Они шли от станции по мощенной булыжником дороге.

Одеты кто во что горазд. Кто в солдатской шинели и папахе, кто в маринарке, кто в распахнутом бушлате и полосатой тельняшке. Солдатские бескозырки времен Русско-японской войны, папахи, офицерские фуражки без кокард.

Но главное – амуниция. На них было много ремней и веревок, перепоясывающих шинели и свитки вдоль и поперек. Все эти перевязи были увешаны саблями, палашами, бомбами, револьверами и пистолетами всех систем. В руках винтовки и карабины Мосина, берданки, охотничьи ружья и обрезы…

Колоритное воинство входило в город. Завидя его, прохожие прятались в подъездах или во дворах, в домах закрывали ставни, опускали жалюзи на окнах. Когда-то давно по этой улице прогуливался Петро Шаровский. Она почти не изменилась, разве что вывески магазинов стали более крикливыми.

– Эх, грабануть бы! – сощурился Федос, рассматривая витринное буйство. – «Шляпки»! Твоей бы Насте, а, Нестор?

Нестор холодно посмотрел сквозь черные очки на приятеля-соперника.

– То я так, – как бы извинился Федос. – Для поднятия давления в котлах…

Но Нестора беспокоил не Федос. Он оглядел свой отряд, нестройный и разношерстный.

– Мы похожи на шайку, – сказал он.

– Яки есть, – буркнул Федос.

– Хоть бы знамя якое-нибудь! – категорически заявил Махно. – Мы ж идейные анархисты-революционеры. А без флага вроде як уголовники…

– Шо за вопрос! – улыбнулся Федос. – Будет знамя!

Оглядевшись, он подбежал к ближайшему дому, на котором какой-то чрезмерно усердный хозяин вывесил знак своего революционного демократизма – красный флаг. Матрос, ловко подтянувшись, вытащил флаг из рожка, победно взмахнул.

– Выкинь! – внезапно налился злостью Махно. – То не наше знамя, то большевицке!

– Та яка разница? Революция – и все!..

– Разницу потом объясню!

Нестор оторвал от древка красное полотнище, бросил под ноги. Но очкастый Лашкевич подобрал ткань:

– На портянки сгодится!

Махно наткнулся взглядом на роскошную вывеску: «Муллер и Богельман. Погребальная контора “Печаль”». Правда, шикарного, лакированного, с бронзой, гроба в витрине уже не было. Стоял простой, но покрашенный. И венки были из искусственных цветов, перевитые черными лентами с белыми надписями.

– Зайдем! – указал пальцем Махно.

Муллер и Богельман, а может, их приказчики, застыв, в ужасе смотрели на ввалившихся в контору увешанных оружием Махно и Федоса и на толпу возле витрины.

– Черная материя есть? – спросил Махно.

– Обязательно! – быстро ответил Муллер, а может быть, Богельман. В зале они стояли оба. – Отличный траурный креп. Есть шелковый, есть шерстяной, есть хлопчатобумажный… Довоенный запас! Вам на похороны, граждане? Жертвам революции у нас большие скидки…

– Рисовать, писать буквы умеете?

– Для этого у нас Ленька-маляр! Мастер. Орла нарисовал, ну как живого, хоть и с двумя головами…

– Зови!

– Ленька! Ленька! Бери кисти и краски! – закричал в сторону подсобки Муллер или же Богельман. – У граждан срочный заказ!

Из подсобки, как из берлоги, вылез огромный, с длинными спутанными волосами и свалявшейся бородой, слегка хмельной художник:

– Шо писать?

– Сперва нарисуй. – Нестор на миг задумался: – Нарисуй череп и кости.

– Як на бочки з карасином?

– Примерно. А потом напишешь «Свобода и счастье»!.. Не, лучше «Свобода и воля».

– А може, это… «Свобода або смерть»? – предложил Федос и тут же прибавил: – Як ты вчора предлагав!

– Что ж… пожалуй, – согласился Нестор. – Значит, так! Пониже костей напишеш «Свобода или смерть».

И через какое-то время отряд, получивший знамя, подтянувшись, подстраиваясь в ряды, шагал, печатая по брусчатке шаг своими калошами, сапогами и драными ботинками…

Ветер развевал полотнище с черепом, костями и надписью «Свобода или смерть. Черная гвардия». Федос гордо держал древко.

А Муллер и Богельман смотрели на удалявшихся черногвардейцев.

– Шо оно будет, Сема? – спросил первый. – Ну, из всей этой свободы?

– А шо может быть хорошего, если люди выходят из погребальной конторы под черным флагом?.. Братская могила.

– Ты прав, Сема, на братской могиле много не заработаешь. А как было раньше красиво, и всем хорошо, и нам, и покойникам…

– Э-э, шо вспоминать! Конечно, лучше одни богатые похороны, чем тысяча бедных. Это всегда красивые похороны, много музыки и слез, и хочется тратить деньги… Но когда на ногах калоши, а в руках столько оружия, как у этих, оно стреляет во все стороны. И тогда так много покойников, что всех кладут в одну яму, как семечки в карман. Ты помнишь холеру в Одессе? Работы было навалом, а прибыли никакой…

Отряд под знаменем уже не вызывал у людей мрачных предчувствий. Напротив, напоминал о радостных ожиданиях, связанных с Февралем.

Отставной полковник, старенький, трясущийся, приметив черное знамя с черепом, вскинул руку и закричал высоким дребезжащим голосом:

– Слава воинам ударных батальонов смерти, идущим на германского супостата! Почетной вам гибели, граждане! Россия вечно будет помнить вас!

– Он шо, з ума выйшов, дидок? – спросил Сашко Лепетченко у брата.

– Хай кричить… Свобода! – отозвался Иван. – Хто шо хоче, те й кричить.

Экзальтированная дамочка выскочила из группки любопытных и вручила чубатому красавцу Щусю букетик первоцветов:

– Удачи вам, защитники наши, добровольцы!

Федос раскланялся на ходу и прижал букетик к сердцу. Потом еще, оглянувшись, послал дамочке воздушный поцелуй.

– Ну, Федос! – ухмыльнулся Лашкевич. – Научился в Севастополе… обхождению…

Один Махно был серьезен. Помня о цели похода, он обдумывал детали операции.

У массивной двери бывшей уездной полицейской управы стояли два гимназиста-старшеклассника в форменных фуражках с серебряными листочками и с винтовками в руках. Винтовки были украшены красными лентами.

– Граждане! Здесь теперь управление народной милиции! – явно робея перед таким количеством вооруженных людей, объяснил один из них. – Нельзя, граждане! Я ж сказал: милиция теперь народная, защитница трудящих…

– Позволь, я им счас все объясню, – сердито попросил Федос у Нестора.

– Погоди… – Махно пристально смотрел через темные очки на гимназистов, отчего те совсем стушевались. – Як мы понимаем, в соответствии с Декретом у нас теперь полная свобода шествий, собраний и стачек, а также допуск интересующихся граждан к секретным делам царского режима?.. Я правильно говорю?

– Ну, правильно.

– Исходя из этого, мы желаем знать, кто безымянно погиб во имя свободы… Де архив?

– Архив в подвале. Но там, граждане, сейфовая дверь. А ключи у уездного комиссара!

– Милиция! Уездные комиссары!.. – Федос рванул на себе тельняшку. – В яку яму мы революцию загоняем?

Но серьезной сваре не дал разгореться Лашкевич.

– Мы имеем бумагу, – он протянул гимназистам листок, – от гуляйпольского милицейского комиссара… Печать и все такое…

– Что, и у вас уже организовали? – Гимназисты стали внимательно рассматривать листок. – Подпись неразборчива. Марко чи Мотко. И герб у вас царский, с двуглавым орлом.

– Комиссар у нас товариш Махно. Шо, не слыхали?.. Ну так ще услышите. А шо касательно печати, може, у вас якой другой герб имеется? – спросил Лашкевич. – И кякый же он из себя?

– Ну… – замялись гимназисты. – Дева Свобода с мечом…

– Дева?.. – сощурился Лашкевич. – Сразу скажу: непорядок. Меч – не для женских рук… А ну хоть покажить, яка она из себе, эта Дева?

– Ну вот, на воззвании. – Гимназист показал на прикрепленную к стене прокламацию уездного комиссариата, призывающую к войне до победного конца.

– От эта баба в ночной сорочке с голыми титьками – Свобода?.. Не, ну совсем сдурели люди! У нас таких Свобод возле ставка – десятки… только шо не з мечом, а з вальком для стирки… Ну, и чим така баба лучшее того ж орла? – наступал на гимназистов Лашкевич.

– Может, пропустим их, Паша? – сдался один из гимназистов.

– Пропустить – не фокус. Только у нас, граждане, и правда ключей нет. Комиссар с собой забрал.

– Насчет ключей – не переживайте. У нас есть. Универсальни. Для любого замка, – успокоил гимназистов Федос.

Они спустились в подвал. Матрос подвесил на ручке сейфовой двери две гранаты. К кольцу одной из гранат привязал бечевку.

Все спрятались за толстой кирпичной стеной. Федос дернул шнур.

Когда пыль и дым рассеялись, оглохшие хлопцы вошли внутрь сейфового помещения, переступая через упавшую железную дверь. Кашляли, чихали…

Стена тоже треснула.

– Ну, Федос, переборщив!

– От души…

Часть папок с бумагами попадала со стеллажей на пол, часть осталась на полках. Все было пронумеровано, размещено по алфавиту…

– Лашкевич! – подозвал Нестор. – Поскольку ты, Тимош, есть «булгахтер», то бери себе в помощники грамотных хлопцев и ревизуй все тут, пока не докопаешься… Шукай наши дела. Про Семенюту, Хшиву, Шаровского… про меня… И все интересное тащи наверх, в кабинет исправника.

Кабинет Демьяна Захаровича был разгромлен. На месте, где висел портрет императора, – огромное светлое пятно. Занавеси на окнах исчезли… Стулья, разломанные или распоротые, валялись на полу.

Но линденовские настенные часы чудом уцелели. Только маятник не раскачивался да стекло треснуло.

Нестор попробовал привести механизм в движение. Но маятник качнулся и застыл. Тогда он, встав на цыпочки, пальцем покрутил стрелки.

И часы неожиданно ответили ему басовито и гулко. Как колокол.

– Что, помните меня? – спросил у часов Махно. – Не?.. А я вас помню. – И он обратился к хлопцам: – Вот тут я стоял с отбитым нутром, а тут сидел пристав наш Иван Григорович, а тут – исправник Демьян Захарович…

Махно поднял лежавшее на боку кресло с отломанной ручкой и сел за стол, на котором уже не было бронзовых чернильных приборов, а зеленое бильярдное сукно было порвано и вздыблено.

– И думал я, хлопцы, шо мне осталось жить с воробьиный скок, а они думали, шо им жить вечно, як каменным бабам на кургане. И шо получилось? А?.. Такая вот… як паны говорять…диалектика.

Часы все били и били.

– А почему? – спросил Махно и сам же, как заправский лектор, ответил: – Потому шо в мире действует закон анархии и все возвращается к всеобщему хаосу, к полному беспорядку. И так, пока не явится полная свобода и справедливость, пока не наступит братство всех трудовых людей. Тогда смолкнет этот похоронный звон и воцарится радостная тишина. Вот як сейчас!

Но произведение Линдена не смолкло. Оно все звучало и звучало, словно сошло с ума. Похоже, завод там был бесконечный.

Хлопцы, столпившиеся в кабинете, в ужасе смотрели на часы.

– Да остановите вы их! – закричал Махно.

Каретник прикладом винтовки ударил по часам. Брызнуло стекло, дверца распахнулась, и оттуда посыпались какие-то пружинки, колесики…

Лашкевич, братья Лепетченки и Левадный внесли в кабинет стопки папок, положили на стол.

– От, Нестор. Тут показания, доносы, вознаграждения, – открыл одну из папок Лашкевич. Поправляя очки, он другой рукой листал прошитые страницы: – Шаровский, зараза, на хуторе под Троянамы. Видать, землю соби купыв на иудини гроши. Кличка Копач. Подкопался, значит, под нас и скрывся… Трояны это десь под Бердянском. Там его нора.

Нестор забрал папку у Лашкевича, впился глазами в строки. Время от времени стучал кулаком по столу, негодуя и едва сдерживаясь.

– Альтгаузен?! – удивился он и обернулся к Федосу. – Видишь, его в твоем списке не было! Ласковый такой был хлопец, дисциплинированный. Настоящий немец… А от Ляшко! Помните Степку Ляшка? В гости до нас бегал. Вынюхивал, выходит?.. – И он стал листать дела дальше. – Симон Гольцман… Исак Острянский… стукачи. Эти – с еврейской колонии Ново-Ковно. Надо будет колонистов предупредить.

Неожиданно Махно смолк, съежился, отвел глаза от бумаги.

– Ну шо там? Шо? – Федос навис сзади над Нестором, но тот пролистал страницы, не давая прочитать приятелю ту, которая так его взволновала.

– Хто? – в один голос спросили черногвардейцы.

– Поп наш крестовоздвиженский… Дмитро, – вздохнул Махно. – Тайну исповеди нарушал батюшка… Нет, ну ты скажи! Он же меня, гад, крестил. И гроши брал, мамка рассказывала, по-божески. А когда и поесть приносил… знал, шо мы голодували…

Он положил голову на скрещенные на столе руки.

– Шо ж, простим его? – насмешливо спросил Федос.

Махно снова надел черные окуляры, чтобы хлопцы не видели его глаз.

– Шо положено, то и получит, – сказал он хрипло.

Разбитые часы зашипели, крякнули, оттуда, к ногам вздрогнувших хлопцев, вылетела еще какая-то пружинка и, как живая, со звоном поскакала по усеянному битым стеклом полу.