Военно-полевой трибунал проходил в Екатеринославе, в зале губернского суда. На стене над головами судей висел большой портрет императора, обязательный атрибут таких церемоний. У стены три кресла и длинный стол, за которым расположились судья и прокурор, а сбоку, в торце – секретарь суда. Все они были в военной форме. Отдельно, за маленьким столиком, сидел адвокат. На нем – черная, явно с чужого плеча мантия.

– Рассмотрев в выездном присутствии Особого выездного военно-окружного суда… руководствуясь статьями сто тридцать четвертой и двести семидесятой уголовного уложения… – звучал голос судьи. Высокий и тощий, как жердь, полковник Стробенко скороговоркой читал приговор, проглатывая фразы, но изредка, в наиболее важных, по его мнению, местах, замедлял речь, как бы подчеркивая значимость произносимых им слов: —…а также статьи четырнадцатой и семнадцатой разъяснений по Особому положению, введенному в округе… в ходе расследования за принадлежность к бандитскому сообществу, а также за организацию оного, поставившего целью своей деятельности путем угроз, насилия и посягательства на жизнь и личную безопасность, похищения имущества учреждений и частных лиц…

Для публики стояли два ряда массивных скамеек. Публика здесь собралась особая: армейские, казачьи, полицейские и жандармские офицеры.

Приговор выслушивали, как и положено, стоя.

– …а также за участие в убийствах и покушениях на оные, в том числе на лиц правительственных учреждений и чинов полиции… Особый военно-окружной суд в лице полковника военно-юридического ведомства Стробенко, штабс-капитанов Трюхина, Мануйлова и… э-э… адвоката Сендеровича постановляет: приговорить…

С арестантов по случаю торжественного дня или же для приличия сняли кандалы, и теперь они, теснясь за железной решеткой, почесывали зудящие раны и потертости, оставленные железом. Здесь были Махно, Хшива, еще несколько гуляйпольских и александровских хлопцев.

– А де Шаровский? – спросил Нестор у Хшивы. – Не бачу Шаровского! Он же с намы був!

– Шо, не понимаеш? – усмехаясь уголком рта, откликнулся Хшива. – Заплатили ему свободой.

– А ну замолкните! – зашипел на них один из конвоиров.

Нестор услышал свою фамилию, произнесенную прокурором:

– …Махно Нестора Иванова, крестьянина села Гуляйполе, православного вероисповедания… – Судья сделал паузу, встретился взглядом с Нестором и первым отвел глаза. Он увидел перед собой загнанного волчонка, но не сломленного, преисполненного ненавистью, и торопливо закончил прерванную фразу: —…к смертной казни через повешение…

Судья оторвался от листов приговора, ему захотелось еще раз взглянуть на непокорного осужденного. Как воспринял он приговор? Даже секретарь и дисциплинированные младшие чины военного присутствия, приподняв перьевые ручки, уставились на маленького, желтолицего, со спутанными волосами Махно. И офицеры тоже, словно по команде, повернули к нему головы.

Но Нестор даже не шевельнулся. Приговор как будто не касался его вовсе.

– …Хшиву Шмерко Шмулева, – продолжил судья, – крестьянина колонии Нововитебская, иудейского вероисповедания… к смертной казни через повешение…

Нестор положил руку на плечо товарища. Он уже не слушал судью. И Шмерко – еврей Шмерко, от которого судья ждал какой угодно реакции, только не этой – усмехался.

Совсем близко, на бульваре, под напором ветра раскачивались ветки деревьев, скреблись в стекла больших окон зала окружного суда. Перелетали с места на место птицы. Серебрилась под солнцем листва. Там была жизнь…

– …к смертной казни через повешение…

– …к смертной казни…

Судьи покидали зал. Уходили посетители. Стоял тихий и печальный гомон, как на похоронах.

Адвокат подошел к клетке. В его походке чувствовалась военная выправка. Он нашел взглядом Нестора, спросил:

– Махно! Подавать прошение о помиловании на высочайшее имя намерены?

– Не, – ответил Нестор.

– Подумайте хорошенько. Это единственная возможность… У вас самые отягчающие статьи.

Махно молчал.

Адвокат перевел взгляд на Шмерко:

– А вы?

– Не будем переводить бумагу, – сухо ответил Шмерко.

– Учтите! – Адвокат обратился уже ко всем осужденным. – Сейчас, на людях, при друзьях, у вас одно настроение. Вы – герои. Потом оно станет иным. Но будет поздно. Вас рассадят по одиночкам… Прошение – это как-никак надежда. Всяко бывает!

Но осужденные молчали.

…Тюремщики втолкнули Нестора в камеру размером не больше карцера, но с кроватью, ведром с водой и парашей в углу. Под потолком маленькое зарешеченное окошко. Стены в пятнах плесени и влаги. В сумерках эти пятна чем-то напоминали фигурки людей.

– И долго мне тут? – спросил Нестор у надзирателя.

– А шо, дуже спешишь?

– Чим скорише, тим лучше.

Один из надзирателей усмехнулся. Второй, помягче характером, объяснил:

– Пятьдесят два дни. Такый закон. Но нияких свиданий, ниякой переписки. Все! Считай, шо ты уже мертвый.

Железная дверь закрылась. Прогремели запоры.

– Четырнадцатый на месте! – гулко разнеслись слова тюремщика по коридору.

…Евдокия Матвеевна, враз постаревшая, сгорбившаяся в свои сорок пять лет, шла по улице Гуляйполя. По случаю важного для нее дня она приоделась, но платок на ней был черный, траурный. В руке – кошелка.

Ее догнала Настя, как всегда, при любой погоде, босоногая. Она тоже держала в руках кошелочку, только поменьше.

– Ба Дуся, можно, и я з вамы? – попросила она.

– Ни, Настя, – сурово ответила Евдокия Матвеевна. – Я по сурьезному делу.

– Та я знаю. До пысаря нашого, до Хилиппа Самсоныча…

– И хто тебе все докладае, егоза?

– Та чула… Я все чую, ба Дуся. Так можно?

– Не надо… Сама иду и трясусь, як осиновый лыст… Ни, не йди за мною! Вин така важна особа!

– Хилипп Самсоныч, вин добрый, ба Дуся. – Настя протянула соседке свою кошелочку. – Тоди визьмить оце! Мамка передалы. Тут яечки та курочка скубана…

Евдокия Матвеевна приняла Настину кошелку, переложила ее содержимое в свою и, шмыгнув носом, вытерла слезу:

– Передай мамци спасыби. И тоби, серденько… Бережи вас Бог!

Писарь волостной управы по внешнему виду был и впрямь важной персоной. Высок, сутул, носат, он чем-то напоминал птицу. Острые плечи торчали, как крылья. Выслушал Евдокию Матвеевну и посуровел еще больше.

– Не, Евдокея Матвеевна, прокурора слезой не прошибешь, – решительно сказал он, расхаживая по комнате и по-птичьи при каждом слове кивая головой. При этом он с любопытством поглядывал на кошелку, стоявшую на лавке рядом с посетительницей. – Потому его и называют: про-ку-рор! Латинское слово! Воленс-ноленс! – И писарь вытянул вверх длинный тощий палец.

– Господи, Хилипп Самсоновыч, дай вам Бог! На счастье нам, шо вы тут така грамотна людына… – Евдокия Матвеевна перекрестилась, обратив взор на божницу.

– Учився, учився, старався, – подтвердил писарь. – При мне четыре волостных головы сменились, а я все время при своем положении…

В горнице у Филиппа Самсоновича было много цветов, вышитые рушники, огромный комод с резьбой, часы-ходики, на столе красивая скатерть. Лампадка у Богоматери горела день и ночь – хватало и на масло.

– А шо ты там принесла? – строго спросил писарь.

– То, звиняйте, Хилипп Самсоновыч, по сили-возможности. Там курочка, яечки, сальце и ще й пьять рублив…

– Ага… – кивнул писарь. – То хорошо, шо ты меня уважаешь. Хоть, по правде говоря, не положено нам заступаться за государственных преступников.

– То ж дытя, Хилипп Самсоновыч! – Глаза Евдокии Матвеевны наполнились слезами. – Христом Богом…

– Не плачь, соседка! Не люблю! – замахал рукой писарь. – «Дытя»… То для тебе он дытя, а для государя императора… бунтовщик и злодей! – И писарь вновь стал расхаживать по горнице, размышляя вслух: – Писать прошение следует даже не императору, а действительной императрице Лександре Федоровне. А уж она императору ночью на ушко шо надо нашепчет… У тебя пятеро деточек? И у ней пятеро. И малолетний сынок у ней, – он наклонился к просительнице, – слабосильный, хворый. Потому сильно она на сей счет переживательна…

– Дай-то ей Бог, дай-то Бог! – опять закрестилась Евдокия Матвеевна. – Спаси його и сохраны!..

Филипп Самсонович тоже обратился к божнице, деловито перекрестился.

– Он у тебя какого годка-то нарождения, Нестор твой?

– Та цього… тут вси цыфиркы… – Евдокия Матвеевна протянула писарю бумажку.

– Восемьдесят восьмого… н-да, неважно. Я бы даже сказав, очень плохо. Взросла уже людына. При полной мере ответственности!

Глаза у матери Нестора вновь наполнились слезами. А писарь продолжал расхаживать, и она следила за ним, с трудом сдерживая рыдания.

– А може, мы того… може, мы, Евдокея Матвевна, ему годок скостим? – предложил он и, подойдя к счетам, лежащим на комоде, громко отщелкнул одну костяшку. – Всего годок!

Евдокия Матвеевна с суеверным ужасом поглядела на счеты – не совсем понятный для нее предмет. Но она знала: счеты все могут – обделить, наградить…

– Та як же це можно, Хилипп Самсоновыч? Це ж императрица! Як на духу надобно… як перед Богом!

– Бог-то Бог, а сам не будь плох, так у нас говорят. Ежели без этого годка, то тогда получается ему несовершенство лет. Другой закон, понимаешь, соседка? Казнить по малолетству вже невозможно!

– А ну, як перевирять? Всих засудять!

– Не припомню такого случая. Была б только оттудова резолюция, шоб, значится, помиловать, – писарь снова поднял вверх палец, – а там хто захочет императрице перечить? Через мои руки, соседка, столько бумаг прошло, а ни разу не видал, шоб хтось начальству возражав.

– Дай-то Бог, дай-то Бог. Вы-то в понятии, на то и поставлени на таку высоку должностю!

– Должность моя невысокая, – возразил скромный писарь. – А только если постараться та хорошенько подумать, то и на такой невысокой должности, случается, можно вырешить куда больше, чем на высокой.

И он снова задумался. Нет, не прост волостной писарь, совсем не прост!

– А може, есть у тебя, соседка, фотографическое изображение Нестора в малолетних годах?

– Та откудова? На кусок хлеба не всегда хватало, не до хвотографий було. Пять сынов, а изображениев ни одного нема.

– Понятно, понятно, – пробормотал Филипп Самсонович. Он открыл комод, порылся там и извлек желтоватую, неровно обрезанную фотографию. На ней был запечатлен худенький, болезненный малыш лет пяти-шести с огромными задумчивыми глазами. – Племянник мой, Матвей. Слабенький был сердцем, преставился пяти лет от роду, царствие ему небесное… – Они оба перекрестились. – Вот это изображение мы и приложим к прошению, – сказал писарь.

– Добродий наш, Хилипп Самсоновыч, а чи можно так? Наче ж грех?

– Наче-неначе, а була б удача… В канцелярии ее императорского величества прошению чи прочитают, чи ни, а фотографический портрет каждый увидит, прошение императрице Лександре Федоровне передадуть. И фотографический портрет покажуть. А она, благодетельница, молитвенна женщина… А про годок, шо мы скостили, не думай. Сдается мне, не станет Лександра Федоровна всякой такой бухгалтерией заниматься.

Заскрипело перо по бумаге. С вдохновенным лицом писарь, макая перо в глиняную чернильницу, каллиграфическим почерком выводил на листе буковки, произнося вслух каждое предложение:

– «Ваше Императорское Величество, свет и надежа нещастных, заступница милостивая! И годочка не было последнему моему, пятому дитяти в семье, Нестору, как умер кормилец наш Иван Родионович, законный супруг наш и государственный хрестьянин села Гуляйполя. А родился Нестор дуже малым и хворым, так что не надеялась его возрастить… А семи лет поступивши в учение, почал Нестор работать куска хлеба ради подпаском…»

– От истинна правда! От правда! – радовалась Евдокия Матвеевна, глядя на ровные, с завитушками, строчки и вслушиваясь в слова писаря.

А через короткое время – почта, несмотря на бунты, работала отменно – оказалось прошение в Санкт-Петербурге, в кабинете императора. Оно лежало на краю письменного стола, рядом с бюварами с императорским вензелем и малахитовой чернильницей с тем же вензелем…

Николай Александрович Романов сидел за столом, задумавшись, как будто все еще не решаясь начать свой рабочий день. Обязанности самодержца тяготили его, и если бы не настойчивые требования жены взять бразды правления в свои руки, быть строгим и даже жестким, он всерьез подумал бы о том, чтобы отказаться от престола. Бунты, охватившие Россию вскоре после поражения в войне с Японией, потрясли и состарили «хозяина земли Русской».

Правда, нашлись у него администраторы, взявшиеся усмирить выходящую из повиновения страну. Кажется, это им удалось, но супруга забеспокоилась, как бы эти администраторы не затмили своим авторитетом самого венценосца.

А если отказаться от престола, то кому передать власть? Кому? Из всех многочисленных великих князей он не мог выбрать ни одного Романова, способного справиться с тяжелейшей миссией самодержца. Тем более в эти неспокойные годы.

Было раннее утро, часы глухо пробили шесть раз. Пора было браться за дело, но Николай Александрович медлил, задумчиво смотрел на деревья, заслонившие высокие окна жесткой, чуть тронутой желтизной листвой.

Он любил этот маленький, по имперским меркам, Александровский дворец в Царском Селе, словно бы убежавший, подобно ребенку-шалуну, от Большого дворца, столь любимого Екатериной, в глушь парка. Здесь самодержцу было уютно, здесь он чувствовал себя как бы наедине с семьей, отгороженным от пугающей его страны и от обязанностей «хозяина». Вот бы и жить так, не думая ни о чем, кроме любимых занятий, вместе с женой, милыми дочками, сыном-долгожданышем.

Фотопортрет Алексея, сидящего в креслице, в кружевной рубашечке до пят, с чудными локонами, умным, но вполне детским взглядом, трогал Николая Александровича до слез. Не так давно он узнал о неизлечимой наследственной болезни будущего императора. Это была катастрофа для семьи и, возможно, для страны. Но, может быть, народ, его богобоязненный – разве это не так? – народ примет Алексея таким, какой он есть, и тоже полюбит его? Разве можно не полюбить этого чудо-ребенка?

Они повязаны – семья и Россия. И никуда от этого не деться.

Император придвинул к себе почту. Письма, прочитанные и отобранные Александрой Федоровной, требовали особенного внимания. Разумеется, всю почту супруга не могла просмотреть. Но иногда она брала дюжины две-три писем к себе в кабинет: хотела знать, чем дышат, от чего страдают ее подданные.

Он прочитал прошение матери какого-то преступника. Трогательное прошение. Но почти у каждого убийцы есть мать, и она, естественно, станет заступаться за сына. Он может посочувствовать ей. Но отступить от закона? Тут Алекс права: он не может, не имеет права быть мягким!

Император взглянул на приложенную к письму фотографическую карточку и понял, почему жена выбрала именно это письмо и положила его поверх стопки других. Какой страдающий, какой недетский взгляд у мальчика на слегка выгоревшем пожелтевшем снимке. Ни простенький крестьянский облик ребенка, ни плохая бумага и дешевый фотоаппарат провинциального мастера (император профессионально разбирался в таких вопросах) не могли скрыть трагедии, отразившейся во взгляде. Как, как вырастают из таких детей преступники? Почему?

Рука императора застыла над прошением Евдокии Матвеевны. Перо приблизилось к листку, нависло над ним и вновь отодвинулось. Наконец, словно преодолев колебания, император вывел четкую, беглую, похожую на вязь, фразу: «Заменить смертную казнь…» На несколько мгновений перо вновь нерешительно зависло над бумагой. Ох, нелегко давались самодержцу решения. Хотел было написать «на двадцать пять лет каторжных работ». Вроде и много, но ведь и половины не отсидит, как его выпустят. Вон какое жалостливое письмо, даже его растрогало. Особенно фотография! А не выпустят, так сам сбежит. И снова возьмется за старое… Нет, нет! Прочь жалость! Император твердо закончил фразу: «…на бессрочную каторгу». И поставил монаршую всесильную подпись.

Впервые самодержец увидел эту фамилию – Махно. Увидел – и забыл. Фамилия как фамилия. Знать бы ему тогда, кого он от смерти спас. Но он этого никогда не узнает…

В тесной камере екатеринославской тюрьмы тусклый свет пробивался сквозь крошечное окошко наверху. Нестор вскочил, будто и не спал. Серое солдатское одеяло сползло с железной кровати, где вместо матраса лежали голые доски. Окунул голову в ведро с водой, вытерся ладонями.

Луч солнца замер на темной, с пятнами плесени, стене. Осветил кем-то нацарапанные и небрежно затертые, замазанные краской надписи. Стояла глухая тишина.

Но вот послышались шаги, скрип и грохот засовов, сонные голоса надзирателей.

– Куды батюшку?

– В седьму.

– Дохтор приехали?

– Приедуть… они завсегда точно приезжають…

Снова наступила тишина.

Потом опять загремел засов, заскрипела дверь. Шаги нескольких человек. И громкий голос Хшивы Шмерко:

– Товариши! Нестор! Ты чуешь меня? Прощай, Нестор! Не скучай тут пока… мы ще…

Крики Шмерко оборвались.

Махно забарабанил в дверь кулаками:

– Гады! Гады! – На уголках его рта запузырилась пена.

Где-то вдали вновь раздались скрип и лязганье запоров, послышались невнятные голоса. Спустя несколько минут голоса донеслись уже из тюремного двора.

Нестор пытался передвинуть кровать к окну, но она была вмурована в цемент. Его отчаянные потуги оказались тщетными. Тогда он оторвал доску от лежака, приставил ее к стене и стал слушать.

– Руки-то стягны ему покрепше.

– Та он квелый.

– Стягны, стягны!..

– Давай, давай, любчик, становись на подставочку… От так!.. Митька! Де мешок?

– А хрест? Хрест надо поднесты…

– Якый к бесу хрест! Вин же другого споведания.

– Ваше благородие! Все готово!..

– Давай!..

Послышался стук падающей на камни деревянной подставки. И тишина. Тяжелая, зловещая.

Нестор бросился к железной двери, начал в исступлении биться об нее головой, словно хотел протаранить. Кровь смешивалась со слезами, заливала лицо.

Наконец дверь открылась. Нестор, обессилев, вывалился на руки надзирателя. Это был тот самый тюремщик, что объяснял Нестору «порядок» при поселении в камеру.

Обхватив руками Нестора, он отволок его к кровати. Увидев оторванную от лежака доску, сердито бросил арестанта на каменный пол. Плеснул из ведра на лицо, обтер какой-то серой тряпицей. Нестор открыл глаза.

– Чого вы… чого по одному вишаете? – хрипло, тяжело дыша, спросил он. – Чого измываетесь?

– Такый порядок, – пробормотал надзиратель. – Вместе оно, конечно, веселее було б. Разом не так страшно, ясна речь. Но такый порядок… – Вернув на место доску, он переложил Нестора на кровать и набросил на него одеяло. – От, накрыйсь. И лежы соби. Живый сьодни – и слава Богу. Он метелык— всго один день живе, а и тому радый… Ты Богу помолысь, оно и полегчае. Бог кому день дае, а кому цилый вик. Од нього все…

Нестор, не мигая, смотрел в потолок.

В кабинете начальника екатеринославской тюрьмы, кроме хозяина, сидели еще судья Стробенко и полковник-прокурор.

– Господа, я получив предписание с Одессы од генерал-губернатора про замену смертного наказания бессрочной каторгой цьому… э-э… Нестору Махно, – сказал лысый, с длинным лошадиным лицом начальник тюрьмы. Говорил он с сильным украинским акцентом. Был он местный, выдвинувшийся в офицеры из надзирателей. «Мужлан» с точки зрения ученых юристов.

– Потрясающе! – поморщился судья Стробенко. – На нем кровь нескольких человек… Он убивает, а мы милуем. И во что это выльется? Я решительно протестую.

– Свой решительный протест вы можете употребить для домашнього пользования. Указание зверху… – И начальник тюрьмы сделал движение затылком, как бы намекая на висящий над его головой портрет императора.

Возразить было трудно.

Начальник тюрьмы встал во весь свой внушительный рост, частично заслонив портрет.

– Но генерал-губернатор советуе подержать цього преступника в камере смертников ще какоесь время, не объявляя про помилование. Пускай потомится. Это будет ему хорошым наказанием. Чи, може, у вас имеються якие-то возражения?

Судья и прокурор склонили головы в знак согласия.

В тюремное окошко проник бледный свет утра.

Опять зазвучали в коридоре шаги и голоса. Осунувшийся, взлохмаченный, с ввалившимися глазами, Нестор раскачивался, сидя на досках кровати. Он просидел так всю ночь.

Кого-то повели по коридору.

– Прощайте, браты!.. Прощевай и ты, Нестор! Мало пожылы, та славно погулялы!

Голос звонкий.

– Честь вам и слава, това…

И смолк. Заткнули рот.

Шаги удалились.

Нестор сорвался с кровати, бросился к двери, со всей силы заколотил по железу кулаками, ногами, головой…

– Гады! Заразы! Смерти хочу!

Послышались шаги надзирателя. Нестор продолжал отчаянно биться в дверь.

– Повисьте мене! Чуете? Повисьте мене, не тянить жилы!.. Смерти хочу!..

По лицу текла кровь, руки тоже были в крови. Он упал, стал тяжело подниматься.

– Повисьте!.. Смерти!…

Тело его содрогалось, он снова сполз вниз. Слова булькали во рту, надуваясь кровавыми пузырями. Содрогания переходили в конвульсии. Дергались руки, ноги, он силился что-то сделать, крикнуть, но не мог.

Наконец он затих на каменном полу у самой двери.

Надзиратель заглянул в глазок и не увидел в камере заключенного.

Торопливо звеня ключами, он открыл дверь. Нестор с размазанной по лицу и одежде кровью, смешанной со слюной, упал к его ногам. Белки его закатившихся глаз поблескивали страшной, мертвенной белизной.

Вызванный доктор приподнял веки арестанта, осмотрел зрачки…

– Похоже на приступ эпилепсии. В одиночке оставлять нельзя. Помрет.

– Переведить в общу камеру! – приказал начальник тюрьмы.

– Без кандалов? – спросил надзиратель. – Я к тому, шо буйные очень. Могуть шось сотворыть.

Начальник тюрьмы вопросительно посмотрел на доктора.

– Какие ему еще кандалы! Сомневаюсь, что он выживет, – ответил доктор.

В заполненной арестантами камере стояли двухъярусные полати, повсюду валялась выбившаяся из матрасов солома, сушились какие-то лохмотья.

Кто-то играл в карты, кто-то бил вшей, кто-то читал книжку, стоя поближе к оконцу. Переговаривались.

– Вешають, вешають, а все одно тесно…

– Дыхнуть нечем, хочь топор вешай.

– Може, хочеш трошки повысить на свижому воздухи? В петли?

– Типун тоби… У мене только пять годов каторгы.

Кто-то, став на четвереньки, стал пить из ведра. Его пнули ногой под зад:

– Не пачкай воду рылом, Буряк. Ковшик возьмы.

Махно лежал на нижнем топчане, под чьими-то свесившимися босыми ногами.

– Пить! – попросил он.

Ему поднесли ковшик. Он сделал несколько глотков, и его голова снова бессильно упала на матрас.

– Чегой-то гуляйпольский ослаб, – сказал подававший ковшик.

– Ослабнешь тут! Жде, когда повисять, – ответили ему.

– Надзиратель казалы, шо не повисять. Милость йому выйшла од инператора – вечна каторга.

– То – велыка милость… Велыка…

Нестор слышал этот разговор, но молчал. Его бил озноб.

…На следующий день доктор в грязноватом халате, немолодой и равнодушный, снова щупал пульс у Махно.

– Знов эта… пилепсия? – спросил пришедший с ним надзиратель.

– Пожалуй, хуже, – ответил доктор. – Боюсь, это тиф. Хватанул вошку: тут это просто.

– Воли мени… воли!.. – прошептал Нестор в бреду. – Будьте вольни, як звери степни… ни царя… ни попа… Воли! – И, дернувшись, затих.

– Не выдержит он, – сказал доктор. – Дело такое. Надобно бы его в лазарет!.. Не то… многие могут отправиться вслед за ним!.. И дезинфекцию!

Нестора повезли по мрачному тюремному коридору на грубо сколоченной деревянной каталке. Доктор шел рядом, придерживая пальцами запястье и щупая пульс.

– Стойте! – вдруг скомандовал он надзирателям. – Дайте простыню.

Ему подали рваную простыню, и доктор накрыл ею Нестора с головой. Затем, достав карманные часы, определил время.

– Везите в покойницкую, – велел он.

Надзиратели перекрестились и схватились за каталку. С трудом развернулись. Скрип-скрип – поехали в обратную сторону. По наклонному коридору вниз, в холодный и сумеречный подвал. Безвольно болталась свесившаяся из-под простыни рука Нестора.

– От оно якое дело! – философски заметил один из надзирателей. – Веревка не удушить, так воша добье…

Всю ночь тело Нестора, покрытое простыней, лежало на каталке в холодном подвале. Рядом с ним, на деревянных полатях и на мраморных столах, лежали те, кто ушел в мир иной раньше.

У полатей с утра закопошились двое санитаров в кожаных лоснящихся фартуках и грубых сбитых сапогах.

– Прохвесор просылы трьох для этого… для наукы, – сказал один. – Обищав по два целковых за кажного. Только шоб хороши булы, не обвонялые.

– Чего ж, найдем! – ответил второй. – Вот этого. Крепкий мужичок, – указал он на рослого бородатого покойника.

Выискивая еще двух, они медленно прошли между лежащими в ряд трупами. Присматривались.

– Може, ще он того?

– Ни. Дуже худый.

Взгляд их остановился на каталке с Нестором.

– А ну, погляды на цього… вчерашнього.

Санитар сдернул с тела Нестора простыню. Нестор был еще в одежде.

– Мелкуватый. Пацан, чи шо? – Они оценивающе рассматривали Нестора. И вдруг заметили, что его рука начала шевелить пальцами, словно хотела сжать кулак. Или, может, подзывала? Так полусогнутым пальцем манят человека. И так же нажимают на спусковой крючок.

– Господи Сусе, Матир Божия! – перекрестился санитар. – Бижы, Петро, за дохтором! Скажи, вчерашний мертвяк ожив!..

Петро второпях наступил на свисающую до пола простыню, и она сползла с Нестора.

Нестор открыл глаза и долго непонимающе глядел перед собой.