Петро Шаровский ехал в своей бричке по степи. Свежая зелень радовала глаз, заслоняла скучный горизонт. Петра было не узнать. Красивый парубок превратился в дородного селянина с вислыми усами, важного, знающего себе цену. Бричка проседала под тяжестью его тела.

У распаханного парового клина он вдруг увидел перед собой четыре фигуры. Против солнца они были как каменные бабы: темные и неподвижные. Откуда взялись?..

Затем Шаровский заметил и таратайку в кустах, и лошадей, мерно и равнодушно помахивающих хвостами.

– Шо треба? – спросил Петро и слез с брички, сжимая толстое кнутовище. Он был уверен, что справится и с четырьмя. Тем более один из незнакомцев был вроде как подросток, да еще и слепенький, в черных очках. А в руке он почему-то держал лопату.

– Не узнаёшь, Петро?

Подросток снял очки. Шаровский вгляделся:

– Боже ж ты… Невже Нестор? Махно? Жывый?

Глаза у Шаровского заметались, воля и решимость, похоже, вмиг покинули его.

– Шо, обрадовался, Петро?

– А як же… Мени сказалы, ты на каторги сгинул. А ты живый!

Но радости в его голосе не было.

– Твоя земля, Петро?

– Моя… Прыкупил малость… Хозяйную… – Он вглядывался в остальных. – А це ты, Федос?.. И Лепетченкы… – Он говорил уже возбужденно, будто готов был броситься былым друзьям на шею. Но не сдвинулся с места.

– Говорят, у тебя новое прозвище… Копач? – Нестор протянул Петру лопату: – Ну, раз ты копач, то копай.

Шаровский машинально принял лопату:

– Шо копать? Де?

– А вот на своей земле и копай. Яму. По пояс!

Смысл происходящего наконец дошел до Шаровского. Лоб его сразу покрылся потом.

– Хлопци, та вы шо! Убыть мене хочете?.. Та то ж время было такое…

– Поганый ты копач, – перебил его Махно. – Не успел за держак взяться, а уже вспотел… Давай работай! У нас времени мало!

– Иван, Сашко! – обратился Петро к братьям. – У вас же батько… смертю героя…

– Не продал бы ты нас, и батько был бы живый, – негромко обронил Сашко. – Копай!

Шаровский с обреченным видом начал копать. Земля была мягкая, податливая. Лопата сразу входила на весь штык…

…Лошади с хрустом жевали овес.

Выстрел поднял над степью стайку грачей.

Лошади вскинули головы, закосили глазами. И вновь, нервно переступив копытами, опустили морды в торбы с овсом…

В сумерки они вернулись в Гуляйполе. Подьехали к дому Степана Ляшко.

На столе в кухоньке горела лампа. Через окно было видно: Степан ужинал. Четверо застыли под кустом сирени. Наблюдали.

– Смачно вечеряет, гад! – прошептал Сашко и поднял обрез.

– Не спеши, – тихо сказал Федос. – Хай в последний раз от души повечеряет.

Ляшко подобрал хлебом с тарелки сметану, вытер усы.

Сашко Лепетченко постучал в окно:

– Степка! Выйди на минуту!

– Хто це? – прижался лицом к стеклу хозяин.

– Це я, Сашко… Лепетченко.

Ляшко вышел на крыльцо. Огляделся.

– Де ты, Сашко?.. Темно, зараза, хочь очи вы…

Прогремел выстрел. Прошумели кусты, хлопнула калитка…

А дня через два, у моста, где еще не был закончен ремонт, сидели люди, мрачные, в шапках, надвинутых на глаза. Кидали в небольшой костерок стружки. Кого-то ждали. Несколько человек стояли вдали, на холме.

Послышался стук копыт. Проскочив шаткий мосток, Каретников спрыгнул с лошади, коротко доложил:

– Скоро буде!

Махно подбросил в костер толстую щепу, глядел на огонь. Пламя жило своей непонятной жизнью. Командир «черной гвардии» был задумчив, хмурил брови. Саблей пошевелил угольки, ярче вспыхнул над ними огонь.

– Нестор, а правду люды кажуть, шо когда ты народывся, на попе Дмитрии риза загорелась? – спросил Марко Левадный.

– Не помню, – ответил Махно.

– Я тоже слыхав, – подтвердил Федос.

– Мама говорилы, то добрый знак, – произнес наконец Нестор.

– Для тебе? Чи для попа?

– Сам виноватый, – сказал Махно. – Правь свою службу. Причащай, споведуй. А зачем же полиции докладать?

– Разни попы бувають, – возразил Калашник. – Наш отець Гурий с намы в атакы ходыв… в первой цепи… винтовку в рукы не брав, а токо с хрестом… Два ранения имев и «Георгия». Уважалы.

– Разни, конечно. Як и все люди, – согласился Иван Лепетченко. – Оны ж не от Бога, як Исус, а обыкновенни.

– Разговорились!.. – оборвал Махно. – «Исус»!.. Ты его видел? Анархия як наука бога отрицае. И нечого тут разводить…

– А шо ж, як анархия побидыть, з попами делать? – спросил Лашкевич. – С монахами? Их шо, тоже… того?

– Хто из них в трудящи пойдет, в скотники там, в пахари – нехай работают. То же и с панами. А хто супротив матушки-анархии, того, конечно… тут дело ясное.

– Матушка, значит, против батюшки, – съязвил Лашкевич.

– Замолкни, «булгахтер»! – прошипел Махно и прислушался. – Слышите?

Они явственно услышали звуки приближающейся упряжки.

…Батюшка Дмитро, разморенный службой и сытным обедом, ехал не спеша, вольно держа вожжи. В его ногах коротко и обиженно вскрикивал связанный гусь.

Осторожно, по шаткому настилу, Дмитро проехал мосток. Благодушно посмотрел на костер, на людей.

– Шо, хлопци, за мост взялысь? – спросил он. – Бог в помощь! Богоугодное дело!

Был когда-то батюшка Дмитро сух, моложав, черноволос, а теперь длинные белые волосы свисали из-под скуфейки. И борода стала белой. Только глаза все те же, черные, пронзительные.

– Слазь, батюшка! – схватил лошадь под уздцы Федос.

– Наче вы грабыть мене собрались? – засмеялся Дмитро. – А шо ж отберете? Хрест? Чи, може, гусака?

Лепетченко, взяв попа за руку, помог ему ступить на землю.

Батюшка узнал Махно. Перевел взгляд на саблю, воткнутую в бревно и чуть поблескивающую на полуденном солнце.

– Нестор? Ты шо ж, с каторгы вернувся – и опять за свое? Убыть мене хочете? Падлюкы вы, нехрысти! Як же це можно? Свого батюшку?..

Похоже, отец Дмитро был не робкого десятка. Он оглядывал приближающихся к нему со всех сторон гвардейцев, лица которых не предвещали ничего хорошего.

– Хлопци, мени не себе жалко, мени вас жалко… – сказал он. – Перед Богом це самый страшный грих… Не губить свои души!

– Ой, якый ты святой, пан отець Дмитро! – передразнил его Федос. – А гусака у дядька взяв! И грошей мабудь далы?

– Дурень! – сердито вскинулся батюшка. – Ты хоть соображаеш своей пустой матросской головой, шо батюшке на сели всього пятнадцать рублив в мисяць од епархии платять? А прокорм складаеться з того, шо люди дают! А у мене девять душ семьи. Всех кормыть надо, Господы просты! – перекрестился батюшка. – Душа моя Богу служит, а тело до земной плоти приписано. Потому як Господь нам два начала дав: на муку и на радость… Дух и естество!

– Про Господа потом! – прервал его Махно, видя, что хлопцы начинают вслушиваться. – А скажи, отче Дмитро, зачем ты на нас полиции доносил? Тайну исповеди нарушал?

– Да, був грех! – признался отец Дмитро. – И взяв я его на свою душу… и тяжко мени було. Но вы кровь началы лыть. И за вамы моглы други пойти. И началось бы братоубийство… За той грех я сам буду держать ответ перед Господом, – снова перекрестился он. – И не вам, безбожники…

– С Господом сам разберешься, це правильно, – остановил батюшку Федос. – Мы ж покараем тебя… як доносчика и предателя.

Батюшка, чувствуя, что этих хлопцев, увешанных оружием, уже не остановить, все больше свирепел, не ощущая никакого страха.

– А ты, Нестор? Я бачу, ты тут закоперщик… И бачу я, бачу, всех вас покарае Божья воля лютою смертю. Но тоби, Нестор, выйде сама страшна доля. Будеш ты помирать за десять стран од дома, один, без помочи, и будеш ты, Нестор, гнить заживо, и черви по мени по мертвому будут ползать, а по тоби по живому. И не мои уста це глаголют, а Божим провидением ведоми…

Федос с силой ударил отца Дмитрия прикладом. Далеко отлетела скуфья. Разорвалась цепь, свалился к ногам батюшки тяжелый крест. Батюшка упал лицом в огонь, затрещали волосы. Он силился встать, но не мог.

– Поднимить его! – скомандовал Махно.

Хлопцы вытащили батюшку из огня, попытались поставить на ноги, погасили тлеющие волосы. Лицо у отца Дмитрия стало черно, и не видать было на нем ни глаз, ни губ, лишь судорожные хриплые вздохи сотрясали тело.

– Зачем ты? – зло спросил Махно у Федоса.

– А чего он… напророчив тут… За тебя ж обидно стало, Нестор. Брешет и брешет, падлюка…

– Недолюдок ты! – схватился за саблю Нестор. Но вдруг, выронив ее, упал, забился в судорогах. Слюна булькала на губах. Начался припадок.

Хлопцы навалились на Нестора, забыв про батюшку, который корчился рядом.

– Спокойно, спокойно!.. За язык визьмы, Сашко! – велел Лашкевич. – А то захлынеться… Та палець, палець вставь пид язык… Нервы!..

– Писля каторгы кого хочеш скрутыть, – пробормотал Сашко.

– То вин наши грихы на себе приняв! – пояснил Иван. – Страшни грихы!

– Ну, тоже поп нашовся! – обрезал его Федос. – «Грехи»…

Нестор постепенно успокаивался. Только чуть подрагивал.

– З Дмытром шо робыть? – спросил Каретник.

– Тягни его до колоды. – Федос поднял с земли саблю. – Разом. Шоб не мучился!..

Утро было в разгаре. В окно заглядывало солнце. Щебетали птицы. Где-то не ко времени надрывался кочет.

Евдокия Матвеевна сидела у полатей, ждала, когда сын пробудится. Видно, давно так сидела, подперев голову рукой.

– Шо, мамо? – открыл глаза Нестор.

– Сынок! Шо ж ты натворыв, убывець? Люды про тебе тилькы и говорять. Ще до света прибигалы: и суседи, и незнакоми… Скилькы ж ты со своимы бандитамы людей позничтожав? Душегуб… – После бессонной ночи у Евдокии Матвеевны уже не было сил говорить. – Шо вы з батюшкою зробылы! – всхлипнула она. – Голову одрубалы, обсмалылы, як свиню. Звири вы! Вин же тебе хрестыв, миром мазав… Шо ж тепер буде? Опять каторга? Чи в петлю?.. Тилькы покы полиция прийде, люды тебе сами, без всякого суда, вбьють. Хиба таке можно прощать!

Махно хмуро слушал.

– Я думала: вернешься, оженышься, на роботу пидеш – як вси…

На улице раздался какой-то шум, скрип колес. Ко двору Махно подъезжали телеги с селянами.

Евдокия Матвеевна вышла в сени, стала наблюдать через маленькое окошко.

Селяне во двор не шли. Стоя на улице, о чем-то беседовали. Размахивали руками, спорили. Среди них был и Гнат Пасько.

Подошли еще несколько человек. Эти, судя по одежде, были мастеровые с заводов: в промасленных картузах, в темных рубахах-косоворотках.

Нестор натянул полотняные летние штаны и рубаху, подошел к красному куту, достал из-за иконы револьвер, проверил, заряжен ли, сунул за пазуху. Тоже вышел в сени, посмотрел через оконце на незваных гостей.

Некоторые уже открыли калитку, зашли во двор. Рассаживались кто на скамейке, кто на присьбе, в иных местах ее еще называют завалинкой, кто просто присел на корточки. Один ударил кресалом, несколько цыгарок-самокруток потянулись к тлеющему труту.

– За тобою прийшлы, сынок! – прошептала Евдокия Матвеевна. – Вбьють, а хату спалять… Тикай, чуеш!.. Через горище и на ту сторону… Тикай!

– Ну шо вы, мамо! Страхов много, а смерть одна. Ще поглядим…

Отодвинув задвижку, Нестор решительно распахнул дверь и ступил во двор.

Мать осталась в сенях, напряженно следила за сыном, готовая броситься на его защиту.

Нестор стоял на пороге, вглядываясь в лица заполонивших двор земляков… При виде Нестора они встали. Вид у них был смирный, даже робкий.

– Здорово, земляки!

– Так шо, Нестор Иванович, мы до вас! – выступил вперед дедок с седой, рыжеватой от самосада бородой. – Прощению просим, шо с утрева…

– Не далы поспать, – гудели голоса поддержки. – Звыняйте!

Евдокия Матвеевна в сенях застыла в недоумении.

– Такое дело. Балакають у нас, шо тепер будуть эти… волостни Советы. Ну, заместо управы, – обьяснил хмурый, сутулый дядько в постолах и драной рубахе. – Так мы цее… дуже просымо вас головою…

– Ну, це, як тепер говорять в России, председателем, – вставил более грамотный дедок.

– И шоб земельну комиссию…

Махно все еще изучал гостей. Народ небогатый, видно по одежке.

– Зачем я, каторжник, вам нужный? – спросил он, а у самого в глазах зажглись бесовские искорки. Он уже все понял.

– Панску землю надо дилыть по справедливости…

– И не тилькы панску! – вмешался тощий мужичок. – У цых мыроедив, у куркулив, земли наарендовано немеряно! А у мене семеро дитлахив, и на всих – три десятыны! Прокормишь?

– А я вам шо, землемер? – спросил Махно, буравя глазами пришедших.

– Землемеры найдуться… А тут нужон такый, шоб ни чорта, ни Бога не боявся! – разъяснил грамотный дедок. – Шоб, напротив, його вси боялысь! Сами мы трошкы боимся панив. А их, понимаеш, надо крепко напужать! Бо просто так воны не втечуть. А втечуть, так, не дай Бог, з солдатамы назад прийдуть. А то ще й царя возвернуть. Свободное дело!

– Так вы шо ж хотите, шоб я вас, як наседка, под крыло взяв?

– Ну, вроде того… – Дедок застенчиво шмыгнул носом и засмеялся: – Не, вы не наседка, а мы не ти… не цыплятка. Тоже можем, в случай чого, и вилы взять, и косы… Но дело, як бы це объясныть… – Он замялся, подыскивая нужные слова. За него закончил хмурый дядько в драной рубахе:

– Карахтер у вас подходящий, Нестор Иванович! И хлопци з вамы добрячи, з ружжамы, з бонбамы…

– Просыть народ, – закивал головой Пасько. – Земля – вона така… Вона потом полыта та кровью. А перемежування – отчаянное дело! Не всякый визьметься! Бо можно и пострадать за обчество.

Молчал Нестор. Густой махорочный дым висел над пришедшими. Их все прибывало. Некоторые, робея войти во двор, оставались на улице. Только их головы, словно выставленные для просушки глечики, торчали над тыном. Старики прикладывали ладони к ушам.

Евдокия Матвеевна, стоя в сенях, слушала, не шевелясь.

– Ну а вы чего, Василь? – спросил Махно у седого рабочего: когда-то они вместе жарились в литейке. – Вагранка надоела?

– Вагранка, Нестор Иваныч, то наш хлеб и наша маты, сам знаеш, – сипло ответил Василь. – А до вас по старой памяти. У нас тепер… як його… профсоюз буде. Так надо хозяев прижать. А то шо ж получается: рабочий день – четырнадцать часов, на свий огород не остается ни сил, ни времени. А грошей платять – на хлеб семье не хватае… Кажуть, война!..

– Антомобиль хозяин купыв, гусей пужать!.. – подхватил второй рабочий.

– Так мы, значить, Нестор Иванович, шоб вы сталы головой профсоюзу гуляйпольских рабочих… и это… шоб за наши права.

Нестор поскреб затылок:

– Да шо вы, братцы! Тут и трех голов, як у Змея Горыныча, и то маловато будет!..

Но никто из пришедших не ответил на его шутку. Думали о своем. О главном.

– А вы становиться волостным головою, начальствием над всемы головами, – выпалил дедок. – И тоди, понимаеш – ни, и одной розумной головы хватит!

Лица, лица, лица… Во дворе. И на улице, за тыном. Все ждали его ответа.

– Спасибо, земляки! – сказал Махно. – Дозвольте до завтра подумать… Это ж не курицу купить!

– Оно так… Обмозгуйте… А мы завтра прыйдем. Хочь на колинах, а прыйдем!

Несколько селян внесли во двор какие-то мешочки, кошелки с торчащими из них головами кур, миски с яйцами…

– А это шо?

Но гости уже поспешно убирались со двора.

– То – так, – остановился дедок. – То, понимаеш – ни, яечкы, просо… Семья у вас не богата, а жить треба…

– А ну заберите! – рассердился Махно. – Вы шо, купить меня задумали?

Он схватил один из мешков, пустился за дедком. Но тот, проявив удивительное проворство, догнал движущуюся телегу и вскочил на нее. Возница взмахнул кнутом, прибавил ходу.

– Ой! Страшенно сердытый став чоловик, – с одобрением сказал дедок вознице. – Аж страшно йому в очи дывыться!.. – И неожиданно закончил: – По правди сказать, хочь и молодый, а бигае поганенько!..

Улица опустела. Махно с мешком вернулся во двор. Сел на лавку. У его ног еще дымились спешно брошенные окурки.

Евдокия Матвеевна тихо подошла, села рядом. В руке держала оставленную кошелку с двумя курами. Куры негромко поквохтывали.

– Сынок, не надо, – тихо попросила она. – Угомонысь. Пожывы, як люды живуть.

– Люди не живуть, мамо. Люди вымирають.

– Ну и шо ж, ты их спасеш? Одын?

– Чего ж – один. Бачилы, скилькы их? Все разом и спасемся.

Мать вздохнула:

– Я дывлюсь, ты власти жаждаеш. Такый вже вродывся. Он браты твои, воны други. А ты ще малым верховодою був.

– Та ни, мамо. Не нужна мне власть. Я – анархист, мамо. А анархисты против власти. Против любой власти.

– То шо ж, вера така?

– Ну, вера.

– Вроде тих… вроде штундистов, чи шо?

– Вроде… Но гляжу я, мамо, а без власти, видно, не обойтись.

Они смотрели друг на друга: мать и сын. И, похоже, оба понимали: нет возврата к прежнему. Жизнь привела сына к новой ступеньке. Не шагнешь вверх – покатишься вниз. И ничего нельзя изменить.