся.

– Та они, эти паны и кулаки, от злости и урожай спалят, и скот потравлят…

– Не, – хитро усмехаясь, покрутил головой Махно. – Дурные они, чи шо? Во-первых, жалко своего… во-вторых, они ж думают, шо все это временно, игрушки, шо ще вернется старая жизнь. А она не вернется. Народ сильно до воли потянулся. Никакой власти уже не стерпит, кроме своей.

– Да, – задумчиво произнес Федос. – Слухай, Нестор, это ты ему хорошо насчет коммуны впаял. Анархия – наука правильная! Я от, може, трошкы повыучусь… я ж на флоте на гальванера выучился… и, может, на той панночке, на Винценте, возьму и женюсь. А шо? Пускай вростает в коммуну.

Он поправил свой черный чуб.

Лашкевич рассмеялся:

– От это верна цель революции: переженыть всех мужиков на панночках, а панив – на селянках. И все! И будет полне равенство!

– Ты держи партфель крепче, «булгахтер», – оскалился Федос. – У тебя там целых три имения… Миллионщик!

– Не бойсь! У меня и копеечка не пропаде! – весело ответил Тимош. – Як не як, а учет я трошкы понимаю…

А в хате, обняв Евдокию Матвеевну, рыдала Настя:

– Мамо Дуся, я ж його так ждала, так ждала. Думала, оженымся, все як у людей буде. А вин суткамы десь мотаеться. Суседи говорять: «Вин на революции оженывся, вона йому дорожча за все»… Пропадають мои годы, мамо Дуся, я дитя хочу. Сны таки сняться, шо хочь плачь… Шо робыть, мамо Дуся?..

Евдокия Матвеевна гладила Настю по полному, округлому плечу, с которого норовила сползти сорочка. И впрямь: соком налитая девка, спелый плод!

– Пидожды, пидожды трошкы, серденько. Вин же у мене такый… як конь необъизженый… Хиба йому шо вкажеш? Не спишы! Бачиш, люды його попросылы, вин жисть налажуе у волости… Мы ж, селяны, зараз сами осталыся. Царь якый-неякый, а був хозяин. А зараз никого нема. От Нестор и робыть все для народу. А помошныкив грамотных немае. Одын на всих… Но ты пидожды малость. Куды вин од тебе динеться! Ты он яка красавыця… Скоро прибижыть до тебе, як лошатко до мамкы. Правду кажу!..

Настя постепенно успокаивалась. Только плечо еще вздрагивало.

– Прыбижыть?

– Скоро, дочечка! Скоро!

У заводской конторы, в саду, расположились черногвардейцы. Кто оружие чистил, кто пел вполголоса, кто беседовал с заводскими рабочими, которых тоже собралось здесь немало.

А в конторе шло собрание. Поставили столы. За ними сели Нестор, Федос и Лашкевич. Перед Лашкевичем слева – счеты, справа – портфель, посредине – чернильница, ручка и лист бумаги…

– Граждане! Гуляйпольские наши богатеи! – Нестор, преодолевая некоторую робость и постепенно возвышая голос, встал. – Обращаюсь к вам як голова волостного Совета, а также голова профсоюзов!..

Перед новыми хозяевами Гуляйполя в два ряда сидели другие хозяева: владельцы заводов, мастерских, красилен. Курили дорогие папиросы, у иных в зубах трубки с ароматным турецким табачком. Пиджачки букле, галстуки. Солидный народ. Одним словом – буржуазия.

Ближе всех к Нестору сидел бывший его работодатель Кернер, рядом – владелец красильни Брук. Слушали внимательно.

– Давайте налаживать новую жизнь, потому як мы вступили в пору свободы и равенства! – Махно отпил воды из графина, набрал в грудь воздуха. – Первое требование трудящихся: установить строго десятичасовый рабочий день, а то некоторые… – он обвел глазами заводчиков, и те, на ком останавливался его взгляд, втягивали головы в плечи, поеживались, теряли значительность, – некоторые, пользуясь военным безвременьем и бедственным положением пролетариев, перешли с двенадцати часов на четырнадцать… за те же гроши. Этот пункт – категорически и безоговорочно! Второе: заработная плата с сегодняшнего дня повышается на восемьдесят процентов…

Но тут уже взгляд Махно перестал оказывать магическое воздействие. Заводчики вскочили, поднялся шум.

– Невозможно!..

– Разорение…

– Подрыв экономики! Нас, гуляйпольских, ореховские сомнут!

– Самоуправство!.. Цифра с потолка!..

Махно переждал шум, осадил жестом вставших. В наступившей тишине слово взял Кернер:

– Тридцать процентов! Это – предел. Иначе рухнет вся финансовая система, прекратится сбыт!..

– Да, тридцать… Это еще как-то возможно, – закивали заводчики. – Это крайняя цифра.

– Последнее слово!..

– Добре, – сказал Махно и, оглядев обрадовавшуюся было «буржуазию», добавил: – Добре! Семьдесят процентов. Вы пока подумайте… минуток так с тридцать… Но с этой цифры профсоюз не сойдет. Напоминаю, шо свобода стачек, забастовок и… ну, и всего прочего у нас полная! Так шо пункт номер два прошу не это… не игнорируйте!

– Это же контрибуция! – не выдержал Брук.

– О! – Махно обрадовался, услыхав нужное слово. – Это не я сказал!.. Шоб не было контрибуции, платите людям… як это у вас… божескую плату… Вникаете?.. Божескую! На нашем пролетарском языке: нормальную! Шоб человек мог жить и семью содержать!.. Словом, подумайте немного. Время у вас есть… – он извлек из кармана брюк серебряные часы на цепочке, со щелчком открыл крышку, – …двадцать семь мынут.

Фабриканты, купцы и помещики загалдели. Обращаясь друг к другу, часто невпопад доказывали одно и то же. Все они не были потомственными «богатеями», хранили привычки того простецкого слоя, из которого выкарабкались, и степенностью, сдержанностью знающих себе цену людей еще не обладали, за исключением разве что Кернера, у которого хладнокровие было качеством природным.

Махно вышел на крыльцо конторы. Рабочие и черногвардейцы прекратили разговоры, потянулись к нему, обступили.

– Буржуазия думает, – пояснил Махно и, приложив часы к уху, удовлетворенно сказал: – Тикают, заразы! Двадцать шесть минут отпустил им на раздумья.

Федос склонился к Нестору:

– Хорошые часикы. Где-то того… реквизировал?

Но Махно не доставил Щусю удовольствия признанием, что совершил поступок, уравнявший бы его с давним другом-соперником, который всегда был не прочь чем-то поживиться, хотя бы затем, чтобы проиграть добычу в «очко» или какую-либо другую азартную игру.

– Подарок, – сухо пояснил Нестор. – На память от одного московского друга-анархиста, святого человека…

Он с многозначительностью произнес слово «московского». Попробуй, Федос, потягайся с ним таким отличительным подарком, почти наградой!

– Шо-то раньше я их у тебя не видел, – с сомнением заметил Щусь.

– Раньше я их не носил. Берег. А сьодни надо было себя показать перед буржуйским элементом.

– В общем-то… правильно сделав, – неохотно согласился красавец матрос. Нестор всегда бил его карты козырем.

Вскоре на крыльце появился Кернер. Кинул взгляд на вооруженных рабочих. Внушительно выглядела поддержка у Махно.

Но и Моисей Наумович был не робкого десятка. Всякого навидался, пока карабкался по выщербленной лестнице успеха.

– Гражданин Махно, могу я спросить: имеете ли вы хоть какое-то представление о законах такой науки, как экономика?

Нестор не ответил.

– И еще вопрос: вы начали с убийства нескольких человек. Запугиваете?

Махно внимательно посмотрел на Кернера:

– Убили, Моисей Наумович, предателей. Вас никто трогать не собирается. Стало быть, и запугивать ни к чему. Рассказывайте про экономику. Я люблю учиться.

– Допустим, я добавлю семьдесят процентов рабочим. Хорошо. Но… Это скажется на себестомости продукции. На рекламе. Мне придется уволить торговых агентов в других уездах. Сбыт сократится. Меня, знаете ли, обойдут конкуренты. И если я не разорюсь, то в любом случае сокращу производство. Уволю часть рабочих. И в чем же выигрыш профсоюза?.. Это я так, коротко, упрощенно. Бекицер: где взять деньги?

– Мгм, – кивнул Нестор, как будто соглашаясь. – Это правильно: де взять деньги?.. Я трошки подскажу. У вас в доме пять человек прислуги. Оставьте одного-двух. Шо, жена борщ не сумеет сварить чи рыбу не сфарширует?.. Вы по заграницам отдыхаете, тратитесь несчетно. А шо, у нас плохо? Плавни рядом, рыбы – хочь сомов лови, хочь лещей. Природа райская! Мебель вы с Италии возите. Конечно, красиво. Но и у нас есть столяра такие, шо вам скрипку выгнут, не то шо там завитки на буфете. И намного дешевле вам мебель станет. Притом не хуже итальянской будет… Конюшня у вас на шесть лошадей… а и пары хватит. Вот вам и деньги на рабочих… Это я вам тоже коротко, упрощенно.

Помолчали.

– И к чему все идет? В конечном счете? – спросил Кернер.

– В конечном счете рабочие будут хозяевами. При техническом руководстве. Вашем, к примеру. И конкуренции не будет. Прямой товарообмен. Селяне рабочим – хлеб, мясо, молоко, а рабочие им машины, инструмент. Сколько кому нужно. По мере надобности.

– Без денег?

– Без денег. От денег алчь и злоба. Это я опять же коротко. В рассуждении про такую науку, как анархизм.

Прикрыв глаза, Кернер кивал. Печально кивал, как бы прозревая будущее: свое и Махно. Потом вернулся в помещение.

Сашко Лепетченко приблизился к Нестору, дернул его за рукав:

– Ну шо, соглашаються, чи ни?.. Слухай, а може, в шею их? Сами розберемся.

– Рано, – ответил Нестор.

Черногвардейцы и рабочие ждали. Издали глядели на Нестора. Лица их были напряжены. Победит ли их «голова»?

Кернер вновь появился на крыльце.

– Мы согласны! – объявил он. – Семьдесят процентов и десятичасовой день!

Сад, заполненный людьми, ответил на это восторженным криком. Но радовались не столько согласию Кернера, сколько победе Махно.

Один Федос вздохнул недовольно. Он, видимо, не любил мирных побед.