У ворот Бутырки их встречала толпа. Господа в котелках, дамы в шляпках с вуалетками. С красными бантами на груди. С живыми букетами, несколько привядшими на морозце.

Какой-то господин, стоя в автомобиле, эффектно распахнув пальто (тоже с красным бантом на френче), произнес перед освобожденными из тюрьмы и просто зеваками пылкую речь:

– Граждане! Братья! Все, кто был невинной жертвой царизма! Теперь – к вольному, вдохновенному труду! Кто крепок – на защиту свободного Отечества. Родина нуждается в вас! Запись добровольцев – в здании Думы! Глотнув свободы, вы должны поддержать завоевания демократии, освободившей вас!..

– Ур-ра! – прокричал все тот же студент в синем картузе.

Нестор еще дважды сталкивался в толпе с высоким поляком, они улыбались друг другу, и поляк в знак приветствия подносил пальцы к полям выменянной у Нестора шляпы. Но глаза его оставались все такими же пронзительными и холодными.

Откуда было знать Нестору этого каторжника? Ничего не говорили о нем и наставники-анархисты. Он был человеком не их политического круга, они ничего о нем не знали. А между тем поляк уже имел известность в России и слыл в польской социал-демократической организации разоблачителем и ликвидатором предателей и провокаторов. Ещё задолго до Бутырки, во время северной ссылки, он многие месяцы и даже годы, стоя перед зеркалом, вырабатывал пронзительность и сверхчеловеческую силу взгляда.

Эти двое вскоре забудут о мимолетной встрече, но судьбы их не однажды пересекутся. Имя этого поляка было… Феликс Дзержинский.

Нестор толкался в толпе, оглядывался по сторонам. Только теперь он начинал понимать, насколько необычный, невиданный мир окружал его.

Дамы, забравшись в автомобиль, стали бросать в толпу цветы.

– Успеть бы еще к Таганке! – обеспокоенно сказал стоящий в машине оратор и потянул цепочку часов, выглядывавшую из кармашка френча. В руке его, однако, оказалась не золотая луковица Бурэ, а лишь обрывок цепочки. Он ухватил пальцами нагрудный карман под бантом.

– Вот дьяволы! Ни часов, ни портмоне! И когда успели?

Шофер, а точнее, сидевший за рулем господин, в котором угадывался офицер, мрачно изрек:

– Небольшая жертва на алтарь демократии.

Машина тронулась, расчищая себе путь. Невозмутимый шофер в кожаном давил на клаксон.

– Пойдемте, Нестор! – позвал Аршинов.

– Мне на Брянский вокзал, а оттудова додому…

– Как, разве вы не познакомитесь с московскими анархистами? С соратниками? – спросил Шомпер и взглянул на Сольского: – У вас, Зяма, кажется, большая квартира? Может, возьмете Нестора к себе?..

Договорившись с товарищами о скорой встрече, Сольский и Махно пошли по Долгоруковской улице. Шум, крики. Солдаты и студенты тащили упирающегося городового. Лицо его было в крови. Ножны стучали по брусчатке. Саму «селедку» нес студент, он воинственно держал ее над головой, явно побаиваясь этой тяжелой штуки.

Вышло солнце, засверкали маковки на храмах Скорбященского женского монастыря.

– Ну и как вам все это? – спросил Сольский.

– Не знаю… Москва. Я на нее через решетку глядел. Господ много… Мне додому поскорише надо!

– Успеете. Осмотритесь, послушайте… – Сольский вытер вспотевшее лицо. – У вас глаза не болят? – спросил он.

– Болят.

– Это от обилия света. С непривычки. Зайдем?

Они зашли в аптеку под вывеской «Иосиф Мильх. Дипломированный оптик. Очки, пенсне, искусственные глаза».

Человек в белом халате почтительно склонился перед ними. Под стеклом прилавка были разложены оптические принадлежности, включая и немигающие искусственные глаза.

– Гражданин, мы только что из Бутырской тюрьмы, – объяснил Зяма не без гордости. – Глаза в темноте несколько поослабли… яркого света не выносим!

– Понимаю-с… Вам лучше с затемненными стеклами. Извольте подобрать! – Провизор выложил на прилавок несколько пар темных очков.

Зяма извлек из кармана деньги.

– Что вы! – возмутился провизор. – Я не беру денег с людей, пострадавших от царизма. Как можно!

Махно примерил очки перед большим зеркалом. Покачал головой, удивленно сказал:

– Хмм… Я себя с трудом узнав. Считай, девять годов самого себя почти шо и не видел.

Он снимал и вновь надевал очки. Вглядывался в свое лицо. Привыкал к нему.

Сольский посмотрел на Махно. Вспомнил подчеркнутую им цитату из лермонтовского «Вадима»: «Этот взор был остановившаяся молния, и человек, подверженный его таинственному влиянию, должен был содрогнуться…»

Нестор изучал свое отражение. Морщил лоб, сжимал губы…

На московских улицах было полно народа. Простые люди по холодному времени, хоть день и выдался теплый, были одеты кто во что горазд, в основном бедно – сказывалась война. Пальтишки, зипунишки, армяки. Много попадалось солдат, расхристанных, со сбитыми набок повытертыми папахами, растерянных, с изумлением глядящих на офицеров с красными бантами или ленточками. Мелькали в толпе курсистки, гимназистки. На их лицах светился восторг.

Ярмарка, а не город!

Зяма Сольский и Нестор пробивались сквозь толпу. Свернули в тихий переулок с высокими нарядными домами.

– Як тут люди живут? – покачал головой Нестор. – Муравейник!..

– Привыкают… Человек – такая скотина, ко всему привыкает.

Зяма остановился у массивного шестиэтажного дома в духе неоготики, парадный подъезд которого сторожил каменный лев.

– Ну вот и пришли. – Сольский похлопал каменного льва по загривку: – Здравствуй, Мозамбик!

– Вы шо ж, тут живете? – удивился Нестор.

– Ну да. Во-он мои окна, – указал Сольский куда-то ввысь.

– Какие?

– Ну, все… все на пятом этаже. Это не моя, папочкина квартира.

– Раз, два… восемь окон, – пересчитал Нестор. – Буржуйска квартира. Не для нашего брата.

– Анархическая революция скоро всех уравняет.

– Ну, вы идить, а я тут пидожду… на воздухи! – вдруг почти по-украински, немного съежившись, произнес Махно.

– Да брось ты, Нестор! Уж чего-чего, а робости я в тебе не замечал! – И, подхватив Махно под руку, Зяма потянул его по ступенькам к входу. Швейцар поздоровался неуверенно, не вполне узнав Зяму. Дальше пошли по широкой нарядной лестнице, застланной ковром, с ажурными литыми чугунными перилами. Гулко звучали их голоса.

– То правду говорили, шо ваш папанька – банкир? И шо ж, пожалел грошей, шоб сына из Бутырки выкупить? – Махно перешел с Зямой на «вы». Дом подавлял его.

– А я б не принял его помощи. О чем я его заранее предупредил, – гордо заявил Сольский.

– А на обеды из трактира гроши у папаньки брали! Там, в тюрьме.

– Ну, это другое дело…

– От и я тоже до банкирских харчей прилепился, – укорил себя Нестор. – Паскудство это!

Они поднялись на нужную площадку, остановились перед богатой дубовой дверью с бронзовой, начищенной до солнечного блеска ручкой и с такой же блестящей бронзовой табличкой с надписью красивой славянской вязью «Евсей Натанович Сольский».

– Ты подожди тут минутку, – попросил Зяма Нестора, вращая механический звонок.

Дверь открылась, и он вошел в переднюю. До Нестора донеслись радостные восклицания, плач, крики ликования.

…Когда Зяма, облепленный племянниками, вышел на площадку, на ней никого не было.

– Нестор! Нестор! – прокричал Сольский вниз, в гулкую пустоту.

В ответ – тишина.

Переулок тоже был пуст.

А Махно вновь проталкивался сквозь толпы людей, высыпавших на московские площади. Студенты. Рабочие. Солдаты. Они сбивались в кучки по трое, по пятеро. И среди них обязательно оказывался один, который поднимался на какое-нибудь возвышение и начинал доказывать свою правду.

Махно вслушивался в обрывки речей, всматривался в эту неизвестную ему, кипящую страстями Москву. Ну и город!

На каком-то перекрестке он в нерешительности остановился. Напротив, через дорогу, собирался очередной митинг. Тощенький солдатик, взобравшись на оконный отлив и держась за водосточную трубу, выкрикивал:

– Братцы! Земляки! Народ московский! У нас в Питере всех ахвицеров отменили! Полная им ревизия и отрешение… как и царю!..

Разномастная публика, растекшаяся по площади, стала подтягиваться к солдатику.

– Как же это можно – без офицеров?! – жеманно возмутилась толстая гимназистка с красным бантом.

– Теперича, граждане, никаких там «благородиев» и «превосходительств», а только «граждане» – как все! И денщики отменяются! Дезентиров тоже больше нет!

– Это как же? Почему? – ахнула толпа.

– А так: не желаешь служить – не надо! – вопил солдатик. – Никакой буржуазной смертной казни! Живи как хочешь! В полное свое удовлетворение!

– Ну все! Пропала Россия! – Какой-то гражданин в каракулевом «пирожке» выбирался из толпы. – Заболтают, порушат… Боже, а как мы все ее ждали, эту самую демократию!

– Ждать надо тещу в гости, – мрачно бросил вслед «пирожку» фельдфебель с пустым рукавом, заткнутым за пояс.

– Простите? – обернулся «пирожок».

– Я говорю, вы все ждали демократию – и раскачали дерево! Вот оно вам счас и засветит в глаз… спелой грушей.

– Ты, петроградский! – закричал Махно выступающему. – Насчет земли какие у вас там слухи? С панами как быть?

Но солдатик не слышал Нестора.

– И полиции полная отмена! – кричал он в толпу. – Теперь будет «народная милиция»! Добровольная! И без всяких там арестов, а словесное разъяснение! Потому как свободный гражданин, он поймет, ежели что своровал или сфулиганил…

– А как с землей? – настойчиво добивался ответа Нестор.

– Да не слушай его, браток! – сказал фельдфебель, уводя Нестора. – Казарменный оратель! Чистая сорока! Наслушался где-то слов и теперь трещит как попало…

– А как с землей? – спросил Махно у фельдфебеля и продолжил настойчиво добиваться ответа. – Может, вы шо слыхали? Насчет земли-то какой указ?

– Да кто его знает… Землю, конечно, надо по справедливости… Только если с фронту все дезертируют, то кому земля достанется? Германцам! Вся! И панская, и хрестьянская!.. Ой, нет больше сил слушать все это! – Фельдфебель с досадой махнул единственной рукой. – Прощевай, земеля!

Нестор, все еще в затемненных очках, продолжал бродить по многолюдным улицам.

– Тпр-ру-у! Стой! – Близ Нестора остановилась пролетка. Пьяненький господин, должно быть купец, в шубе нараспашку, соскочил с подножки.

– Солдатик! – обратился он к Нестору и, обхватив его, троекратно расцеловал. – Спасибо тебе, защитник! За Рассею нашу глазоньки потерял! Господь тебе в поводыри и в утешители… Возьми! На поддержание!

В ладони Нестора оказалась смятая «катенька», а купчина, довольный собой, укатил на своей пролетке.

– Разжился на солдатском сукне, а теперь куражится! – Около Махно возникла какая-то потертая личность в пенсне. – Дозвольте, гражданин, я окажу вам содействие… ассигнация крупная, неудобная. Разменяю… тут рядом.

Махно на мгновение приподнял очки, и личность в пенсне встретилась с исполненным решимости стальным взглядом серых глаз.

– Я сейчас тебя самого разменяю, – процедил сквозь зубы Махно.

– Понял, понял! Обознался! Прощению просим!.. – Хлыщ перебежал через дорогу и растворился в митингующей толпе.

Странный город – революционная Москва. Митинги, разговоры, споры. И над всем этим – колокольный звон. Мерные и редкие удары. То ли благовест к богослужению, то ли печаль по кому-то усопшему. Церквей – что тюльпанов в новороссийской весенней степи.

В скверике Махно прибился к довольно большой толпе, окружившей человека, взобравшегося на замолкший до тепла фонтан. Кудлатый, бородатый, захлебывающийся словами оратор положил одну руку на грудь мраморной нимфы, а другой махал в воздухе, подкрепляя свои мысли замысловатыми движениями. Махно узнал в ораторе Исака Шомпера. Когда успел?

– Граждане ныне вольной России! Не дайте обмануть себя ложными посулами свободы, равенства и братства! Не забывайте, что с этими же лозунгами французская революция привела к кровавой императорской власти Наполеона… Всеобщая амнистия, отмена цензуры, беспрепятственность стачек, собраний, союзов, партий – это робкие шаги к полной, истинной свободе, которую даст человеку лишь анархия! Ибо только анархия навсегда освободит человека от страшных пут, которыми связывают нас долг, семья, религия, деньги!..

– Больно умно талдычит жидок, – заметил мастеровой в кожаной кепке, закуривая папироску и толкая в бок свою подругу. – Слышь, Тонька… А заместо денег, значит, чего?

– Ты брось эти словечки! Ну, насчет жидов! – угрюмо оборвал его матрос. – Жидов больше нету, а есть граждане еврейской национальности. А говорит он в самую точку. Ежели хозяев не будет, значит, и денег не будет. Правильно говорит.

– Да мы чего! – оробел мастеровой. – Не будет, так и не будет. Мы к им не шибко привыкшие.

– Да, и любовь станет свободной! – продолжал выкрикивать Спиноза. – Брак будет заключаться без участия церкви и государства… и так же расторгаться! Вот вы, гражданин и гражданка! – Палец Шомпера отыскал среди собравшихся мастерового и его подругу. – Вы молоды, красивы, свободны! Разве вы против неподневольной, яркой, лебединой любви?

– Во как загнул! – отозвался мастеровой и вновь толкнул подругу в бок. – Ты как, Тонька, насчет лебединой?

Тоня смутилась и уткнулась носом в платочек, скрывая лицо.

Шомпер между тем уперся близоруким взглядом в Нестора, но не узнал сокамерника в солдатике с черными очками. Махно протиснулся поближе.

– Вот перед вами слепой солдат, страдалец несправедливой войны, жертва царизма! – продолжал Шомпер, направляя палец на Махно. – Он уже не увидит свободу, но он почувствует ее всем сердцем! Заря новой жизни будет светить и ему!

Махно оказался совсем близко от Шомпера, дернул его за штанину:

– Слазьте, Исак Матвеич! Дайте другим покричать!

– Нестор, ты? – ахнул Шомпер. – Ну не признал, прости!..

Неподалеку они нашли небольшой, но уютный трактир, в котором и в это нищенское время в меню значились щи, кровяная колбаса и вобла, а из напитков тайно, из-под стойки, подавали кальвадос. Слово для России было неведомое и даже загадочное, а потому особо привлекало внимание пьющего народа. По вкусу напиток напоминал смесь денатурата с гуталином. Но все же при сухом законе – алкоголь. В ценнике, для инспекторов, его обозначали как «гишпанский лимонад».

Присели в нешумном уголке. Нестор снял очки, и Шомпер радостно сказал:

– Ну вот! Теперь узнаю.

– Вы хоть домой наведались? Чи сразу – на митинги? – улыбнулся Нестор.

Исак Матвеевич выпил кальвадосу и размяк.

– Был… Пока я мучился в тюрьме, моя Нина променяла меня на пожарного, – поочередно вытирая слезящиеся глаза и нос, всхлипывая, стал рассказывать Шомпер. – Его каска висит в моей прихожей как сияющий символ пошлости. Теперь у меня нет ни Нины, ни квартиры, но… – Шомпер гордо вскинул голову, – тем ярче мое ощущение свободы!

– Где же жить будешь, Исак Матвеич? – спросил Нестор. Сочувствие заставило его перейти на «ты».

– В клубе Союза анархистов, на Дмитровке. Присоединяйся, Нестор! Там хорошо! Беседы текут… ну, как у нас в камере.

Нестор хмыкнул.

– А может, поедем до нас, на Украину? – спросил он. – Далась тебе эта Москва. А у нас будешь первым человеком. Там таких, как ты, ораторов нету. Наши заслушаются. Мы, хлеборобы, со словами не очень. А сейчас такое время, шо слова нужны! Соловьиное время!.. – Он глядел, как Шомпер жадно хлебал оловянной ложкой жиденькие щи, усеивая капустной лапшой бороду, и продолжал: – Нам бы про землю понять… як взять ее? Як анархическую власть на селе установить? Шоб и анархия, и новый порядок – все разом. На одной грядке… Ты бы, Исак Матвеич, зажигав людей своими речами, а я при тебе дело бы делав…

– Дело, Нестор, будет делаться здесь, в Москве! – категорически заявил Шомпер, насытившись. – Здесь столица анархии! Петроград что! Холодный город, чиновничий. А Москва, она горячая, вольнолюбивая! Отсюда свет анархии распространится на всю Россию. И на твои края тоже.

– Да это як знать. – Махно хитро сощурился. – А может, столица анархии будет именно у нас, в Гуляйполе?

Шомпер тихонько, прикрывая ладонью рот, страдающий отсутствием нескольких зубов, засмеялся:

– О, прекрасные мечты!..

На улице они обнялись.

– Свидимся ли? – спросил Шомпер, плача. – Куда нас революция занесет?

– Меня – так на Брянский вокзал, – ответил Нестор, отстраняясь и поправляя темные очки. Вздохнул: – Жаль, не хочешь со мной. Очень нам на селе ораторы нужны. Народ сейчас слово ловит в оба уха. Жадный на вольное слово, заскучал при царе! Не попов же слухать! Им революция как таракан в ухе! А то поехали? А?

– Нет. Я нужен тут, – убежденно сказал Шомпер. – Отсюда все начнется.

Все еще шмыгая носом, он достал из кармашка жилетки простенькие серебряные часы, «дутые», выпуклые, тяжелые – такие носили приказчики, но на цепочке – и протянул их сокамернику:

– Прими, Нестор! На память!

– Да шо ты, Исак Матвеич, – даже рассердился Махно. – Як можно! Тебе самому они не меньше, чем мне, нужны.

– Бери, бери! Мне Зяма «Лонжин» обещал подарить. И подарит, я знаю. Он любит пыль пускать в глаза, банкирский сынок… Но он добрый! – Шомпер сунул часы Нестору в карман шинели. Заботливо посоветовал: – Ты только их подальше спрячь. – И снова всхлипнул: – Все ж дорога впереди. Опасная, я так понимаю, дорога!

На перроне была толчея. В зеленый вагон пыталась вломиться толпа.

– Билеты, граждане! Билеты! – тщетно взывал кондуктор.

– Какие билеты? – возмутился матрос. – Я на Черноморский флот еду кровь проливать! А ты – билеты! – Он протянул руку Нестору: – Давай, солдат! А то сомнут! Свободный народ, чего с него возьмешь? – И втащил Махно в вагон.

…Бежали за окном деревья, проносились смутные пейзажи. Дождь заливал стекло.

– Далеко направляешься? – спросил у Нестора матрос.

– В Гуляйполе.

– Где ж это?

– В степи.

– И что там у вас, в Гуляйполе?

– Земля.

– Много?

– Много, – усмехнулся Нестор. – От края до края. Як твое море…

Поезд остановился в Гуляйполе. Это уже была не та чинная и чистенькая станция, как раньше. Теперь прямо на дощатой платформе, на просторном перроне раскинулся огромный базар. Шум, гвалт. Груды мусора. И поезд, что подкатил к Гуляйполю, тоже был базаром, только на колесах. С площадок, с крыш, из окон вагонов соскакивали люди. Много солдат, то ли собирающихся на фронт, то ли бегущих оттуда, мужики и бабы с одичавшими взглядами, многие в полувоенном сукне: война раздевает, война и одевает. Вклинивались в толпу, размахивая привезенным на продажу.

– Картопля! Картошечка! З укропчиком, з шкварочкамы!.. – звучали голоса торговок.

– Чоботы военни, мной не брошени, вамы не ношени! – поднимал над собой сапоги солдатик. – Пидметкы бычачи, голенища свынячи! Два рубля – обувка твоя!

– Рядно! Рядно! Две штуки беры – всей родне на штаны. А если на онучи, так еще лучше!

– Сало гуляйпольске! Соломлою смалене! Съешь шматок – прожывеш лышний годок!

Не только станции на Украине изменились, но и язык стал несколько другим. Война еще сильней перемешала Россию и Новороссию. Московский, курский, рязанский говоры все больше проникали в степной суржик.

Никем не узнанный, надвинув на лоб папаху, подняв воротник шинели, в пугающих темных очках, Нестор пробрался сквозь перронную суету.

Одна из торговок пригляделась к «солдатику», ахнула:

– Дывысь, Мотря, чи то не Нестор Махно, чи… Ей-бо, Нестор!

Товарка чуть не уронила укутанную в тряпье кастрюлю:

– Тю на тебе! Он же на каторги помер, в Сибири!

– Яка Сибирь? В Москви сыдив, у подвали! Девять год!

– Очи, дывысь, в чорному, як у старця. Ослип, чи шо?..

Вместе со своим товаром бабы вскоре оказались на площади позади вокзала. Укладывали на бричку товар, усаживались сами.

– Поехали? – спросил возчик.

– Пидожды!

Нестор тоже вышел на площадь, медленно побрел меж бричками и таратайками, вглядывался в лица.

– Ни, не слипый! – твердо сказала торговка. – Бачиш, головой крутыть. Выглядае когось, чи шо?

– То ж он пид чорнымы окулярамы очи од людей скрывае.

– Нашо?

– Видать, у нього тепер, писля каторгы, очи таки, шо… Ну, як у зверя!.. Поганяй, Мыхайло!

Бричка тронулась и, поднимая дорожную пылюгу, покинула станцию.

А Нестор, оглядев площадь и не увидев никого из знакомых, подошел к дедку, ожидающему пассажиров на своей убогой таратайке.

– Ну шо, диду, в Гуляйполе отвезешь?

– Можно и отвезты, – отозвался дедок. – Вы это… як потерпилый просыте? Чи, може, у вас грошенята водяться?

– Найдуться. – Махно вынул из кармана бумажного «мыколайчика».

– Ну шо ж, – согласился дедок, коротко взглянув на ассигнацию. – Хочь царь и скынутый, а пока шо ще в цене.

Нестор уселся в таратайку, днище которой было притрушено соломой. Таратайка медленно тронулась.

– А скажить мени, добродию, може, знаете, яки тепер гроши будуть? – спросил дедок. – И скоро, чи ни? И якый буде патрет? А то мени вже якось давалы пьять рублив з патретом. Там був якыйсь пан в шляпи. Сказалы, шо наш прензидент, чи хтось. А шо выяснилось? То не гроши булы, а картынку з якогось журналу выризалы. Обдурылы дида. Прышлось в хати на стену прыклеить, шоб хоть якаясь польза була.

– Грошей, диду, скоро совсем не буде.

– Так-так… Царя не буде, грошей не буде… може, и хлиба не буде?

– Хлиб на Украине всегда буде, – твердо ответил Махно.

– Н-но!.. – Дедок дернул вожжи, но лошадь не прибавила хода.

Дедок задумчиво покачал головой:

– Оно конешно. Нашо ти гроши, як товару не буде. А його такы скоро не буде. Зводы стоять, фабрыкы стоять. Селянын, правда, ще трошкы копаеться на своей земельке. А земелькы – з рукавычку, не бильше.

Махно смотрел вокруг. Где-то далеко-далеко виднелись тополя да хатки. А вокруг степь. Родная, бескрайняя! Зелень озими, зелень пастбищ, чернота паров и перелогов. И жаворонок над головой, совсем как тогда, когда они с Омельяном косили отаву. Над дальним хуторком парил в небе, раскинув мощные крылья, коршун, высматривал добычу. И вдруг замер как подвешенный…

Свобода!.. «Будьте как звери степные»!..

Махно встал на ноги, удерживая равновесие и покачиваясь на прыгающей на ухабах таратайке.

– Ты, солдатик, не вставав бы! – попросил дедок. – Ще завалышься сослипу.

Махно не ответил. Его глаза, затененные очками, впитывали простор родной земли. Музыка степи звучала в его сердце. Не наслушаться ее досыта! Не напиться досыта степного ветра!

– Потише езжай, диду!

– Тыхише вже нельзя, – ответил дедок. – Тыхише кобыла не позволяе. Остано́выться.

– Ну, тогда стой!

Махно неуклюже – все еще сказывалась тюремная слабость – слез с таратайки, протянул дедку деньги.

– Да ты и проихав всього ничого, – удивился дед, но деньги взял. – Як же ты…

– Пеши пойду. Степом. Он до хутора, – показал Махно на тополя. – А там стежка до самого Гуляйполя выведет.

– Так ты шо ж, не слипый?

– Все бачу. И тебя, дядько Гнат, бачу! Шо ж с тобой сталось? Сывый весь та скрюченный…

– Та то як хтось з револьверта в мене… якусь жилу пуля перебыла… Слухай! А як ты взнав мене?

– Та взнав… – Махно снял очки, и Гнат Пасько увидел глубоко ушедшие под надбровные дуги, затаенные, но зоркие и колющие глаза Нестора.

– Нестор?.. Ты, чи шо?..

А Нестор уходил… Свернув с дороги, ни разу не обернувшись, он широко, хоть и не очень твердо ступал по сочным весенним травам.

– Свят, свят, – несколько раз торопливо перекрестился Гнат Пасько и, схватив кнут, со всей силы огрел не ожидавшую такой ярости кобылу. Та, взбрыкнув, понесла гремящую таратайку по пыльной дороге…

На крошечном хуторке Махно остановился у колодца. Прогремел, раскручиваясь, барабан, звякнула цепь. Плюхнулась в воду бадейка… Родные звуки!

Не без труда он вытянул бадейку, поставил ее на колодезный сруб. Тело еще не набрало силы.

Медленно, с наслаждением он пил хрустальной чистоты холодную воду. Отдышавшись, снова пил. Потом, сняв очки, окунул в воду лицо. Выпрямился, вытер лицо краем шинели. Пошел по протоптанной в степи стежке дальше, снова закрывшись от солнца темными стеклами. Увидел стадо коров, мальчишку-подпаска и девчушку, голоногую, в выгоревшем платьице. Она помогала подпаску, бегала вокруг стада и размахивала кнутом.

– Ну куды вы! Куды! Заразы! – хныкала девчушка.

– Настя, – прошептал Нестор, но через мгновение осознал, что Настя давно выросла.

Он помахал девчушке рукой и зашагал дальше…

Узкая стежка привела его к старой цыганской кузне. Он уже прошел было мимо, но на миг ему показалось, что над развалинами стелется едва видимый дымок. И он вернулся.

Среди полуобрушенных стен копошилась детвора, незнакомая юная поросль. Как и во времена его детства, здесь горел костерок и пеклась принесенная из дому картошка.

Увидев незнакомого дядьку в черных очках, мальчишки и девчатка вскочили. Более робкие выпрыгнули в окошки, попрятались за стенами. А те, что посмелее, не тронулись с места, настороженно смотрели на пришлого. Один мальчишка застыл с полусъеденной картофелиной во рту.

– Не бойтесь, хлопцы! – успокоил их Нестор и присел к костерку, бросил в него пару веточек. – Ну шо, вкусна картошка?

Сероглазый мальчишка молча протянул ему половинку. Махно попробовал.

– В песке пекли?

– Ага.

– Вку-усна! – сказал Нестор. – Молодцы… А звать же тебя як?

– Иван. – И, подумав, мальчишка добавил: – Иван Карпович Махно.

– О, так, выходит, мы с тобою родычи, Иван Карпович? Я тоже Махно. – Нестор провел рукой по густой мальчишеской шевелюре. – До чого ж интересно все на свете устроено! Совсем недавно тебе ще не було, а тепер ты есть.

– Я всегда був! – нахмурился мальчишка.