Нестор, держа Настю за руку, ввел ее в хату:

– Благословите, мамо! Мы решили пожениться!

Настя, как и положено скромнице, смотрела в пол.

– Слава Богу! Дождалась…

Евдокия Матвеевна бросилась к красному кутку, где горела лампадка, освещая лики святых, где висели рушники и торчали пучки пахучих степных трав, обретая лечебную силу…

Но, неловко снимая икону, она толкнула какой-то тяжелый сверток. Он с глухим стуком упал на глиняный пол. Тряпка развернулась, в ней лежал револьвер.

– О Господи! – воскликнула старая. – Та шо ж це таке! Вже й за святой иконой револьверты… – Она несколько раз перекрестилась, глядя на оружие как на нечистую силу. – И колы ж ты тилькы успокоишься! Скилькы ж можно…

Держа семейную икону с полустертым ликом Спасителя у живота, Евдокия Матвеевна со слезами на глазах сказала Насте, которая, опустившись на колени, держалась за руку Нестора, оставшегося стоять:

– Не выходь ты за нього, доню! Вин тоби всю жизню замутыть, як мени замутыв. Не хоче жить, як вси! Кругом ции револьверты, бонбы… Не замучувай свою молоду жизню. Мы тоби другого найдем. Я сама. Роботящого та красывого… Ой, Боже!..

Нестор и Настя улыбались. Кто в их состоянии поверил бы материнским словам? Они жизни улыбались, новой доле, которая обязательно будет прекрасной, свободной и счастливой…

– И шо це за свадьба! – гневно восклицала мать. – Сватовства, як у людей, не було. Заручин не було. Заплачок не спивалы. Каравай не пеклы. Хоругву не носылы… Та и в церкву вы ж не пидете, бо якый батюшка стане цього басурмана винчать… З револьвертом його б повинчать, з бонбою, а не з такою гарнесенькою, як тюльпан по весни, дивчинкою!..

Ругаясь, плача и причитая, она перекрестила новобрачных иконой и дала поцеловать ее Насте. При этом бросила взгляд на сына: не одумается ли, не прикоснется ли губами к лику Спасителя?

Но – нет, стоял как вкопаный.

Настя поцеловала сухую сморщенную руку Евдокии Матвеевны. Седьмой десяток ей пошел. Для селянки, изможденной трудами, – глубокая старость…

…На улице Нестора с невестой уже ждала толпа черногвардейцев, соседей и рабочих с ближних заводов, приодевшихся по этому случаю. Настя спросила у жениха:

– Нестор Ивановыч, а може, попросим нашого батюшку? Вин добрый… Як же без винчання? Без обручки? И кольцо вы ж мени подарылы.

– Кольца – то буржуазне, – строго ответил Нестор. – Кольцо я подарил для этого… для памяти. А церквы не будет. Вообще не будет!.. Посмотры, Настя, сколько народу пришло! Якый почет!

– И то правда… – прошептала, соглашаясь, Настя и радостно добавила: – Я дывлюсь, а хоругву хлопци все-такы прынеслы!..

На белом полотнище, растянутом между двумя древками, черными жгучими буквами было выведено: «Анархический брак есть свободный союз двух вольных граждан».

…В волостной управе Лашкевич с серьезным лицом поставил на бумагу с машинописным текстом печать, протянул документ Насте и Нестору:

– Поздравляю… Первый вольный союз в Гуляйполе без всяких этих…

Махно посмотрел на бумагу, на печать:

– Шо ж ты, Тимош, мне царского орла ставиш на такую важную бумагу? Я ж тебе уже говорил: закажы нашу, анархическую.

– Закажу, – ответил Лашкевич. – Тоди и бумагу перепышем.

– И не затягивай. Печать – то важное дело. В уезде закажи. Там есть мастера. Вырежут.

– А шо вырезать? – спросил Лашкевич и склонился к своему портфелю. – Ось документ од Временного правительства… распоряжение по мобилизации…

Он протянул лист бумаги, украшенный внизу изображением Девы Свободы с мечом в руке и в тунике, спадающей с одного плеча.

– Такую мы уже видели. В Александровске, у тех дурноватых гимназистов, – сказал Махно.

– А ось из Киева, од Центральной рады. Тоже баба. Но ця хоть не гола, в вышитий сорочци…

Бумаги ходили по рукам, вызывая хохот.

– Сделай нашу печать, – наказал Махно строго. – Шоб боевая была! И вместо голых баб шоб там, к примеру, шаблюка. Наша, запорожска.

– Ришым! – пообещал Лашкевич и, обернувшись к хлопцам, подмигнул: – Шо-то в горли дзеренчить, пора горло промочить! Пишлы в театр! Там уже дивчата столы накрылы!..

Свободная свадьба в свободном селе Гуляйполе! В том самом театре, где некогда герой торжества изображал Красную Шапочку. Молодые и самые почетные гости из «сотни» сидели на сцене за столом, остальные – в зале. А над сценой был растянут все тот же лозунг об анархическом свободном союзе…

Весело. Вольно. Никакой власти ни в селе, ни вокруг. Кроме их собственной.

И долго еще топотали сапоги, сотрясая дощатый театральный пол. И крики «горько» раздавались как революционные призывы в небывалом революционном спектакле.

И пели… Умеют же еще петь в Новороссии!

Весеннее, уже тусклое, но не такое темное, как зимой, небо висело над головами. Его подсвечивали бесконечные вспышки. Стреляли возле театра из всего, из чего могли. Сотрясалось Гуляйполе.

Древние старики, сидевшие на лавочке, крутили головами, поправляли обвисшие усы.

– Гуляють хлопци!.. От эт-то гуляють!..

– Да, давненько так не гулялы!

– Мий дид россказувалы, шо пры гетьмани Дорошенкови от так от гулялы… з пушок смалылы, аж до Туреччины пыжи долиталы…

– Було… Козакы – це козакы… Наши селяны хочь всю жизню в коровьячому навози, а все одно – козакы. Свысны – и вин уже тут! При амуниции, з конякою! Козак!

– Ой, добре!

– Мо добре, а мо й ни. Козакив царь не помылував! За вольность!

– То не царь, а царыця. Катерына. Баба!

– Слава Богу, царя тепер нема!

– Тепер – нема, а завтра буде. Ты лозу як хочеш рубай, а вона все одно одростае…

Гутарили старики, смалили паровозные цигарки, кашляли. И слушали.

Гремела, шумела свадьба!..

Рано утром Федос и Сашко Лепетченко разбудили Нестора.

Молодые спали под цветастым пододеяльником, разбросав по горнице подушки с вышитыми наволочками и ватное одеяло. Нестора узнали по пряди длинных волос, высунувшейся за край пододеяльника. Осторожно подергали.

Нестор с трудом пришел в себя:

– Ну, шо у вас?

– От телеграфиста из станции чоловик прискакав. С Катеринослава до нас прибувае вагон с солдатами… якогось московского полка. З офицером, з пулеметом. Часов через пять будут у нас, – доложил Федос.

– Ну и шо? – спокойно спросил Нестор.

– Так з пулеметом же! – втолковывали Нестору.

– С пулеметом – это хорошо, – сказал Махно. – Пулемет нам нужен.

– Шо, быться будем? – спросил Сашко. – То ж солдаты!

– Зачем биться? Мириться будем… От шо, хлопцы! Дуйте по хатам, и пускай хозяйки метут на столы все, шо есть: сало, жареных цыплят, самогон… Гулять будем, як и вчора! Песни, танцы! Так и встренем солдат… А мы с Настеной ще часок поспим.

И Махно снова нырнул под расшитый цветами пододеяльник.

Хлопцы, качая головами, вышли из хаты.

– Видать, жарка бытва у ных була, – усмехнулся Сашко, прикрывая дверь горницы.

Отряд Московского полка устало тащился по шляху, ведущему от станции к Гуляйполю. Во главе шагал маленький прапорщик, такой же замученный, как и все. Ворот расстегнут, одежда покрыта пылью.

Гордое название у полка – Московский. Но только название. Старый кадровый полк растаял еще в пятнадцатом году. И теперь в нем служили либо ленивые, побоявшиеся переменить свою судьбу, либо те, кому некуда было податься. Плохо обученные, за исключением некоторых старых служак, они не признавали строя и разбрелись по всей ширине шляха. Прапорщик едва с ними справлялся.

Еще только показались тополя села, еще только завиднелись соломенные крыши окраин, как до солдат донеслась задорная песня.

– Гуляют…

– А чего не гулять! Новороссия! Хлебные края!..

– Подтянись, подтянись! – закричал прапорщик.

Но солдаты шли вразброд, никто не слушался командира. Революционные войска!

Шумела, гремела широкая гуляйпольская улица, по которой, предвкушая добрый постой, брели солдаты.

Двое то ли молодиц, то ли вдовушек, в расшитых блузах, с лентами, вынесли на улицу деревянные подносы с угощением. Тут и чарки с самогоном, и розовое сало тонкими листочками, и жареная курятина, и кружки домашней колбасы, и глечики с молоком…

– Драстуйте, гости дорогие… Промочить хоть горло з дорогы!.. А то все говорять: «москали», «москали». А вы он яки брави хлопци!

Несколько солдат столпилось возле молодиц, разобрали чарки, выпили, торопливо закусывали.

– Та чого вы так спишыте, як коты за мышамы! Заходьте в двир! Отдохнить! Обидалы, чи ни?

– Да где ж там обедали! – сказал немолодой ефрейтор, не сводя глаз с молодки и подкручивая влажные усы. – В поезде помучились и сразу же пеши прямо сюда…

– От, заразы, над людьмы здеваются! – показывая глазами куда-то вверх, посочувствовала пышнотелая молодка. – Ну, заходьте в двир, вмывайтесь холодненькою водою – и до столу! Як люды!

– Веселое село! – удивился юный солдатик.

– Так празднык же у нас! Гуляем! Голова наш женыться!..

– Халабудов! – закричал прапорщик ефрейтору. – Прекращайте разброд! На постой – по распределению!

– Слушаюсь! – ответил ефрейтор. – Только на секундочку в тенек!..

Придерживая рукой шашку, прапорщик побежал в другую сторону. Там еще одна группа солдат окружила симпатичных хозяек, которые наперебой приглашали выпить и закусить, чем Бог послал…

– Корнеев! Грузнов! В строй! – скомандовал прапорщик.

Еще не разобранные гуляйпольцами солдаты оглядывались по сторонам. Видели цветастые кофты, колышащиеся ленты, зазывно машущие руки.

– До нас, до нас!..

– Голодни ж з дорогы!..

– Закусить трошкы та чарочку… Чого ж!..

И вот уже прапорщик остался на улице один. Худой, тонкошеий, он крутил головой, но – нигде никого. Пусто.

И тут его взгляд наткнулся на молодичку, которая стояла у тына, скрестив руки на полной груди, и насмешливо глядела на него.

Прапорщик отвернулся и с независимым видом стал насвистывать бравурную мелодию: дескать, подожду немного, а там и мои солдатики появятся.

– Господин охвицер! – певуче позвала гуляйпольская красотка. – Ну шо ж вы одын, як той дубок в поле? Такый молоденькый та гарный… Тут же не германски войска, тут свои люды… Заходьте, перекусыте трошкы…

Прапорщик закусил губу, стараясь не смотреть на молодицу, но взгляд его то и дело, словно сам собой, натыкался на полные руки, монисто, шею, косы с лентами, на расшитую кофту, под которой вздымалась пышная грудь.

– У нас тут ниякых генералов, шоб лаялысь на вас, – продолжала соблазнительница. – Заходьте! В хате затышно, холодненько… Кыслячка выпьете…

И вот уже совсем обезлюдела улица. О приходе отряда напоминал только брошенный возле чьего-то тына пулемет «максим», около которого улеглась изнывающая от жары собака.

А в хате текла кокетливая, с заигрыванием, беседа. Уже порядком захмелевший младший унтер, пулеметчик Корнеев, прислонялся плечом к румяной соседке.

– Мы – люди сурьезные, – говорил он. – При пулемете по-другому нельзя. Техническая вещь! Упреждение, поправка на ветер… та же антилерия, только поменьше!

– Сурьезные-то вы сурьезные, – отвечала молодица. – А тилькы солдат – чоловик ненадежный. Сьодни тут ночуе, завтра – там…

– Это было! Теперь все наоборот. Теперь мы сами на собрании все решаем. Захотим, к примеру, и у вас на постой остановимся… Приказ номер один знаешь?.. То-то!.. Полная свобода солдатам!

– Це так, це так… А от, для примеру, вы можете кулемет нам продать?

– Пулемет? Не-е… Пулемет нельзя. Не продается.

– Ну а подарыть можете?

– Подарить можно. Но… за деньги.

– Ой, да яки ж у нас гроши! – отвечала хозяйка, толкая унтера плечом.

В другой хате изрядно попробовавший гуляйпольского хлебного самогона, какого он никогда не пивал, ефрейтор Халабудов с раскрасневшимся лицом сидел за столом, обнявшись с симпатичной дородной молодицей. Покачиваясь, он расспрашивал Лашкевича:

– Ну а с барской землей как будете?

– Все расписано. Як урожай снимуть, сразу ж начнем перемежовувать. По двадцать десятин на душу.

– Без выкупа?

– У нас анархическа власть. Вся земля – селянам. Хто бедный чи там багатосемейный, тому й земелькы надо побольше. На кажну дытыну – тоже по двадцать. Хоч пацан, хоч девка, ниякой разницы… Реестр вже готовый.

– А подати кому?

– А никому! Мы ж сами хозева!

– А рекрутов кому давать?

– Тоже – никому. Селянын – це и есть тепер царь!

Ефрейтор вглядывался в поблескивающие очки Лашкевича.

– По справедливости у вас, – согласился он. – А ты, видать, умственный, в очках. Грамотно соображаешь.

– На фронти контузыло, через то в очках. А соображаю умственно, так то не од учености, а од анархической наукы.

– Тимоша, ты кудысь йшов? – ласково спросила молодица у Лашкевича.

– А шо?

– Ну так иды! Тебе ж там заждалысь! А мы тут з солдатиком не про политику, про шось друге поговорым. – И она нежно приникла к ефрейтору.

А в другом дворе молоденький солдатик Ермольев с Волги, курносый, веснушчатый, раскачиваясь, держался за тын, на колках которого сушились глечики.

– Хорошо у вас… Душевный народ, – говорил он Щусю.

Федос, щуря хитрый глаз, поддерживал солдата.

– Бабы у нас очень душевни, – отвечал он. – От ты – хлопец видный! Только моргни! И – все! Самая красивая не устоить!

– Стеснительный я… – признался «видный» солдатик. – Подхода не знаю.

– А чего – подход? Ты женатый?

– Да нет. Куда мне… Земли у батюшки мало, да и худая земля, не то что у вас.

– А в приймы пойдешь?

– В какие приймы?

– До вдовы… Ну, як муж. Временно. Будешь работать… ну, и все прочие обязанности сполнять. Мужик в дворе любой бабе нужен… Поживеш, сколько захочешь. А надумаеш додому – иди! Никто задержывать не будет. Ще й заработанное тебе хозяйка отдаст. Пшеницы там мешка три, сала, колбасы…чи, может, денег.

– И что, у вас так можно? И никто ничего не скажет?

– А шо говорить! У нас через три хаты на четвертую примак живет… и все – з почетом…

– Интересно у вас… – оживился солдатик.

– Шо ж тут интересного! Мы – козакы… и еще чумаки. Пошел, к примеру, чумак в Крым по соль и попал в плен в Туреччину. Год, два, три нет… Чи в походе козак… Возвертаеться додому – а в дворе порядок, кони начищены-накормлены, корова сыта, хата крыта, жинка красива… а потому шо примак у нее в хозяйстве.

Щусь с видимым удовольствием наблюдал за солдатиком, открывшим рот от воображаемых перспектив.

– И ваш этот… козак, он его саблей не зарубит, не убьет?

– За шо? – удивился вопросу Щусь. – Только спасибо скажет… А прйшел бы он, а в хате холодно, детки голодные, дождь с крыши в хату… это шо, лучше?

Покрутил солдатик головой. И, наклонившись к уху Щуся, спросил:

– Ну а если это… если родит хозяйка? Ну, если дитя? Тогда как?

– А шо дитя? – рассмеялся Щусь. – Дитя тоже – добро в доме. На ноги встанет, уже помощник в хозяйстве… гусей пасти чи корову на травку выгнать…

Солдатик мечтательно смотрел на окна, откуда доносился веселый гомон.

– Душевные у вас края, – сказал он.

– Ну, так як? – спросил Щусь. – Найти тебе солдатку покрасивее?

Солдатик замялся:

– А сам договоришься? Я не сумею.

– Договорюсь!

– Можно подумать? До завтра.

– Думай! Только не тяни, – предупредил Щусь. – Он сколько вас пришло. Всех красивых разберут, одни старухи останутся. Но тебе як хорошему знакомому я найлучшую молодичку подберу!

А вечером в театре продолжалась свадебная гульба. И гопак, и камаринская, и полька с переходом… Солдаты перемешались с гуляйпольцами.

Сидя за столом, на сцене, Махно с хмурой улыбкой наблюдал за весельем.

– Горько!

– Гирко! – кричали и хлопцы, и солдатики.

Нестор и Настя уже привычно вставали, утомленно тянулись друг к другу.

– Что-й то ваш командир маленький такой? – спросил Ермольев у Щуся.

– Но-но, ты полегше! – обиделся Щусь. – Пуля тоже маленька…

Веселые времена в Гуляйполе! Кажется, что теперь всегда будет так. Власти нет, налогов нет, паны бегут, оставляя закрома, промышленники платят хорошую зарплату и штрафов больше не берут…

Тень Нестора Махно легла на всю волость. В этом тенечке и лилось, и пилось, и за ворот не текло…

К зданию волостного правления подъехала бричка. С нее слез полноватый, крепкий гражданин, стриженный ежиком, под Керенского, в таком же, как у премьера, английском френче, в галифе и сапогах.

Помощник, он же кучер, нес за ним портфель и шляпу.

Жесты приезжего были коротки и выразительны. Похоже, он действительно подражал своему кумиру: закладывал руку за борт френча, как это делал Кнеренский, а до него Наполеон.

В пустом и порядочно загаженном окурками, семечками и бумагами помещении волостного правления не было никого, кроме рыжебородого старика-сторожа, любителя пофилософствовать, – не так давно он был одним из тех, кто уговаривал Нестора стать головою. При виде «начальствия» старый казак вытянулся в струнку.

– Поч-чему в присутственное время нет на месте должностных лиц? – строго спросил мини-Керенский.

– Так шо, ваше… гражданин начальник, догулюють… Свадьба!

– Свадьба? А делами кто занимается?

– А дила йдуть. Хто ж их остановыть? Селянское дело. Корову, скажем, рано не подоиш – сгорыть молочко. Навоз роскыдать, опять-таки. Чи коло вагранки робочий! Хиба вин може загубыть плавку?..

– Молчать! – прервал разговорчивого дедка приезжий. – Немедленно ко мне ваше начальство!

– Сей минут! – И старик ленивой трусцой отправился на улицу.

…Вскоре Махно в сопровождении Щуся и еще нескольких черногвардейцев, на ходу натягивавших амуницию, поспешили к волостному правлению. Нестор и Щусь первыми вошли в помещение.

– Вы тут главный? – оглядев пришедших, спросил приезжий у представительного Щуся.

Щусь указал на Нестора.

– Значит, вы?

Нестор молча ощупывал взглядом незнакомца, отчего приезжему стало не по себе, и именно поэтому он вдруг сделался особенно строг и решителен. Вытащил руку и одернул френч:

– Я особоуполномоченный Временного правительства комиссар Банько! А вы?

– Я голова Совета волости Махно! – На губах Нестора появилась легкая усмешка.

Комната наполнилась полдюжиной хлопцев.

– Что вы себе здесь позволяете? – спросил комиссар, с явным неудовольствием наблюдая за развязными черногвардейцами, увешанными оружием. – Вы незаконно ввели конфискацию земельных документов… В губернии ходят слухи о насильственном перемежевании. Землевладельцы уже бегут. Лозунг «земля крестьянам» верный, но не без выкупа! Вы грубо вмешались в дела заводчиков. Нарушаете революционную законность!

– Революция означает не изменение, а полную отмену прежних законов, – тихо закипая, сказал Махно. – Положение об отрицании отрицания, якое сформулировал сам товарищ Гегель и якое означает преемственность, при анархической революции теряет силу.

Хлопцы переглянулись. Во чешет Нестор! Заслушаешься! Просто «режет» приезжего грамотея.

– Вы откуда это взяли? – спросил озадаченный комиссар.

– От князя Кропоткина…

– Окончим бесплодную дискуссию, – сказал комиссар. – Где команда Московского полка? Прапорщика ко мне!

– Позовите, хлопци, прапора! – повернулся Махно к Щусю.

Появился прапорщик. Еще не пришедший в себя, помятый, с гусиным пухом в пышных нерасчесанных волосах.

– Прапорщик отдельной команды Московского полка Семенов-Турский! – доложил он.

– Я – особоуполномоченный комиссар Банько… Да хоть стряхните с головы эти перья, прапорщик!

– Виноват!.. – пробормотал Семенов-Турский и пятерней попытался расчесать шевелюру.

– Постройте команду! И быстро!

В саду волостного правления выстроились прапорщик и три солдата без винтовок. Тоже все еще не совсем пришедшие в себя.

Банько оглядел их:

– Это все?

– Так точно! Пока… все.

– Ты кто? – спросил комиссар у младшего унтера.

– Так что… второй номер пулеметного расчета Грузнов, гражданин…

– А где пулемет?

– Да детки играют во дворе. Такие, знаете, шустрые детишки, ужас! Но ленты я им не дал, упаси Бог, так что не извольте беспокоиться…

– Где остальные? – спросил Банько у прапорщика.

– Отдыхают… переход, видите ли, был дальний, жара, дорога… необходимо привести себя… амуницию… многие ветераны, сами понимаете, нуждаются в кратковременном, как бы сказать, отдыхе…

Комиссар только развел руками:

– Ну, знаете ли!.. Ну, знаете ли!.. В то время как положение и внутри, и на внешних фронтах ухудшается, в то время когда плоды нашей революции готовы упасть в чужие ладони, когда Родина смотрит на вас и краснеет…

– Хватит! – прервал комиссара Нестор и обратился к «команде»: – Кру-гом! Марш по местам!

«Москали» удалились.

Комиссар оглядывался по сторонам, явно не зная, на кого опереться. От вооруженных анархистов, стоявших неподалеку, ждать поддержки, кажется, не стоило.

– От шо! – обратился Нестор к приезжему, извлек из кармана часы и щелкнул крышечкой. – Даю вам ровно час, шоб покинуть революционную анархическую территорию волости. Найдем через час – расстреляем!..

Банько посмотрел Нестору в глаза и окончательно убедился, что происходящее – не сон, не фантасмагория и этот «голова» не шутит.

– Время пошло. – Нестор закрыл часы, вновь щелкнув крышечкой.

И вот уже бричка с комиссаром и молчаливым ездовым вовсю мчалась по пыльному шляху… Какой же русский не любит быстрой езды!