Надзиратель бросил в окошко кипу газет. Здесь были «Новое время», «Русские ведомости», «Московские ведомости», «Русский инвалид»… Сольский торопливо забрал их, отнес в свой угол. Но тут же подскочил, словно кровать ударила его электрическим током:

– Братцы! Война! Европа в войне!

– А Россия? – вскричали сокамерники.

Махно, нахмурив брови, спросил:

– Шо, опять японцы?

Он уже довольно сносно говорил по-русски, хотя и не мог одолеть акцент.

– При чем здесь японцы? С Германией война! С Германией! Ур-ра!

Махно только пожал плечами. Чему тут радоваться? Других братьев покалечат, как покалечили Омельяна, а то и поубивают. Нет, с ума сошел Сольский. Или он тоже хочет идти сражаться с немцами? Не очень похоже на него.

– Вы послушайте, послушайте! – Зяма стал громко зачитывать какую-то крупным шрифтом набранную статью: – «Верная своим союзническим обязательствам, будучи надежным и по-отечески преданным и заботливым защитником братских славянских народов, Россия не может позволить себе безучастно взирать на то, как германские коршуны будут терзать невинные жертвы и подчинять себе беззащитные страны Европы…» Как пишут, дураки! Как пишут!

– Нет, позвольте! – возмутился Шомпер, все еще не веря своим ушам. – Газеты общие! Дайте хоть одну!

Сольский неохотно отдал Исаку Матвеевичу «Русские ведомости», и тот прямо посреди камеры впился в газетные строки.

– Да! – сказал он, тряся нечесаными прядями. – Боже мой! Война!

…Теперь газет в пятой камере ожидали с нетерпением, узнавая все новые и новые подробности о разгорающейся войне. Анархисты с упоением встречали каждое сообщение о поражении России и огорчались, если случались успехи, такие как наступление на австро-венгерском участке фронта или взятие считавшегося неприступным Перемышля.

Махно старался понять великие замыслы товарищей-революционеров и поначалу, пока его не убедили, хмурился. Своей крестьянской душой он переживал за односельчан, за гуляйпольских рабочих, которые, по сути, оставались крестьянами, а теперь пошли в солдаты. Да и за армию было обидно.

Так летели день за днем – в обсуждении последних известий, рассматривании карты, вырванной из какой-то книги, в мечтаниях и планах. Жизнь как бы понеслась вскачь.

Постепенно победные реляции стали вытесняться новостями о неудачах. Пришли газеты с сообщением о неудачах на Северном фронте в Курляндии, об отступлении русских войск к Риге и Двинску, о создании «непобедимой дивизии латышских стрелков». Успехи на Кавказском фронте, против турок, освобождение населенных многострадальными армянами земель казались анархистам мелочью на общем фоне.

– Тэк-с! Отступают!.. И тут тоже!.. Эти латышские стрелки… еще неизвестно, куда они повернут штыки! – Шомпер потирал руки от возбуждения. – Отлично! Следует ждать больших перемен. Войны всегда порождали крупные социальные катаклизмы. Даже успешные войны… Крымская вызвала освобождение крестьян и целый ряд реформ. Русско-японская чуть было не взорвала Россию. А теперь эта, мировая, русско-германо-турецкая. Она окажется особенной! Поражение России неизбежно, а между тем десять миллионов крестьян получили оружие и навыки войны. Что это значит в стране, где большинство жаждет крутых перемен, вы понимаете?.. – Шомпер оглядел сокамерников с таким видом, будто он лично развязал эту благодетельную войну.

– Чему вы радуетесь? – спросил Трунов. – За поражением следуют бедствия, а не перемены к лучшему.

– И это говорите вы, социал-демократ?

– Я, простите, плехановец, оборонец!

– Почему же в таком случае ваш Плеханов в Швейцарии, а вы – в Бутырке? – спросил не потерявший язвительности, но изрядно облысевший Сольский. – Почему вы, патриоты, не в Петрограде? Не в Думе?

– Идиотизм царского правительства, – пожал плечами Трунов. – Но как бы этот идиотизм не перерос во всеобщий терроризм!

– Бросьте! – воскликнул Шомпер. – Революция будет прекрасна… Революция цветов и черных полотнищ анархизма!..

– Или красных ленинских знамен? – с иронией отозвался Сольский.

– Никогда! Ибо идея новой диктатуры, которую несет Ленин, будет отвергнута свободолюбивым народом России!

Аршинов попытался примирить сокамерников:

– Какая б она ни была, революция, но она освободит нас, и это уже прекрасно!

Принимая участие в беседе, Сольский одновременно бегло просматривал газеты. В «Русском инвалиде» на первой странице был помещен рисунок, изображающий бравого казака с четырьмя «георгиями», а под ним надпись крупными буквами: «Егор Ксенофонтов, младший брат Кузьмы Крючкова». И дальше: «Юго-Западный фронт развивает наступление… Ура русскому оружию!»

– Слушайте, Шомпер! Почему вы всегда видите только то, что вам хочется видеть? – возмущенно спросил он, оторвав взгляд от газеты. – Вот же: надавали тумаков австриякам. И германцам досталось!..

– И что в этом хорошего, Зяма?! Это же удар по нашей революции!

– Ага! – восторжествовал Трунов. – Анархия, кажется, в ближайший вторник не состоится!.. Может быть, в среду?

Шомпер, как водится, напал на Трунова. Их разнимал тоже, как водится, Аршинов:

– Товарищи! Товарищи! Не надо превращать идейные разногласия в штыковую атаку! – Он поднял с пола одну из газет, «Московские ведомости», стал рассматривать первую полосу. – «Родина-мать ждет тебя с победой, солдат!» Вот уже и про мать вспомнили. Видать, действительно все неважно на фронте. – Он обратился к Махно: – Скажите, Нестор Иванович, а как вы понимаете Родину-мать?

– Как родину-мачеху, – ответил Махно. – Шо хорошего видит дите от мачехи? Так и крестьянству от победы ни холодно, ни жарко. Как было нищим, так нищим и останется.

– Вот! Именно крестьянство! – подхватил Шомпер. – А оно, между прочим, бессознательный носитель анархической идеи!

– Насчет «бессознательного» – тут вы, Исак Матвеевич, трошкы перегнулы, – усмехнулся Нестор.

Спор прервал надзиратель. Он вошел в камеру с ведром воды и шваброй:

– Большая приборка, господа!

От сквозняка летали по полу газеты, забивались под кровати…

…Весной Нестора вновь отвели в медчасть. На кушетке его прослушивали врачи. Двое. Худой, со стеклышками на носу, и полный, с бравыми офицерскими усами.

– Дышите!.. Не дышите!.. Сядьте… Глубокий вдох… Выдох…

Ребра Нестора, выдающие рахитичное сложение, со следами переломов, ходили ходуном. На руках и ногах – следы от железных обручей.

– В детстве чем болели? – спросил первый врач.

– Детством, – ответил Махно.

– Хм… Остроумно… Вот видите, Иван Корнеевич, ключичную область? Выпуклость эту! Типичные следы английской болезни!..

– Да, да, – согласился второй врач. – Рахитис вульгарис… Я только не понимаю, почему ее назвали английской.

– Это шо ще за английская хвороба? – в свою очередь спросил Нестор. – Я в Англии сроду не был.

– Это болезнь английских детей из рабочих кварталов. Следствие недоедания и плохих условий жизни… Однако, заметьте, англичане не бунтуют, а работают. Дисциплинированная нация!

– Мы – други, – буркнул Махно.

– Вот именно. Мы мечтатели, – резким, скрипучим голосом профессионала, которому до чертиков надоело возиться с болезнями, заметил врач в пенсне. – Однако помолчите…

Он снова, приставив к груди Нестора деревянную трубочку, прослушивал его дыхание. Удивленно посмотрел на коллегу:

– Никаких следов былой крепитации. Как будто и не было туберкулеза. Вот она, выносливость наших аборигенов! Просто удивительно!.. В анамнезе черт знает что понаписано, а я ничего не нахожу. Хоть сейчас в пластуны!

– А с чого это така проверка? – насторожился Махно.

– Общая, дорогуля! Общая… для молодых арестантов. На случай, если Родина призовет вас в добровольцы. «Батальоны смерти», слышали про такие? Французы показали пример! Но первые – немцы. Тодтбатальонен. Иначе еще: штурмтруппен.

– Французы, немцы… У ных свои болячки, свои смерти, – проворчал Махно. – А мы прости арестанты… каторжники…

– Кто знает, что будет завтра, – сказал худой врач. – А насчет пластунов это я как бы… иносказательно. В том смысле, что по здоровью вы вполне годитесь.

– Значить, отпускаете? Могу вернуться в свою камеру? – с надеждой спросил Нестор.

– Не торопитесь. Мы еще вас понаблюдаем. Убедимся, что вы полностью выздоровели. – И, обернувшись к коллеге, худой врач повторил: – Все же удивительно, Иван Корнеевич! Я этот случай обязательно опубликую в «Медицинише вохеншрифте» в Санкт-Петер… ну, в Петрограде. У доктора Рудольфа Ванаха. Чтоб на всю Европу!

– Какие еще Европы, бог с вами, Карл Иванович! – Полный, топорща усы, замахал своей похожей на детскую дудочку слуховой трубкой. – Вся Европа воюет. Кого сейчас могут заинтересовать случаи выздоровления от банального туберкулеза? Гибнут миллионы людей! Нас надо лечить от сумасшествия! Вот проблема-с!

Высокий нахмурился, пенсне слетело в его левую ладонь.

– Однако вы революционер, Иван Корнеевич!

– Возможно. А кто из думающих людей сейчас не революционер?

Нестор с интересом слушал. Да, что-то происходило в России. Газеты, которые им приносили, о чем-то умалчивали. Если уж даже врачи, не опасаясь больного, так разговаривают!..

В камере Шомпер беспокойно ходил от окна к двери и обратно.

– Зачем им потребовался Махно? – спрашивал он.

– Что, Исак Матвеевич, боитесь, как бы не прервался ваш эксперимент по превращению неграмотного моряка Эдмона Дантеса в анархического графа Монте-Кристо? – язвительно спросил Зяма Сольский.

– Перестаньте ерничать! – рассердился Шомпер. – Это не эксперимент, это школа! Он на лету схватывает наши теоретические истины! Благодатнейший материал!

Сольский взял с тумбочки Махно одну из книг. Порядком зачитанную.

– И вот что любопытно, господин аббат Фариа, – сказал он Сольскому. – Я заметил: наш воспитанник сменил множество книг, а эту читает по вечерам постоянно. – Он стал бегло ее пролистывать. – «Вадим». Юношеское сочинение Лермонтова. Помните? Главный герой – бунтарь, пугачевец, хоть и благородного происхождения. Маленький, горбатый человечек, но вождь восставших. Демоническая личность… Посмотрите, на что Махно обратил внимание!

– Перестаньте, Зяма! Вы вторгаетесь в приватную область! – рассердился уже и Аршинов.

– Ну что вы, Петр Андреевич! Это же, извините, наш общий ученик, и мы должны знать ход его мыслей… Вот… карандашиком подчеркнуто: «…они боялись его голоса и взгляда, они уважали в нем какой-то величайший порок, а не безграничное несчастие, демона, но не человека…» Каково, а?

Высокопарно откликнулся Трунов:

– Юношеский романтизм! Слабая проза!

– Не скажите, – возразил Зяма. – А вот еще! Извольте! Совсем не романтизм! «…Этот взор был остановившаяся молния, и человек, подверженный его таинственному влиянию, должен был содрогнуться…» И дальше: «…Вадим имел несчастную душу, над которой… единая мысль могла приобрести неограниченную власть. Он должен был бы родиться всемогущим или вовсе не родиться…» Товарищи, в душе нашего Нестора тоже творится нечто, чего мы не знаем. Он рвется ввысь, как и этот Вадим, но впереди – годы тюрьмы! Не делаем ли мы несчастным этого человека?

– Простите! – резанул воздух ладонью Шомпер. – Но первое же крупное поражение на фронте, а оно не за горами – и никакой тюрьмы. Это говорю вам я, Исак Шомпер…

– По кличке Спиноза, – закончил Трунов. – Новый пророк!

– И горжусь этой кличкой! – вскинул голову Шомпер. – А пророчество мое сбудется. К нашему общему удовольствию!

К осени Нестора отпустили из тюремной больницы, и он в сопровождении надзирателя вновь встал на пороге пятой камеры. Встретили его радостно, шумно.

Надзиратель Михалыч, переждав шум, оглядел всех и таинственным шепотом объявил:

– Господа, я сильно извиняюсь, но сегодня обеду с трактиру не будет… А баланду счас привезут.

– Да черт с ним, с обедом! – сказал Аршинов. – Газет почему третий день нету?

– Не выходят! – с каким-то виноватым видом ответил Михалыч и выскользнул из камеры.

Заключенные переглянулись. Шомпер подпрыгнул:

– Что-то случилось, товарищи! Что-то произошло!

Они стали прислушиваться. Из коридора доносились поспешные шаги, громкие выкрики, совсем не похожие на тюремные команды и указания…

– Стучите соседям, Петр Андреевич! – попросил Сольский. – Может, у них какие-то вести?

Аршинов, взяв кружку, отстучал ею в кирпичную стену вопрос. И вскоре раздались слабые ответные удары. Тюремная «азбука Морзе».

– Они тоже ничего не знают…

Нестор не участвовал в этой суете. Уставив глаза в потолок, он беззвучно шевелил губами, словно читал молитву…

Вечером они лежали на койках, не спорили, не читали, лишь переглядывались и чего-то ждали. Замигала под потолком лампочка.

Сольский достал свои часы-луковицу:

– Не вовремя… Рано!

– Определенно что-то случилось, – согласился Шомпер.

Махно по-прежнему смотрел в потолок. Продолжал шевелить губами.

Лампочка погасла. В камере наступила тишина.

– Я не могу больше ждать! Не могу! – закричал Шомпер. Он стал стучать в дверь: – Михалыч! Михалыч!

Но тюрьма как будто вымерла. Лишь откуда-то глухо доносилось пение. И хотя оно было едва слышным, угадывались отдельные слова и мотив, похожий на «Интернационал»…

– Большевистская камера поет. Черт, и свечи кончились… Я с ума сойду!

– Успокойтесь, Изя, – сказал Аршинов. – Лежите, думайте!

– Я устал думать! Мне надоело думать! Нестор, а вы почему молчите? У вас здоровый крестьянский ум. Скажите же что-нибудь!

Ответом было молчание. Только «Интернационал» продолжали распевать вдалеке.

– Заметьте, их никто не обрывает! – встревоженно промолвил Сольский. – Всенощная… Псалом о сотворении мира по Карлу Марксу…

– А я, товарищи, стихи сочинил, – вдруг тихо и словно бы удивляясь себе, сказал Нестор. Видимо, ожидание чего-то необычного побудило его на это признание.

– Прочитайте! – попросил Аршинов с любопытством.

Нестор долго собирался с духом. Откашлялся, решаясь, и громко начал:

Ну а дальше я еще не все продумал, – смущенно закончил Махно. – Шо-то про солнце, шо светит над всей анархической землей, про счастье для всех, а не для кучки богатеев…

– Прекрасно! Не знаю, как там с точки зрения словесности, но по мысли… Что ж вы раньше молчали, Нестор? – пришел в восторг Шомпер.

– Вполне… – хмыкнул Зяма. – Вот только порфиры, они, знаете ли, не из металла. Это такие багряные одежды монархов.

– Перестаньте, Сольский! – возмутился Шомпер. – Цените народный порыв к революционному творчеству!

– Хорошо, Нестор! Хорошо! – одобрительно пробасил Аршинов.

А в глубине тюремного замка «Интернационал» сменился «Варшавянкой»…

– Я не усну сегодня, – прошептал Шомпер. – Это необыкновенная ночь. Я чувствую: это ночь перед рождеством новой светлой эры!..

…«Бра-атский союз и свобо-ода – вот наш девиз боевой…» – звучало неизвестно где, на каком-то из этажей…

В камере раздались всхлипывания. Аршинов зажег спичку.

Шомпер рыдал, размазывая по щекам слезы.

– Я счастлив, я счастлив, – повторял он.

Вскочили они ни свет ни заря. В коридоре были слышны громкие возбужденные выкрики, топот множества ног, лязг открываемых запоров.

Ждали молча, стараясь скрыть волнение… Михалыч со связкой ключей куда-то исчез, и все же дверь камеры открылась, и в нее ввалилась весьма живописная группа.

Первым вошел взъерошенный поручик в наброшенной на плечи шинели, с большим красным бантом над клапаном френча, за ним – гимназист в сбитом набок синем картузе с серебряными веточками на околыше, тоже с красным бантом. И еще в камеру протиснулись и стали у двери два господина в котелках, мастеровой человек да трое солдат с винтовками, к штыкам которых были привязаны красные банты.

– Граждане новой России! – провозгласил поручик. – Отныне вы не политические заключенные, не бесправные жертвы царизма. Царь свергнут! Комиссия по всеобщей и полной амнистии освобождает вас без всяких условий!..

– Ур-ра! – закричал гимназист. Ошеломленные арестанты нестройно и без воодушевления поддержали его. Все было слишком неожиданно и походило на не до конца отрепетированный спектакль.

Гимназист, чувствуя, что ожидаемый пафос в этой камере отсутствует, громко и с завыванием стал перевирать Пушкина:

– Оковы тяжкие падут, тюрьмы… э-э… все рухнут! И свобода вас встретит с бодростью у входа, а братья меч вам отдадут!..

Он поочередно пожимал руки арестантам. С иными обнимался.

– На свободу, граждане! – призывал поручик. – В светлое будущее!

Потом они шли по коридору, неся связки книг и некоторые свои пожитки. Самая большая стопка книг была у Нестора.

Повсюду в длинном коридоре двери камер были открыты, группа «освободителей» отпирала еще одну. Надзиратель трясущимися руками возился с замком. Рядом с ним наготове стоял тюремный кузнец с тяжелым молотом в руках.

– Ваш благородь, – вполголоса сказал надзиратель поручику, – только предупреждаю: в энтой камере что ни на есть самые отпетые уголовники и всякие фармазоны. Их что, тоже в светлое будущее?

– Во-первых, я не благородие… Нет больше благородий, а я – гражданин поручик, – ответил офицер с бантом. – А во-вторых, выпускай всех. Они тоже жертвы царизма…

– Жертвы неравенства и эксплуатации! – выкрикнул гимназист в открывающуюся дверь камеры. – Пожалуйте на свободу, граждане пролетарии! Ур-ра!..

Первым из камеры появился всклокоченный, небритый, весь покрытый татуировками блатной тип в дырявой тельняшке, следом, озираясь, потянулись остальные, не менее колоритные…

– Ваш контингент! Радуйтесь! – сказал Трунов Шомперу. – Волшебное превращение домушника в домашнего пуделя.

– Не кощунствуйте! – закричал Шомпер. – Ренегат! – И он толкнул своего антагониста связкой книг. – Насмешник! Вам бы лучше оставаться в камере!

– Нет уж, лучше вам! – ответил Трунов и тоже толкнул сокамерника своей связкой. Книги Шомпера рассыпались, и тот, негодуя, схватил идейного противника за грудки:

– Вы… вы… В такую светлую минуту, когда Россия находится…

– …В стадии волшебного превращения в царство свободы… – весело продолжил фразу Трунов.

– Да! Вот именно! И не надо ерничать!

Шомпер повалил Трунова на пол и сам упал вместе с ним. Они катались по полу. Пытались встать.

Проходящие мимо уголовники скалили зубы:

– Зырь, политики книжки не поделили.

– Не книжки. Эти… лозунги. У них лозунги. Я знаю. «Соединяйтесь» и еще чего-то…

Полуголый, расписанный татуировками уголовник крепкими руками, как два мешка, поднял с пола Трунова и Шомпера.

– Айда с нами, политики! – со смехом предложил он. – У нас самый лучший лозунг: «Братва, жратва, гульба!»

Трунов связывал рассыпавшиеся книги.

– Я сам, я сам, – бормотал Шомпер.

Махно мрачно смотрел на происходящее: вот так, в полукомическом виде предстало перед ним освобождение, о котором он столько лет мечтал.

В конце коридора их остановили две барышни в белых косынках с красными крестами:

– Граждане! Граждане! Ну не в таком же виде на улицу! Пройдите вон в ту камеру. Там мы собрали кое-какую одежду!..

Они исчезли за железной дверью. И минут через десять вышли, все в одинаковых серых солдатских шинелях без погон. Но Трунов был в папахе с вырванной кокардой, а Нестор, Сольский, Аршинов и Шомпер – в котелках и шляпах. Из-под шинелей выглядывали полосатые брюки каторжников, за плечами у каждого были солдатские котомки, в которые они уложили книги. В руках по бумажной ярко-красной розе. Подношение демократии. Символ!

Несколько уже переодетых бутырцев оглядывали друг друга, о чем то спорили, смеялись. Высокий сутуловатый заключенный с острой, клинышком, бородкой осмотрелся по сторонам и остановил свой взгляд на Несторе.

– Прошу прощения, брат, они одели всех нас как для цирка, – обратился он к Махно. У незнакомца был низкий грудной голос и неистребимый польский акцент. – Не согласитесь ли поменяться головными уборами? Под вашу шинель вам больше пойдет моя солдатская шапка, чем шляпа..

Нестор поднял на незнакомца глаза. Ему не понравилась эта мягко, иронично высказанная просьба. У этого человека, при интеллигентном обращении и панских манерах, был жесткий и пронзительный взгляд, очень неудобный даже для Нестора, который знал силу своего собственного взгляда и всячески и постоянно воспитывал ее в себе.

– Думаете, моя шляпа вас украсит? – насмешливо спросил Махно.

– Во всяком случае, она гармонирует с пальто.

И Нестор уступил.

– Ну шо ж… носите на здоровье. – Нестор отдал шляпу. Тот в свою очередь надел на Нестора свою шапку. Они пожали друг другу руки, улыбнулись и разошлись.

– Господа! – обратился к бывшим своим сокамерникам Шомпер.

– Ну зачем же так высокопарно: «господа»? – возразил Трунов. – Братва! Нам подсказали вполне, знаете ли, подходящий лозунг: «Братва, жратва, гульба!» Соответствует моменту! «Господа братва!»

– Перестаньте фиглярничать! В такую светлую минуту!.. – устало сказал Исак Матвеевич, нюхая искусственную розу. Вступать в новую перепалку у него уже не было сил.