Революция 1905–1907 годов как будто умерла. Все вроде бы завершилось. Но Россия не выздоровела. Стало ясно: народ разочаровался в царе, который за многие годы своего царствования не раз проявлял непоследовательность и нерешительность, а порой и неоправданную жестокость.

Крестьянская страна до сих пор относилась к императору как к «царю-батюшке»: он может и сурово наказать, но и выслушать, пожалеть, простить. «Царь-хозяин»! Это сидело в людях глубоко, казалось, на века. «Без хозяина и дом – сирота». Старая русская пословица подтверждалась повсюду: и в избе мужичка-середнячка, и в роскошных особняках скоробогатеньких промышленников.

Разочаровались крестьяне и в церкви, которая во время смут и потрясений, лишаясь опоры, постепенно все больше сближалась с властью. И сама вера переставала быть народной утешительницей и помощницей. Первый удар нанес январь девятьсот пятого.

Когда сладкоречивый поп Гапон повел десятки тысяч человек к Зимнему дворцу для встречи с самодержцем, на мгновение показалось, что это новый протопоп Аввакум, народный заступник, неистовый радетель.

Толпы начали стекаться к Зимнему, распевая молитвы, подняв над головами иконы, хоругви и портреты царя. Чего хотели эти люди? Непременного осуществления всех пунктов составленной Гапоном петиции? Да многие и не слышали об этой петиции, и не думали о ней. Отеческого слова царя, вот чего они ждали!

Даже полицейские, шагавшие в толпе, сняв фуражки, воспринимались людьми не как стражи порядка, а как свои. На мелкое хулиганство во время шествия, вроде разбитых витрин и фонарных стекол, «фараоны» не обращали внимания, разве что увещевали вести себя прилично.

Зачем, царь-батюшка, эта война с Японией на невообразимо дальних просторах. Снова на военных заказах пухнут от шальных денег купчишки да заводчики, а от народа требуют бесконечного труда и терпения! Почему страна богатеет, но бедных становится все больше, и стена между неимущим и тем, кто ошалел от неправедных прибылей, делается все выше и крепче? Почему невиданные дворцы вырастают на набережных, а большинство вынуждено ютиться в тесных клетушках? Почему всюду нужно «давать», даже по ничтожной просьбе? Везде только и слышно: взятка, подмазка, дачка в кулачке, мздишка, барашек в бумажке, бакшиш, хабар, хапанец. Совсем обнаглели государевы люди, приструнил бы ты их, батюшка! Парочку-другую в яму да на сухарики с водой, пусть почувствуют долю народную! Глядишь, и другие репу почешут…

Вот о чем думала толпа, идя к Зимнему. Далеко не все имели представление о содержании Гапоновой петиции. «Свобода слова»? Да будешь ли с нее сыт? Выучишь ли на нее детишек, выведешь ли в люди?

Заметим мимоходом, что «крайние требования» петиции, явно невыполнимые во время войны, предложили попику эсеры, люди четких политических взглядов, в отличие от Гапона.

Узнав о небывалой по масштабу демонстрации, охватившей весь город, растерянный самодержец укрылся с семьей в двадцати верстах от Петербурга, в только что перестроенном под резиденцию небольшом Александровском дворце. А что делать? Выйти к людям? Так поди узнай, не бомбист ли прячется под личиной рабочего? Принять делегацию? Но тогда надо отвечать на петицию. Отделаться посулами? Дать обещание, которое потом его свяжет?

Могучая и требовательная дама История припирала государя к стенке!

Посему даны были генерал-губернатору и военным указания: «Беспорядки и бесчинства пресекать, к Зимнему не допускать». И понимай эти указания как хочешь.

Потом ни один историк не докопается до истины: кто же все-таки приказал стрелять в безоружный народ? Вроде как само собой получилось.

Сначала на движущуюся от Нарвских ворот к центру толпу бросили две сотни казаков с приказом разогнать ее нагайками. Или в крайнем случае ударами сабель плашмя, не убивая. Казаки даже несколько опешили, увидев перед собой женские платки, детские шапчонки, седые головы стариков, непокрытые головы рабочих. Кроткие лица, скорбные, как у Спаса, глаза.

Процессия шла с Нарвской стороны, что за рекой Таракановкой. Тысячеголосо, дружно тянула: «Спаси, Господи, люди Твоя…» Над головами мирно покачивались иконы, хоругви, чудесно вышитые лики Спасителя, поблескивала позолота на древках.

Тут не то что шашкой, нагайкой невозможно ударить. Никто из сотников не отдал команды. Строем, по четверо в ряд, казаки прошли сквозь покорно расступившуюся и продолжавшую петь толпу.

Это вызвало страх у пехотных командиров: эдак они и до Зимнего дойдут. Ведь Садовая от войск свободна. Английский свободен. И отовсюду докладывают: движутся. От островов. И от Охты. Там задерживать особо некому, а если здесь пропустить, то будет великий позор. Хуже, чем позор: неисполнение приказа. Какого приказа? А черт его знает! «Не допустить, пресекать…»

По команде передние шеренги опустились на колени, и все разом, вместе с позади стоящими, подняли стволы. По толпе стрелять – не то что бить по головам, по лицам, по глазам. Толпа – нечто серое, колышущееся. Целься, не глядя.

Грянул залп, второй, взметая шествие, как метла взметает осеннюю листву. Гапон, не помня себя, оказался в какой-то подворотне, откуда была видна часть проспекта с бугорками лежащих тел. Некоторые шевелились, ползли, иные же оставались неподвижны, и только кровь, храня в себе теплоту жизни, темными дымящимися лужами растекалась по мостовой.

Слабоват оказался попик, претендовавший на роль вождя. Словно бы по случаю рядом оказался некто в сером пальто, из тех, что посоветовали Гапону включить в петицию текст о свободе стачек, а в толпе подбивали молодежь грабить магазины и бить фонари.

– Пошли, батюшка! – тряхнул эсер Гапона за ворот. – Стричься будем, переодеваться и – в Финляндию.

Гапон послушно пошел. Через год, после его попыток покаяться, странным образом чередовавшихся с революционными воззваниями к русскому народу, он был убит на пустой даче эсером Рутенбергом. Гапон навсегда унес с собой тайну: как могло такое случиться, чтобы этот серый незначительный попик вдруг явился крестным отцом первой русской революции, которая стала репетицией другой революции, накрывшей Россию красным саваном?

А крестной мамой стала другая сторона, та, что открыла по беззащитным людям огонь, полагая, что тем спасает отечество.

И началось! Кровь за кровь! По всей России! В Москве эсер Каляев взорвал генерал-губернатора Сергея Александровича, второго дядю императора. До сих пор эсеры не трогали Романовых, ожидая от них решения земельного вопроса и других либеральных реформ. К тому же, как показывал опыт народовольцев: простой народ возмущался покушениями на лиц царской фамилии. Поэтому убивали «мелочь»: министров, губернаторов, жандармских генералов.

Впрочем, решение о «ликвидации» дядюшки царя было принято ещё раньше, после жестокого разгона в Москве студенческих демонстраций. ЦК партии эсеров отменил им же принятый мораторий лишь для одного из Романовых, не пользовавшегося, мягко говоря, уважением. Но теперь, после девятого января, мораторий и вовсе был отменен.

Русская «передовая и прогрессивная общественность», не понимавшая, что за самоотреченностью и ненавистью одиночек-террористов скрывается нечто куда более жестокое и угрожающее, аплодировала любому их акту. Человек с бомбой, а часто девушка с револьвером-«бульдогом» в аккуратной сумочке считались героями. Они же шли на смерть! Герои!

А тут еще, в мае того же девятьсот пятого, страшный разгром под Цусимой.

Словом, раздули из искры пламя! Пошли восстания на флоте, в воинских частях. Броненосец «Потемкин», огрызаясь неточным огнем, кое-как управляемый одними матросами, ушел за рубеж. Благополучная Одесса, город фактического порто-франко, столица свободной и контрабандной торговли, вдруг превратилась в сплошной революционный «привоз», где на всех языках и наречиях галдели о ненавистном самодержавии. Затем вспыхнул бунт в Севастополе, морской российской твердыне. Возглавил его вечный лейтенант Петя Шмидт, тридцативосьмилетний сынок и племянник известнейших адмиралов. «Командую флотом. Лейтенант Шмидт» – такие флажки поднял новый русский самозванец на захваченном им крейсере «Очаков».

Император, узнав о бунте, о захвате крейсера и еще нескольких мелких кораблей, попросил срочно доложить ему, кто такой этот Шмидт. Была даже составлена депеша от министерства: лейтенанту, если он подаст в отставку, присвоить звание капитана второго ранга со всеми полагающимися привилегиями и наградами.

Но Шмидта нельзя было переубедить. Не по годам – по духу – пылкий романтический юноша, он после окончания Морского училища совершил, по мнению многих, красивый и высоконравственный поступок: женился на проститутке, желая спасти хоть одну «заблудшую душу» из самых низов «нещадно эксплуатируемого народа». Девушка с хрипловатым голосом и грубыми манерами привела его в свой нищий домик за Песками, где жила ее большая семья. Решительно отказавшись от удовольствий, которые предложила ему новая знакомая, выгнав всех из комнаты с протертым диваном, Петр Петрович встал на колени и торжественно предложил Доминике (так звали проститутку) руку и сердце.

Доминика решила, что перед нею сумасшедший, бежавший из дома скорби. Но на следующий день моряк снова явился к ней, теперь уже с букетом цветов и увесистой пачкой денег. Все свои сбережения, двенадцать тысяч рублей (сумма для Доминики неслыханная), он бросил к ее ногам. Тут только, при солнечном свете, девушка заметила, что мичман отличается редкостной красотой: продолговатое аристократическое лицо, вьющиеся густые волосы, огромные черные глаза, горящие нестерпимым жгучим огнем.

После скорого и тайного венчания началась «семейная жизнь». Одновременно началась и служба, полная неудач и всяческих провалов.

Несчастливым для Шмидта получился и брак. Доминика оказалась дамой неблагодарной, она, случалось, поколачивала мужа и в конце концов возвратилась к своему прежнему занятию…

И вот, спустя время Петя Шмидт, убедившись, что слава героя революции – это единственная слава, которая может ему достаться, пошел на смерть, подобно террористам, пошел с отчаянием и радостью. Он знал русскую общественность, русскую интеллигенцию, ненавидевшую власть – любую – и всегда рукоплескавшую революционерам. Эта интеллигенция воспитала его. Он был ее частью, он тоже ненавидел настоящее во имя будущего, которое непременно должно быть светлым и счастливым.

Император всея России был когда жестоким, а когда и чувствительным человеком. Он жалел Шмидта, которого надлежало расстрелять. Что случилось со страной? Почему этот адмиральский сынок так невзлюбил его, царя?

Отец Николая, огромный, как скала, истинный самодержец Александр Третий, казалось, знал, как управлять Россией. Его сыну эта наука не далась. Характером не вышел.

Ведь только что Николай Александрович подписал знаменитый октябрьский Манифест, даровавший свободы, отменивший цензуру. Но все эти запоздалые уступки были восприняты «общественностью» как проявление трусости и слабохарактерности. Газеты печатали глумливые пасквили.

И за что эти люди ополчились на царствующий дом? Нет-нет, конечно, «хозяин земли Русской» верил, что подлинный, «коренной» народ России любит царя, уважает Отечество и искренне предан православной церкви. Иначе кто же тогда на всяких церемониях, собравшись у храмов, кричит «ура», бросает в воздух шапки и утирает слезы умиления? Их тысячи и тысячи – простых, чистых душой и помыслами российских подданных. Все вокруг уверяли царя, что именно такой народ и населяет страну, а мутит воду кучка ищущих своей выгоды иноверцев или закоренелые злоумышленники.

Кому рассказать о тяготах и мучительных решениях, которые выпали на долю самодержца в этом новом и непонятном двадцатом веке? Многое идет не так, как ему хотелось. Бунты, революции. Но разве он желал этого?

Отовсюду, даже со стороны «лучшего», обеспеченного общества, сыплются упреки в непомерной роскоши, которой окружены Романовы.

Да, фамилия разрослась неимоверно. Но ведь не он тому виной. Уже при дедушке, Александре Втором, пошло бурное умножение императорского семейства. У самого деда было пятеро сыновей. И у брата деда, великого князя Михаила, родилось шестеро. У второго брата – двое, у третьего – четверо. А были еще и дочери! Кроме того, «под руку» богатого российского императора передались несколько немецких кланов, герцогов и курфюрстов, отказавшихся от родовых имений в Германии. Ольденбургские, Макленбург-Стрелицкие, Лейхтенбергские. И все они, в прошлом наследные принцы, теперь стали как бы великими князьями и породнились с Романовыми.

Конечно, всем им нужно было содержание, какая-либо важная должность. Все они состояли президентами или высочайше утвержденными покровителями различных академий, министерств или департаментов, руководили различными обществами: от энтомологического до любителей рысистого бега…

Сам император возглавлял несколько важнейших ведомств, во-первых, конечно, комитет по строительству Великой Сибирской дороги. Неплохо возглавлял. Во всяком случае, дорога росла со скоростью поистине американской. Процветало коневодство, пчеловодство, птицеводство, географическое общество. Но многое остальное…

Лишь один пример. Дядюшка Алексей, брат отца самодержца, генерал-адмирал и еще генерал-адъютант-адмирал, командовал российским флотом, но больше всего интересовался кухней и женщинами. Половину года пропадал в Париже. Но разве можно обидеть сварливого и крикливого родственника? И вот – Цусима!

А расходы… Расходы на царственный дом были огромны.

Сам император, впрочем, вел достаточно скромный образ жизни, завещанный великими тенями прежних самодержцев. Вставал в пять, спал на казарменной железной кровати, под суконным одеялом, был крайне умерен и неприхотлив в еде, прост в общении с народом, особенно с солдатами, непременно христосовался с нижними чинами на Пасху, без скаредности тратился на содержание сирот, вдов, инвалидов, на народные зрелища и праздники. Не имел ничего общего с купцами-скороспелками и промышленниками, которые для забавы поили лошадей шампанским, нанимали целые океанические пароходы, напивались и обжирались до полного неприличия. И они же обвиняют его, будто это он со своим домом «объедает» державу. Он!

Но как внушить им, что двор, эта витрина русского богатства и могущества, должен жить пышно, красиво, чтобы было на кого посмотреть и собственному народу, и Европе, восхититься, прокричать «ура» и прослезиться. Народ русский простодушен, питает слабость к зрелищам и склонен к восторгам.

С расходами ничего не поделаешь. Пять дворцов и многочисленные резиденции… Двор вдовствующей императрицы-матери Марии Федоровны. Многие сотни человек в услужении. Кроме того, пятнадцать дворов ближайших родственников с многочисленной челядью, иногда достигающей трехсот человек. Каждому великому князю, помимо денег на содержание дворцов, надобно выделять двести тысяч рублей на ежегодные нужды. Рента… Каждой из великих княжон при замужестве – миллион. При рождении младенца – миллион. Затраты на свадьбу – опять же около миллиона. «Медовые месяцы» за рубежом, с челядью до ста человек, – тоже миллион. Платья, драгоценности и прочее!..

А обязательные церемонии, многочасовые бдения в церкви, парады, смотры, посещения гвардейских и иных частей? Все это тоже требует немалых трат.

А своя большая семья, пятеро детей, младенец-наследник, надежда дома? Он любит их больше всего на свете, больше, страшно признаться, державы. И, если бы мог, пожертвовал всем ради того, чтобы ни на минуту не расставаться с обожаемой женой и детьми.

Но – нельзя! Он самодержец, помазанник Божий. Опора самой большой в мире и самой богатой страны. И как этого не понимает жалкая кучка террористов, охотящихся теперь за ним, как за дичью? Что за страна Россия? Каждый более-менее образованный человек – с двумя, а то и с тремя ликами. Почище Януса: то борода Пугачева мерещится, то борода преданного Сусанина, то бледная физиономия Каховского – первого в России террориста из богатых дворян и офицеров.

Даже в собственном клане обвиняют его, мягкосердечного императора, в жестокости. За что? За заботу о сохранении единства и устоев династии. Да, он вынужден быть строгим: все-таки глава «семейства», хотя и мать, Мария Федоровна, и – еще новость! – осмелевшая супруга Александра Федоровна, обе они тоже претендуют на управление… ну, не державой, конечно, но им лично. А уж через него – державой. Иногда приходится идти на уступки: он не выносит ссор, напора со стороны близких.

Вот упрекают его, что выдал свою любимую сестру Ольгу за немолодого принца Петра Ольденбургского. Все знали, что принц – чудовище: картежник, гуляка и, что самое ужасное для выходящей замуж женщины, обладает неестественным влечением к особам своего пола. Но он, император, вынужден был уступить настойчивости матери, которая опасалась, что ее дочь, наивная и увлекающаяся, рожденная для искусства (в свои девятнадцать Оля уже была профессиональной художницей-акварелисткой), влюбится, не дай Бог, в какого-нибудь заурядного офицера, не ровню по крови.

Ольга, безропотное богобоязненное существо, не посмела противиться старшему брату и матери. И сам принц Ольденбургский, и его родители, надеявшиеся, что красота и юность принцессы изменят наклонности и образ жизни принца, задарили Ольгу драгоценностями и даже поместьями и дворцами. И что? В первую же ночь после свадьбы принц бросил жену в роскошной постели и отправился в загул со своими молодыми «друзьями». Так прошел и медовый месяц, и другие долгие месяцы… годы…

Оленька, здоровая и полнокровная, стала худеть, болеть, у нее выпали волосы, и ей пришлось носить парик, который однажды на балу слетел с головы. Но что поделаешь? Брак священен. «Супругов» отправили за границу лечиться, послав вместе с ними, для удобства жизни, штат фрейлин, секретарей и слуг в количестве семидесяти человек. Он, Николай, не жалел денег для счастья родных.

Но и там продолжалось то же самое. Хуже того. В Карлсбаде принц Ольденбургский закатывал невиданные кутежи с давним приятелем, английским королем Эдуардом VII. А у Ольги Александровны забродила кровь. Она познакомилась с рыжим английским лейтенантом – моряком Томом Джеймсом, мечтала убежать с ним. Но куда там! За ней неусыпно следили.

Спустя два года, в Павловске, она встретила высокого красивого офицера лейб-гвардии Кирасирского полка Николая Куликовского, самого невзрачного происхождения дворянина. Влюбилась без памяти. Православная, искренне верующая Ольга Александровна сразу же рассказала о своей любви мужу, а затем и брату-самодержцу, попросила развода и разрешения снова выйти замуж.

Опять неровня! Скандал… Пришлось запретить сестре даже думать о разводе. Ну, хотя бы еще лет десять. И сестра покорно согласилась с этой медленной казнью.

Да, Николай иногда умел быть непреклонным. Особенно в собственном доме, который то и дело сотрясали ссоры и перепалки, доходившие до взаимной ненависти. Нашептывали, науськивали, жаловались, доносили. Просто-таки посыпались на голову самодержца морганатические браки. Мужчины императорской крови связывались с недостойными женщинами, разведенками.

Когда дядя, родной брат отца Павел Александрович, командовавший Гвардейским корпусом, долгое время бывший безутешным вдовцом, уехал за рубеж с одной из таких женщин с намерением тайно обвенчаться в какой-нибудь захолустной православной церкви, для предотвращения этого недостойного брака задействовали почти весь штат лучших резидентов. Сыщики и глубоко законспирированные в зарубежье агенты бросили государственные дела, забыли о террористах… И все равно не углядели за влюбленной парой!

Детей дядюшки от первого брака, мальчика и девочку, отдали на воспитание Сергею Александровичу, тому самому, которого через несколько лет взорвет Каляев. Несмотря на то что этот дядюшка, московский генерал-губернатор, отличался теми же наклонностями, что и герцог Ольденбургский.

Император понадеялся на то, что детей воспитает в надлежащем духе жена генерал-губернатора, великая княгиня Елизавета Федоровна, родная сестра императрицы, женщина набожная, благотворительница. Увы, много позднее Николай Второй узнает, что мальчик Дима, великий князь Дмитрий Павлович, пойдет по стопам «воспитателя».

Учудил и родной брат самодержца Михаил: тайно, в Вене, обвенчался с разведенной женой некоего капитана Вульферта. Пришлось выслать его в Лондон.

Распадался, распадался дом накануне своего славного трехсотлетия! Лишь он, император, являл собой пример стойкости. Была, правда, и у него некогда любовница: как же без этого! Известная балерина, капризная красавица. Ей поставили особняк в лучшем районе столицы, обеспечили, задарили, чтобы благородно прервать отношения после законного брака с настоящей принцессой из славной земли Гессен-Дармштадт, по крещении ставшей Александрой Федоровной. К несчастью, «голубая кровь» принцессы несла в себе страшную для наследников мужского пола болезнь – гемофилию, но об этом императору не сказали, а он и не задумывался, здорова ли будущая жена. Не наводить же справки через агентов: неприлично.

Соблюдение приличий – вот что было главным для императора. Так родилась трагедия – и его семьи, и всей России. Так предопределилось и появление Распутина.

Но того, что случится с Россией, тогда Николай Второй предвидеть не мог.

После подавления бунта в Севастополе и ареста Шмидта, после разгрома баррикад в Москве преданными семеновцами волнения как будто пошли на убыль. Снова задымили трубы заводов, страна встала на путь ускоренного экономического развития. Правда, пришлось взять новые займы у французских республиканцев, у правительства, куда уже пробрались злорадствующие социалисты, выслушивать на встречах «Марсельезу» с ее призывом сбросить ненавистных тиранов…

Но унижение стоило того. Промышленники зашевелились, а рабочие были довольны немалыми прибавками жалованья и сокращением трудового дня.

Однако первое же заседание только что избранной Государственной думы, нового российского парламента, преподнесло сюрприз: несусветную пустопорожнюю ругань в адрес Романовых и правительства, призывы «скинуть!». Говоруны дорвались до трибуны, их слава стала затмевать славу террористов.

Не оставалось ничего другого, как разогнать Думу. Избрать новую. Впрочем, такую же. Газеты, почувствовав волю, с явным удовольствием печатали вольнодумные речи депутатов. Тиражи выросли мгновенно. Читать газеты стали даже на селе. На сходках.

Промышленность развивалась. А село не переставало бунтовать.

Крестьянство – не шутка. Пять шестых населения. Океан. Правительство растерялось, да и Романовы тоже. Император искал человека, который мог бы навести порядок, на которого можно опереться, коль сам не дюж.

И такой человек нашелся. Один на всю Россию. Бывший ковенский, а потом саратовский губернатор Петр Аркадьевич Столыпин, отличавшийся большим и твердым умом, исключительной смелостью. Во время крестьянских возмущений он выходил прямо к толпе, не однажды смотрел в дуло револьвера и своей решимостью укрощал отчаянных бунтарей. В губернии приказал: «Не стрелять». Погасил пламя без жертв. А жандармского полковника за то, что тот вопреки предупреждениям не шевельнул и пальцем, чтобы предотвратить покушение на воинского начальника Сахарова (генерал был убит наповал), за шиворот выбросил из присутственного здания.

Столыпин отважился заявить, что он не против уничтожения больших имений в Центральной России и Поволжье, так как они не дают никаких доходов, товарного продукта и их хозяева давно ведут паразитический образ жизни, мирясь с низкими урожаями. Крестьянам же обещал землю и деньги на переезд в богатую угодьями Сибирь, на первое время освобождение от налогов. Ему поверили.

Разумеется, Петр Аркадьевич, став министром внутренних дел, а вскоре и премьером (ежели на французский лад), не всегда был мягким, сговорчивым. На юге, в Новороссии, где помещичьи латифундии приносили значительную прибыль, можно сказать, кормили страну, карательные войска, если им оказывали вооруженное сопротивление, расправлялись с бунтовщиками на месте. Там, где анархисты успели раздать крестьянам оружие и подбить их на поджоги и погромы, казаки и пехотные части, оставшиеся верными присяге, не церемонились. И пушки подтягивали. С картечными зарядами.

Вскоре вся Россия оказалась в ежовых рукавицах Петра Аркадьевича. Дела арестованных рассматривали военные суды. При подавлении мятежей было убито и повешено 26 тысяч бунтовщиков. Виселицы называли «столыпинскими галстуками». Еще больше было приговорено к каторге.

Впрочем, революционеры отвечали не менее грозными карами. Одной из первых в качестве отмщения была казнь генерала Мина, командира лейб-гвардии Семеновского полка, подавлявшего восстание в Москве. Миловидная девушка, прогуливаясь по перрону вокзала, выстрелила ему в спину, в упор. Затем убили адмирала Чухнина, который, командуя Черноморским флотом, подавил мятеж Шмидта. Наконец, от пули террориста пал и сам Столыпин, так и не успевший завершить начатые реформы. Его невзлюбили обе императрицы – вдовствующая и настоящая – за то, что на его фоне Николай выглядел тряпичной куклой, ряженым на бесчисленных церемониях.

Но экономический взлет в России теперь уже продолжался и без Столыпина. В обществе одни были потрясены свалившимися на них словно с неба деньгами, а другие все отчетливее осознавали пропасть, которая пролегла между ними и свежеиспеченными богачами. Старые, исконные ценности рушились. Новоявленные «ротшильды» напропалую кутили и осваивали пришедший в Европу из Южной Америки страстный танец танго. Жены превращались в кокоток, кокотки – в жен. Параллельно со страшной эпидемией быстрого обогащения шла эпидемия банкротств. Стреляться стало модно, даже без причин. Распутин хозяйничал в кабинете министров, пользуясь исчезновением своего заклятого врага Столыпина. Прокуроры покупались так же легко, как адвокаты. Суды присяжных оправдывали убийц и бандитов.

Никто толком не понимал, что происходит, и поневоле возникали разговоры: «Для оздоровления России нужна одна хорошая война». Четвертая Дума наконец-то избавилась от засилья левых болтунов и попала в руки болтунов правых, ставленников буржуазии. Те оказались еще более опасными, рассуждали о предстоящей войне как о деле решенном.

В руководстве страной отсутствовало то, что позднее назовут «политической волей». Глава и идеолог конституционных демократов, кадетов, профессор Милюков всюду толковал о походе на Дарданеллы и овладении Константинополем, выходом в Средиземное море. Никто и не предполагал, что оставшаяся без проливов и без столицы (в те годы Константинополя) Турция превратится в пороховую бочку, на которой потом придется сидеть России.

Немногочисленные последователи Столыпина возражали, что надо любой ценой держаться мирного пути и развиваться, наращивать экономическую мощь. Тогда Турция сама собой попадет в подчинение России, привяжется как придаток к ее хозяйству. И проливы будут всегда открыты. Но их не слушали, как не слушали и социал-демократов-большевиков, маленькую, притихшую где-то за границей партию, члены которой говорили о гибельности для царской России новой войны.

Троцкий, образованный и умный, смотрящий далеко вперед, пока еще меньшевик, постоянно споривший с Лениным, в Вене занимался на семинарах у психиатров Фрейда и Адлера, главным образом интересуясь психологией толпы. Он предчувствовал большие движения масс.

Председателем кабинета министров стал человек с гибельной фамилией – Горемыкин. Иван Логгинович был несомненный патриот, но с весьма скудным умом, и не из-за солидного возраста, а из-за природного отсутствия интеллекта и решительности. Кабинет стал подобием Думы: на заседаниях говорили, говорили, говорили, проведение в жизнь принятых решений не проверялось, и о них быстро забывали сами инициаторы.

Военный министр Сухомлинов, замеченный еще Столыпиным и осуществивший ряд важных военных реформ, упивался счастьем с молодой красавицей супругой, отбитой им у своего подчиненного, генерала, командира корпуса. Это было самое важное сражение, выигранное министром. Видимо, пребывая в эйфории от успехов на личном фронте, шестидесятипятилетний Сухомлинов не сомневался и в победном исходе войны с Германией.

Его статья «Мы готовы!» прозвучала как вызов, как провокация. Страна еще только начала крупное военное строительство и перевооружение.

Заводская и сельская Россия – рабочие, инженеры, конструкторы – трудилась вовсю и набирала обороты, готовясь выйти в мировые лидеры. С Каспия шли потоки нефти, которая становилась главным источником энергии. Железные дороги прокладывались с еще большей скоростью. Обновлялись технологии. Россия прорывалась в мощные производители военной техники. Эсминцы типа «Новик», снабженные работающими на нефти паротурбинами, были признаны самыми лучшими и быстрыми в мире, что и подтвердили позже боевые действия. По минному делу флот тоже выходил на первые места. На новых огромных верфях строились современные линкоры, по типу английских дредноутов. Правда, кое-что из точного оборудования, например дальномеры, пока приходилось закупать за рубежом. Половинчатость ощущалась во всем, но то была вдохновляющая половинчатость.

Легких боевых аэропланов создать не удавалось. Но молодой талант (двадцать лет с небольшим!) Игорь Сикорский спроектировал и построил на Русско-балтийском заводе серию четырехмоторных бомбардировщиков, положив начало еще неведомой миру дальней тяжелой авиации. Автомобили «Руссо-Балт» отличались поразительной прочностью и выносливостью, но производственные мощности завода были невелики. Российские паровозы в своих классах (американцы строили гигантские локомотивы) были безусловно лучшими в мире. Это относилось и к подводным лодкам Бубнова, но и их выпускали в крайне ограниченном количестве и со многими импортными комплектующими. Удалось создать великолепную скорострельную полевую артиллерию и минометы, но в тяжелой артиллерии имелось явное отставание от Германии. Коллектив Круппа придумывал невероятные пушки.

Задышало наконец и сельское хозяйство. Сибирь, куда Столыпин успел переселить немало крестьян, давала в избытке и по низким ценам мясо, масло, хлеб. Латифундии на юге тоже отличались почти европейской товарной производительностью. Да и в центральной, черноземной России некоторые помещики сумели перестроить свои хозяйства на новый лад. Возникли сотни сельскохозяйственных школ, опытных и семеноводческих станций. Впервые в России стал дешев сахар. Хозяйственные мужички, выделившиеся из общин, вышли в зажиточные. Они повезли на рынки и сдавали в кооперативы птицу, скот, молоко. Фруктов было столько, что, несмотря на строительство сушильных и консервных фабрик, часть урожая пропадала, отправлялась на корм скоту. Больше, чем прежде, давали продукции образцовые колонии и хутора немецких колонистов.

Но распад общин вызвал и проблемы. Многие семьи впали в нищету и голодали. Старики и дети из деревень просили милостыню. Страна оставалась малолошадной: четверть населения вообще не имела «четырехногого мотора», а еще четверть могла содержать одну малосильную лошаденку. Семьи между тем росли. А так как в России никогда не было системы английского майората, где старший получает в наследство все (система выгодная, но немилосердная, выбрасывающая на улицу миллионы молодых людей), то и без того небольшие участки приходилось делить и делить или продавать за бесценок кулакам и уходить в город, в заводские бараки.

Вместе с распадом общин падала нравственность. Девки распевали непристойные частушки, попасть в хороший публичный дом считалось счастьем. Вчерашние деревенские скромницы шли на улицы, в лапы к «котам» и бандитам. Богатеньких, скрывавшихся за высокими заборами, обзаведшихся уже не «парой гнедых», а «моторами», ненавидели все яростнее.

Пропасть между классами росла.

Лучшие люди России старались сделать все, что могли, многие разочаровывались, ударялись в мечтания о «небе в алмазах» или посвящали себя революции. Но мода на террористов уже прошла. Молодые люди усваивали научные теории переустройства государства: анархические, коммунистические, какие угодно, лишь бы перемены состоялись поскорее, еще при их жизни.

Тогда же Россия вышла на первое место в мире по числу студентов, издаваемых книг, поощрялось школьное строительство. Земская медицина на местах, хотя и примитивного свойства, стала практически бесплатной, либо плата носила чисто символический характер (две копейки визит, четыре копейки больничный день).

Россия перестраивалась и потому нуждалась в мире как никогда. Пятнадцать – двадцать лет отделяло страну от благополучия. Для истории срок плевый. Конечно, при двух условиях: ликвидации большого разрыва между классами и умелом руководстве. Но…

Семья Романовых все более впадала в распри и религиозный мистицизм. Бесконечные молебны и церковные бдения становились громоздким ритуалом. Церковь уже воспринималась народом как диковинный придаток монархии. Хоругви, иконы, флаги, пение, крестные ходы, цветные переливы риз, сверкание митр… Но были и те, кому это нравилось. Отчего не поучаствовать или хотя бы не поглазеть, не покричать при появлении царской четы? Богомольцев и любопытных Романовы по-прежнему принимали за народ. Одумавшийся, успокоившийся народ.

Провозглашались все новые святыни, объявлялись чудодейственными новые мощи, говорили и писали о невероятных исцелениях. Появились тысячи шарлатанов, обещавших все что угодно: приворот любимого, скорое богатство, несокрушимое здоровье до конца дней и даже воскрешение из мертвых.

Вдруг открыли неоцененного прежде Серафима Саровского. От бесконечных празднеств в его честь колотило всю страну. Царская чета возглавила шествия. Чудеса являлись народу то тут, то там. Александра Федоровна ликовала. Николай попал под ее влияние.

Торжество по случаю трехсотлетия дома Романовых превратилось в сплошной молебен.

Дальновидный двоюродный брат Николая, Александр Михайлович, Сандро, как и перед Русско-японской войной, всячески уговаривал императора, чтобы тот остудил горячие головы псевдопатриотов, вовлекавших Россию в войну. Тем более что Германия и сама была не прочь повоевать с Россией, несмотря на родственную близость монарших домов.

Между тем вблизи российских границ уже разгорался балканский костер: братушки-славяне, только что воевавшие против Турции, передрались друг с другом. Болгария тогда почти прорвалась к Константинополю, но ей помешали Сербия и… Россия.

А тут еще со своей канистрой бензина возник Гаврила Принцип…

В Петербурге перед Зимним дворцом, на знаменитой многими событиями площади, собралась полумиллионная толпа, разогретая речами и газетными статьями журналистов, псевдопатриотическая глупость которых чудесно сочеталась с продажностью: многие состоятельные люди, банкиры и промышленники, как российские, так и иностранные, были заинтересованы в европейском пожаре и хорошо платили «бойким перьям».

Наэлектризованная толпа, пав на колени перед императорской четой, появившейся на балконе, молила о начале войны с супостатами. Было в толпе немало и господ, и рабочих. Редкий пример единения. Плакали в умилении и восторге. Пели «Боже, царя храни». Александра Федоровна тоже прослезилась. Николай шмыгал носом. Вот он, настоящий русский народ! О девятом января никто не вспоминал.

Из людей всяких сословий на Дворцовой площади во время моления о войне меньше всего было крестьян. Деревня всегда воспринимала войну как беду. Семьи лишались мужских рук, а ведь изнурительный крестьянский труд был единственной возможностью выбиться в люди или просто прокормиться. Деревня знала, что почти все мужчины пойдут в пехоту, а это опаснее всего. Деревня плакала в предчувствии неизбежного, но еще не знала о тех достижениях человеческого гения, которые сделают так, что смерть станет массовой, многомиллионной, непостижимой по своей заурядности для души и ума… Мир еще не изменился. Но, когда он стремительно изменится, первым на это отзовется крестьянин. И тогда для него станет врагом и офицер, хоть бы тот и умирал вместе с ним на поле боя, и священник, благословляющий стриженые головы, и заезжий агитатор, который, размахивая шляпой, убеждает в необходимости войны, и, конечно, царь, а вместе с ним весь трехсотлетний дом.

После моления на Дворцовой как мог царь сомневаться? И Россия объявила всеобщую мобилизацию. Ее подстегнуло к решительным действиям вступление в войну с Сербией Австро-Венгрии.

Россию спровоцировали, и она охотно поддалась. Идея войны рассматривалась Романовыми, военными кругами и промышленниками как священная. Историческая. На Западе воевать за братьев-славян, на юге – за братьев-армян. Сохранившие феодальные представления о чести и верности долгу, Романовы сошлись в этом с банкирами и заводчиками.

Только государственный человек масштаба Бисмарка или Столыпина мог бы остановить пришедший в движение механизм. Не нашлось такого человека ни в одной из стран Европы. Все хотели воевать, но никто не мог представить, что технические и научные достижения, которыми уже отметился молодой двадцатый век, в совокупности преподнесут человечеству такую войну, какой до сих пор оно не видело даже в самых своих страшных снах.