У тына старой махновской хаты собрался народ. Тут уже и торговки, которые первыми узнали Нестора на станции, и Гнат Пасько, и соседи… Разговоры, пересуды…

– Черни окуляры… то так надо. Бо як гляне, хто слабый – обмырае.

– Понятно. Девять годов в ями. Одичав. Очи не людськие сталы…

– Та ну, дурныци! Бабськи балабоны!.. Голгочете, як ти гуси!

– Яки балабоны! Яки балабоны! Все ж знають, його тры разы вешалы, а вин из петли выскакував, як заговоренный. Желизных кайданов николы не снималы, бо боялысь. Кажуть, с чортом знался…

– Та балабоны…

– Не знаю, яки там балабоны, – солидно изрек Гнат как единственный свидетель, – а тилькы як он ти свои чорни окуляры сняв и глянув, так у мене душа в пятки скаконула. Страшни очи! А кобыла моя так поскакала, наче чортяка батогом огрив…

Все смолкли, как только возле двора появился Нестор. Расступились.

– Ну, здорово, земляки!.. – сказал Махно. – Не ждали?

Ответом ему было молчание. Страх сковал односельчан. Впервые они видели человека, вернувшегося живым после висельного приговора.

А какой переполох был в хате!

Евдокия Матвеевна металась от печи к сундуку, то поправляла расставленные на столах тарелки, то примеряла нарядные хустки. Время не пощадило ее. Сморщилось лицо, поблекли глаза. Молодицы, помогавшие ей накрывать на стол, бестолково сталкивались друг с другом.

– Капусту, огурци по краям! – командовала хозяйка. – Рыбу в середку!.. А стаканы! Де стаканы?.. Ой, Боже!..

Она оглядывала сыновей, чинно сидевших под стеной на лавке. Одноглазый Омельян, Карпо, Савва. Последние двое были в солдатских рубахах со следами погон. Под ногами путались дети – не меньше дюжины.

– А де ж Грыцько? – спросила она. – Надо, шоб все братовья вместе булы.

– Прийде сейчас. За своею Тоською побиг.

– Ой, Господи! – всплеснула руками Евдокия Матвеевна. – А про Настю забулы? Бижы, Карпо, скажы: просым з почетом!..

Карпо поднялся. Но Евдокия Матвеевна в распахнутую кухонную дверь увидела Нестора, который разговаривал с окружившими его сельчанами.

– Стой! Не ходы! Бо Нестор уже в двори!

Карпо остался на месте, но что-то прошептал «Ивану Карповичу», востроглазому сынишке, примчавшемуся вслед за Нестором от старой кузни. И тот, кивнув, тотчас исчез…

Нестор вошел в родную хату. Она, и без того малая и тесная, сейчас стала и вовсе крохотной из-за расставленных столов и лавок, набившейся родни.

Евдокия Матвеевна, обомлев, смотрела на застывшего у входа Нестора, узнавая и не узнавая его. Черные очки делали сына чужим.

Наконец Нестор бросился к матери, обнял ее. И тут Евдокия Матвеевна, словно признав свою кровинушку, стала целовать его и одновременно плакать и голосить…

Братья, невестки, племянники-малолетки – все встали с лавок, ощущая святость минуты. И Нестор, поддавшись этому чувству, опустился перед матерью на колени.

И мы с вами, читатели, должны ощутить библейскую значимость момента. Простые, понятные переживания, роднящие человека с верой, испытывали все присутствующие в хате.

Может, теперь все изменится? И не будет больше отчаянного бунтовщика с душой несгибаемого лермонтовского Вадима? Может, история Украины и даже всей России пойдет по другому пути? Будет мирно жить себе в Новороссии еще один хлопец, работать хлеборобом, или мастером у вагранки, или артистом? А не исключено, что и кем позначительнее, повыше: талантов и воли у Махно хватит на десятерых, и тягой к учению он не обделен. Вдруг сейчас пробудятся в нем доброта, участливость, сыновья забота? Может быть…

Но закипал уже российский кровавый котел, куда бросили закваску неудержимой бескрайней свободы, своеволия, казачьей хмельной гульбы! Как выскочишь из него? Да и отпустит ли Нестора его вторая и всесильная мать – русская Революция, которая, растоптав красные банты и цветы, превращалась в бунт – тот самый, бессмысленный и беспощадный?..

Нет, ничему этому не дано осуществиться. Но мы запомним застывших в немой сцене братьев и их родню, мать, которой предстоит иссохнуть в тоске по единственному оставшемуся в живых, младшенькому сыну, в то время как он будет умирать от старых болезней и ран далеко на чужбине, в нищете, голоде и холоде…

Но это потом, потом… А сейчас – несколько минут надежды. Мимолетная улыбка судьбы.

Евдокия Матвеевна, обхватив Нестора за плечи, заставила его встать. Черные очки мешали ей разглядеть лицо сына.

– А шо ж это люды брешут, шо у тебе очи сталы як у вовка? – спросила она, вдруг перестав причитать, будто уже покончив с ритуалом. – А ну, снимы окуляры! Снимы!..

Нестор снял очки. И Евдокия Матвеевна даже слегка отшатнулась, так поразил ее изменившийся взгляд сына. Но она одолела этот взгляд.

– Ну от, ну от! – сказала она с облегчением. – Очи, яки булы, таки и осталысь – людськи… Пострадалые, конечно, в той темныци. Так на то ж она и называеться темныцею.

И тут все в хате оживились. Нестор обнимался, целовался с братьями.

– Ну, браты! Ну, родные! Да я б вас на улице ни за шо не узнал: селяне. Як есть селяне! Дядькы!

Одноглазый, поседевший – ему уже за сорок – Омельян был окружен детворой. Карпо пришел со своими четверыми. Среди них был и сероглазый «Иван Карпович», с руками в саже, только что куда-то смотавшийся и вновь усевшийся рядом с отцом. И Савва был здесь, тоже не только семейный, но и многодетный.

Нестор потрогал медали, которые надели средние братья.

– Отвоевали? Успели? А теперь, значит, додому отпустили?

Карпо и Савва улыбнулись:

– Сами себе отпустылы… На митинге порешылы: «додому»!

– Ну й молодцы!

Махно расцеловался со смущенными невестками, многочисленными племянниками и племянницами.

– А где ж Гришка? Все ще на шахте?

– Тут я! – отозвался от двери Григорий, протискиваясь сквозь толпу любопытных гуляйпольчан. За руку он тянул дивчину. – Здраствуй, братка! Це – Тося! – представил он подругу.

Махно поцеловал зардевшуюся Тосю, обнялся с братом.

Потом стал раздавать нехитрую мелочь, купленную в Москве на подаренную пьяным купчиком «катеньку»: цветные хусточки, папиросы. Детворе – конфеты.

Наконец стали рассаживаться за столами, накрытыми вышитыми праздничными скатертями. На столах стояла в тарелках всяческая снедь, какая только водится в украинских сельских погребах. Здесь были и упругие соленые огурчики размером с мизинец, и квашеная капустка, и грибочки, и маринованные баклажаны. В мисках паровали вареники. В других высились горы подрумяненных, притрушенных жареным лучком кур. А бутылок-то, бутылок! И «сизограй» в четвертях, и наливочки всех цветов и оттенков, включая темно-бордовый «спотыкач», и домашнее пиво в жбанах…

– А як же сухой закон? – оглядывая батарею бутылок и графинов, спросил Нестор.

– На Украине сухый закон только тогда, когда дождю давно нема, – пробасил Омельян. – В остальне время – закон мокрый.

Нестора посадили во главе стола, под образами. Неподалеку сел Григорий с Тосей. Махно украдкой, чтобы не смущать, оглядел будущую родственницу.

– А я, Гриша, думал, ты на шахтах уголек рубаешь. А ты он какой себе уголек достал… чернявенькая, и очи – угольки… Молодец!

Оттаивал каторжник. Семья. Родная хата. Родичей как грибов в корзине. Шутки, смех, писк детворы…

– Шахты вполсилы роблять, – пожаловался Григорий. – Шахтеров на войну смобилизовують.

– А кто ж под землей? – помрачнел Нестор.

– Додумалысь. Китайцев привезлы, видимо-невидимо.

– Это ж сколько народу погубила война, шо нам китайцев приходится завозить! – уже кипел Нестор.

– Хозяевам выгодно, братка! Нам гроши платыть надо, и хороши гроши. А китайцям супу дав та хлеба краюшку, «ходя» и радый: «пасиб, пасиб, хозян!» С голоду приехали! А шо народу повыбили, так это точно! Сильна йде прополка людского огорода! Богатеям на радость. Доход!

– Ну, в этом мы теперь будем разбираться. – Нестор снова надел черные очки. – Кто набивает на чужой беде свой кошель, тому…

Омельян, заметив, как насторожилась мать, подошел, положил руку на плечо Нестора:

– Не надо, братка, про политику! Ну ее к бесу, сегодня у нас праздник! – И он поднял было чарку, чтобы произнести «приветственную речь», но Евдокия Матвеевна едва приметным движением руки остановила его. Сел Омельян. И все притихли, застыли. Поняли: надо подождать.

Нестор тоже ждал.

Любопытные в двери как-то враз исчезли, расступились. В хату вошла стройная, рослая, полногрудая дивчина. Загорелая, с глазами дерзкими, голубыми, быстрыми…

Нестор никогда не видел такой дивчины в Гуляйполе.

А она остановилась, смущенная тишиной, воцарившейся с ее приходом, внимательными и восхищенными взглядами собравшихся. Потупилась, сквозь смуглоту щек проступила краска, и только улыбка, в которой читались и замешательство, и кокетство, говорила, что дивчина хорошо понимает все значение тишины и то, почему оказалась в центре внимания.

Нестор вглядывался в дивчину, словно силился вспомнить что-то скрытое за этой сочной, вызывающей красотой…

И дивчина наконец подняла голову. Ее лукавый взгляд встретился с напряженным, постепенно теплеющим взглядом «блудного сына»…

– Та то ж наша Настя! – нараспев воскликнула мать. – То ж Настя наша, сынок… Малость подросла…

Все засмеялись, как будто это они сами преподнесли вернувшемуся домой Нестору неожиданный подарок.

Настя тоже прыснула смехом, и залучились светом глаза.

Нестор только головой закрутил, потрясенный впечатлением, которое произвела на него бывшая босоногая, покрытая цыпками пигалица.

Мигом все раздвинулись, давая проход – и Настя оказалась рядом с Нестором, как и было задумано Евдокией Матвеевной.

Нестор, сидя, незаметно протянул Насте руку, и та протянула в ответ свою.

Рукопожатие. Знакомство сызнова.

Наконец-то Омельян как старший брат мог сказать заготовленные слова:

– Вы, мамо, и ты, молодший брат, и вси мои братовья и вси родичи… хто вирыть, а хто й не вирыть… а только чудо Боже есть, и мы сьодни цього чуда дождалысь… Убедылысь, шо бувае й таке, чого буть не може…

Чуть подрагивала чарка в крепкой крестьянской руке, блестел слезой глаз, и все стояли, подняв чарки и ожидая, когда скажет до конца свою нескладную, но искреннюю речь Омельян.

Лица, лица! Молодые, стариковские, детские. Сколько счастья и ожидания в них…

Весна на Украине!..

Кто бы мог предвидеть, что не пройдет и пяти лет, как от этой большой, дружной и сплоченной семьи почти никого не останется, а те, кому удастся спастись, будут страшиться голода, реквизиций, расстрелов. Ибо давно уже пролита кровь, давно попран закон, и семена дикой пугачевской свободы вызревают в запорожской степи.

Даже в сумерках хата все еще содрогалась от топота ног, плясок, нестройных песен и нетрезвых голосов.

А Нестор и Настя стояли в огороде, скрытые ветвями зацветающей старой груши. Лишь сейчас Нестор подарил девушке свой многозначительный подарок – колечко из настоящего золота. Тонкое, недорогое, но зато не выкованное из меди, какие часто надевали девчата из бедных семей. Настя быстро спрятала подарок, и не только от смущения: колечко по размеру подходило худенькой двенадцатилетней девочке, а не взрослой дивчине с крепкими, привыкшими к тяжелой работе пальцами.

Охваченный стремлением высказать близкой душе все, что накопилось в его странном диковатом существе за эти годы, Нестор был необычно говорлив, откровенен, воодушевлен:

– Мне такая жизнь открылась, Настя, такие далечины! Я ж як слепый жив… А теперь, Настя, я от такую толстую книжку… ну, в два-три дня одолеваю и своим умом додумываюсь, якие там мысли заложени… Человечество, Настя, всю свою историю до счастья стремилось, до справедливости, до коммуны, шоб жить в равенстви… с давних пор, когда ще и прадедов наших на свете не було. Но каждый раз эксплуататоры, заразы, топили волю в крови. Но мы, Настя, создадим у себя в Гуляйполе коммуны счастья и полного равенства, и люди до нас потянутся. Может, мы на всю землю пример покажем… Я, Настя, даже стихи начав писать. Може, я, Настя, первым поэтом в коммуне буду… днем буду работать, а вечером – стихи… От послухай!

– Та вже читайте, – прошептала Настя.

Нестор откашлялся:

– Стихи… От!

Настя вначале слушала, приоткрыв рот, удивленная красноречием Нестора, не скрывая своего восхищения. Она так бы и слушала без конца, если бы оставалась той голоногой пигалицей, по-детски влюбленной в отчаянного гуляйпольского пацанячьего атамана. Но ей было уже за двадцать. Для украинской дивчины – перезрелый возраст. Вздымалась от учащенного дыхания ее грудь, рдели щеки, блестели здоровые крепкие зубы.

– Нестор Иванович! – перебила она поэта. – Я ще николы ни с кем не цилувалась, от хрест!.. Поцелуйте мене!

И неизвестно, кто кого крепче обнял: Нестор Настю или она Нестора?

– Ох… сомлила, – тихо сказала она, закрыв глаза и склонив голову на плечо бывшего каторжника.

– И я… – как-то по-детски признался Махно.

Вот здесь бы и начаться сказке о пылкой любви, о чудных малороссийских ночах, о детях… Тем более хата невдалеке ходуном ходила от веселой гульбы!

Но в сгущающейся темноте за тыном раздался лихой казачий свист:

– Нестор! Нестор!

Махно вскинулся:

– Федос!.. То Федос, Настя! Ждут хлопцы!

Настя схватила Нестора за плечи:

– Завтра, Нестор Иванович! Хай пидождуть! Куды вы тепер од ных динетесь!

Махно осторожно высвободился:

– Я скоро, Настя! Скоро!.. Хлопцы ж!

Нестор вышел на улицу, и его тут же окружили друзья. Только теперь это были не хлопчики, а молодые мужики, уверенные в себе, громкоголосые, энергичные. Многие в шинелях со следами погон.

Непросто Нестору было узнать Федоса, Ивана и Сашка Лепетченков, Сашка Калашника, Семку Каретникова, Тимоша Лашкевича, Марка Левадного. Пришли на встречу с «вечным каторжником» и несколько новых мужиков.

– Ну, Федос! – вырвался Нестор из крепких объятий Щуся, рослого, чубатого, черноволосого морячка. – Ну и силен!.. С трудом, но узнав!

И, поворачиваясь то к одному, то к другому, тыкал пальцем:

– А вы – Лепетченки! Иван… и Сашко! А це ты, Тимош?

– А то хто ж! – отозвался Лашкевич, поправляя проволочные очки.

– Професором стал?.. В очках.

– Подарок з фронту. Трошкы ранетый.

– А мене узнаеш? – спросил обритый наголо дядько с револьвером за поясом.

– Та як же тебя узнаеш, если ты из головы глобус сотворил!.. Семка? Карета?

– Точно! – обрадовался Каретников. – То нас в тюрьми на дорожку побрылы. Шоб тюремных вошéй по свету не разнеслы. Бо, кажуть, як шо их скрестыть з домашнимы, страшнише вовкив будуть.

Дружно рассмеялись.

– Марко… Сашко! – обнимался с товарищами Нестор. – Живые, чортяки!

– Ага, выжылы. Хто через окопы пройшов, хто через тюрьмы. Но вернулысь. Не без потерь, конечно, – докладывал на правах старшего Федос.

И вновь в развалинах старой цыганской кузни разгорелся костер.

Федос достал из кармана бушлата флягу, пустил по кругу. Первым принял ее Нестор.

– Ну шо ж, браты! Помянем друзей наших, хто не дожил до этой встречи и погиб за свободу! – предложил он.

Стоя вокруг костра, они по очереди прикладывались к фляге. Молчали. Только пламя трещало, выбрасывая вверх снопы искр. Словно души взлетали к небесам.

Пройдя круг, фляга вернулась к Федосу. Он тоже сделал несколько глотков, остатки выплеснул в огонь. Высоко взвились языки синего пламени.

– Знать бы хоть, где их могилки, – сказал он. – Того ж Андрюхи Семенюты… чи Хшивы…

И вновь все немного помолчали.

– Як дальше жить думаеш? – спросил Федос у Нестора.

– Огляжусь малость.

– Скажи прямо: оженюсь малость, – улыбнулся Федос. – Мы бачилы, як вы там с Настей под грушей паровались…

Нестор ожег Федоса недобрым взглядом, но промолчал. А Федос торопливо перешел на другую тему.

– У нас, Нестор, около сотни хлопцев, – деловито сказал он. – Половина уже нюхнула пороху… и оружие з собою прихватили. Сила! Гвардия!.. Мы даже так себя и назвали: «чорна гвардия»!

– Надо, шоб и знамя було… и на нем череп и кости, – поддержал Федоса Нестор. – «Чорна гвардия»… это хорошо!

– А череп зачем? Людей пугать? – удивился Федос.

– Череп и кости – в знак того, шо нам жизнь без свободы не дорога. – Нестор постепенно втягивался в замыслы друзей, к великой радости Федоса.

– Це дело!.. – Федос обернулся к остальным. – От шо значить, когда две головы подумають!.. Так с чего будем начинать? Як ты считаеш, Нестор?

– Череп, кости… Прышлють сюда, до нас, эшелон з артиллерией – и покажуть нам и череп, и кости, и чорну гвардию, – съязвил Лашкевич.

Махно поморщился, потер лоб. Ох, не хотелось ему сразу же влезать в омут политической борьбы. Скорее всего, кровавой борьбы. А тут еще Настя в первый же вечер голову замутила!

– Нестор! Люди на тебя смотрять, – объяснил Федос. – Пропустим время – другие объявятся… Власти пока нема! Розбеглась власть! Конечно, можем и без тебя… Оженивайся пока. Поспи на перине…

Нестор поднял на Федоса тяжелый взгляд, и тот смолк.

– Ты свое флотске зубоскальство брось, Федос!.. А начинать надо со справедливого раздела земли. Тогда за нами большая часть селянства потянется… А пока «чорна гвардия» – красивое название, и ничего больше.

– Правильные слова! И я так думаю! – поднял указательный палец Лашкевич.

– Э, не! – возразил Федос. – Извиняй, Нестор. Но перве дело – не раздел земли. Перво-наперво надо предателей известы. Тех, хто товаришей наших выдав… Смерть предателям! – почти прокричал он, подняв кулак.

И собравшиеся дружно поддержали Федоса.

– Смерть!.. Смерть изменникам!..

– Пуля предателям!

Пламя костра освещало возбужденные лица. Похоже, все здесь были за предложение Федоса. Таковы казацкие традиции. Предатель – первый враг. Предателю – первая пуля.

Махно оглядел старых-новых друзей. Упусти он минуту, и они, с таким нетерпением ждавшие его как вождя, перейдут «под руку» Федоса. И ничего не поделаешь. Закон Сечи. Закон любого бунта. Выборность командира. Это и закон анархической армии. Как пойдешь против него?

А Федос подлил масла в огонь.

– Помниш, як атаман Серко поступил? В перву голову порубил всех изменников. Плакал, но рубил. – Бывший матрос достал из кармана объемистого бушлата лист бумаги. – От! Мы тут готовились. Но ждали тебя… Тут полный спысок: хто, где и за шо. Начнем з Петьки Шаровского. И ще тут чоловек двадцать. Всех сказним люто!

Махно пробежал глазами список. Постоял, размышляя. Неожиданно смял список и бросил его в огонь. Бумага сгорела моментально, только клочки пепла взлетели вверх, тихо плыли в неподвижном воздухе.

Наступила нехорошая тишина.

Федос опять сунул руку в карман бушлата, где у него, видать, кое-что было припасено.

Все ждали взрыва, драки. Сейчас почти вся «гвардия» была против Нестора.

А он не мигая, исподлобья смотрел на Федоса. Словно целился.

Федос стоял, не двигаясь, лишь на скулах перекатывались желваки. Потом что-то в его лице промелькнуло. Гримасу злобы сменило подобие улыбки. И наконец он засмеялся, громко, раскатисто. Его поддержали «гвардейцы». Никто не хотел ссоры. Еще самую малость – и развалился бы их отряд.

Улыбнулся и Нестор.

– Ну чего ты! – хлопнул Федос по плечу Нестора. – Шось в той бумажке не так?

– В той бумажке, Федос, твое мнение. А казнить зовеш нас.

– Ну? – не понял Федос.

– Убить человека – не шутка. Тут надо, шоб все сходилось, як у Кернера в бухгалтерии.

– Так я ж там написал, кого и за шо!

– А надо, шоб все законно було. Документально. Як на суде.

– Ну й половы тебе в голову там в тюрьме насыпали, – удивился Федос. – Де ж ты визьмеш те документы? Они ж все в Александровске, в полицейскому архиви…

– Значить, надо брать полицейский архив. Власти нема, самое время! Шо думает «гвардия»?

– Та чого там! Согласни!

– Це дело!

– Розумное предложение! Правильное!..

Жестом руки Нестор остановил гам.

– Я сам поведу вас, – сказал он. – Но пойдут не все, только те, хто с фронта… Оружие, какое есть, – с собой! Бомбы тоже! И завтра в пять утра на станции. Опоздавший – дезертир. Все!