В тюремной кузне коваль заковывал Нестора в кандалы. Сначала заклепал браслеты на запястьях, затем принялся за ноги.

Нестор был весь в синяках и кровоподтеках. Видно, над ним хорошо поработали и в Гуляйполе, и здесь, в Александровске. При каждом ударе молота о наковальню он морщился от боли.

– Не спишы, дядя! Тыхише! Больно…

Кузнец не обращал внимания на просьбы Нестора, его лицо было бесстрастным. Для него это была обыденная работа, с теми же чувствами он в дни своей молодости подковывал панских коней. Увесистый молоток стучал по приложенным к наковальне закраинам кандального обода.

Стражник, стоявший рядом с Нестором, усмехнулся:

– Ничого, ты ще радый будеш, шо больно. Больно – значить живый.

Закончив работу, кузнец сложил в железный ящик молоток и другие инструменты и стал мыть руки под чугунным умывальником.

Махно попробовал шагнуть. Это оказалось непросто. Короткие, стесняющие движения цепи связывали его руки и ноги, и между ними сверху вниз была протянута еще одна цепь, которая заставляла даже маленького ростом Нестора сгибаться.

Второй шаг, третий… Махно пошатнулся. Стражник его поддержал.

– Ничого, научишься, – сказал он. – В цепях кажный человек, як дитё, заново учится ходыть… Только, видать, тоби недолго ходыть осталось. Не горюй.

Четвертый шаг, пятый… Звон железа.

Дверь за Нестором закрылась, и он очутился в той самой камере, где не так давно уже успел побывать. И лица знакомые: Мандолина, Сало…

Все обитатели камеры смотрели на Нестора, на его кандалы. В эту камеру узников в цепях помещали не часто. Мандолина даже присвистнули:

– Тю! Шоб мои очи повылазили! Кнокаю, быстро же ты отлетался… Сало, ослобони топчанок!

Тучный Сало быстро собрал свои пожитки и покинул лежак.

Махно, гремя железом, неуклюже добрался до топчана и обессиленно свалился на него. Мандолина присел рядом.

– Окольцовали, значить, пташечку? Большое уважение! – Он наклонился к уху Нестора: – Ты хоть тумазишь, чего? Похоже, тебе до цього готовлять… – Мандолина сделал выразительный жест, показывающий петлю на шее. – Видать, ты им добре в борщ насцал, раз они до тебя с таким почетом. – Он смотрел на знакомца с укоризной и восхищением. – А мог бы купыть себе волю. Ну, кинул бы им всё «рыжьё», шо в карете махнул… А карет с «рыжьем» багато. Другую бы пошарпав.

Нестор не ответил. Лежал в своих кандалах, глядел в потолок.

Мандолина только вздохнул: никак не получалось у него разговорить Нестора. Потом, желая отвлечь его от тяжких дум, спросил:

– Слышь, я тебе ще не говорил, за шо меня Мандолиной кличут? А от за это…

Он оттопырил губы и, теребя их пальцами, раздувая щеки, издал звуки, удивительно напоминающие игру на мандолине. И даже похоже воспроизвел мелодию знакомой песни «И шумыть, и гуде…».

Камера оживилась:

– Давай ще, Мандолина!

– Оту заграй, про Маньчжурию!

Но успех у публики нисколько не обрадовал «артиста». Мандолина видел, что Махно по-прежнему мрачен. Он прекратил «музыку».

– А Салом його за шо? – Нестор указал на бывшего хозяина лежака.

– Комедь! Три месяца у своей мамзели в погребе ховался. Мамзеля испарилась, а в погребе, вирыш – ни, только одно сало. Ничого больше!.. Жрал, жрал и не выдержав. Пишов, сдався полиции. Не можу, говорит, больше сало жрать, хочь застрельте! Правду говорю, Сало?

– Ну, було!.. – лениво отозвался Сало. – На допроси следователь, зараза, мени шмат сала показав, так я им все-все рассказав. Даже те, чого й не знав. Так сало зненавыдив.

Махно чуть заметно улыбнулся, а потом зашелся сухим, похожим на кашель смехом.

– Ну от! Повеселев! – обрадовался Мандолина. – Главне дело, не нашатырься. Пока на веревкие не сушишься, ще може багато чого в лучшу сторону вывернуться. – И, наклонившись к Нестору, добавил: – Знаеш, кому на роду написано утонуть, того не повесять.

В следственном помещении тюрьмы перед исправником и одесским следователем сидел Петро Шаровский.

– Ну что ж, Петро, – сказал исправник, – дело ты сделал доброе. – Он заглянул в лежащий перед ним список фамилий и имен, испещренный пометками. – Помог… помог царю и отечеству!

Он поднял глаза вверх, как бы желая увидеть портрет императора, но вспомнил, что не в своем кабинете. Вновь обратил взор на Шаровского, который то и дело приглаживал пятерней растрепавшуюся шевелюру: изо всех сил старался понравиться.

– Как говорится, добро за добро. Мы тоже не звери. И вот… решили тебя отпустить. – Петру показалось, что исправник поглядел на него ласково, и даже голос у него стал иной, не казенный. – Только вот эту бумажечку подпиши и иди…

– Шо за бумажечка? – насторожился Шаровский.

– Преступление твое, Петро, большое, но мы его вычеркнем, забудем. А ты в благодарность будешь время от времени кое-что нам сообщать… так, мелочи… о всяких неблагонадежных лицах… о замышляющихся преступлениях. Ты и сам, как я понял, это не одобряешь. Только и всего! – И исправник подсунул под руку Шаровскому бумагу, обмакнул перо, протянул.

– Не! – испуганно отодвинул бумагу Петро. – Не надо! Я лучше в тюрьми буду! Не отпускайте мене! Бо вбьють!

– Ну что ты! Кто узнает! Мы тебя еще немного в тюрьме подержим. Хочешь, в кандалы закуем? А потом… потом выпустим.

– Закуйте! А тилькы лучше пока держить в тюрьми! Бо воны догадаються. Там этот… Антони… То ж прямо дьявол. И Семенюта, и Нестор…

– Да кого тебе теперь там бояться? – вступил в разговор следователь из Одессы Кирилл Игнатьевич. Говорил он тоже ласково, успокаивающе: – Ты же всех их перечислил. Кого уже взяли, остальных со дня на день возьмем.

Но Шаровский в сомнении качал головой:

– То ж Гуляйполе. Узнають! Там вси про всих все знають. Там людыну заризать чи пристрелыть шо собаку ногой ударить!.. Не, лучше держить мене в тюрьми! В одиночний камери! Хочь на одному хлиби з водою…

Он переводил умоляющий взгляд со следователя на исправника. Пытался догадаться, о чем они думают.

Те размышляли. Затем исправник обратился к стражнику:

– Уведи его! Скажи, я велел, чтоб заковали в кандалы и провели по коридорам…

– Слухаюсь!

– Да! Дай ему пару раз по роже, чтоб следы остались!

Шаровский начал догадываться, что замыслили его благодетели.

– Я согласный!.. Я согласный! – радостно приговаривал он. – Превелыке спасыби! – Уже в двери он обернулся и тихо спросил: – А не обманете?

Когда Шаровского увели, исправник и следователь стали рассматривать список.

– Кое-кого надо бы отпустить, – сказал следователь. – Вот этих… и этих… Лепетченки Иван и Александр. Их, пожалуй, тоже…

– Да как же это? – удивился исправник. – Ведь с оружием… доказано… не меньше других бандитствовали…

– В память об отце. Верный престолу был человек. Одна вдова малопомощная осталась.

– Не понимаю! Отец – это отец. А эти байстрюки…

Кирилл Игнатьевич снисходительно усмехнулся. Человек высокообразованный, петербургская штучка, он видел гораздо дальше, чем его коллега, выученик екатеринославской полицейской школы Демьян Захарович.

– Могу пояснить. Общероссийский бунт пошел на спад. И раздражать общество излишними карательными мерами сейчас не следует. Пусть все понемногу гаснет. Один повешенный – это десять мстителей, не исключая родных.

– Но убийцы-то, убийцы! – горячился честный служака. – Антони! Семенюта! И этот… Махно!..

– Зачинщиков, вождей, главарей надобно, безусловно, предать суду. И вот этого еще… – Кирилл Игнатьевич вернулся к списку, – Шмерко Хшиву. Нужно попугать этой казнью еврейские колонии. В уезде треть населения – евреи. Это люди особого склада ума. Если они почувствуют слабость власти, восстание будет почище, чем на Черноморском флоте.

Исправник с уважением посмотрел на следователя, обладающего столь широким, можно сказать, государственным пониманием событий. Но все-таки спросил:

– А судья? Он будет с этим согласен?

– Несомненно. Председатель суда полковник Стробенко – мой сокурсник по военно-юридической академии. Он подчиняется всем указаниям свыше! – Кирилл Игнатьевич встал. – Отправляйте этап в Екатеринослав! И этого… э-э… Шаровского с ними. Отведем от него подозрение.

Окраина Александровска ничем не напоминала город, кроме разве что каменной мостовой, протянувшейся через поросший чертополохом и лопухами пустырь к железнодорожной станции. Вдали коптили небо несколько заводских труб, свидетельствуя о том, что город растет и бурно развивается.

На пустыре стояла хатка, точнее, халупа, покосившаяся и жалкая, с нахлобученной по самые оконца серой соломенной крышей. Похоже, в ней уже давно никто не жил: пустыми окнами она безрадостно смотрела на малолюдную в это рассветное время дорогу, ведущую к вокзалу.

Но – нет, во дворе копошились люди. Их было четверо. И один из них – Семенюта.

– Не видать? – время от времени спрашивал Андрей у затаившегося под стеной хатки хлопца, напряженно вглядывающегося в даль.

– Пока тыхо! – отвечал тот.

Двое парней из числа александровских анархистов, Пивень и Жерех, подвели коней к легкой таратайке.

– Може, отминылы? – предположил Пивень.

– Надежные хлопцы, железнодорожники, сказали, шо пришел приказ подать тюремные вагоны сегодня утром, – пояснил Семенюта.

– Ну, так уже утро!

– Ну, так и жди! – рассердился Семенюта.

Он помог Пивню и Жереху подвести коней к дышлу, справиться с упряжью. На ходу давал указания:

– Как только я подойду до этапа, выезжайте. И правьте прямо на этап! И стреляйте по конвою!.. Побольше шуму, трескотни, страха! Нагло!

Пивень и Жерех, крепкие, тертые парни, кивали. Из-под их распахнутых свиток были видны ребристые рукояти наганов.

– Пока конвоиры поймут, что к чему, кидайте в повозку двух-трех наших. Перво-наперво Нестора, Хшиву…

– Их хочь предупредылы? – спросил Пивень.

– Одного Нестора. Ему доверяю, як себе, – сказал Семенюта.

– Боюсь, ничого не получится. Надо було хорошенько подготовиться. Людей организовать. А шо ж, нас всього четверо…

– Времени не было! – вздохнул Семенюта.

– Тыхо! – попросил стоящий в дозоре хлопец.

– Шо там?

– Ничого не видать. А будто шось дзеленчить.

Тюремный этап, около полусотни человек, брел по каменной мостовой.

– Посторонись! – выкрикивали конвоиры редким прохожим. Конвоиров было не намного меньше, чем арестантов. – Освободи дорогу!

Редкие прохожие жались к бедным окраинным домам. Собаки, поджав хвосты, убегали в подворотни. Звенели кандалы, тяжело шаркали ноги. Утро было холодное. Ветер мел пыль, сор, листву. Заключенные мерзли в легких робах, в холщовых «маруськах» на головах.

И арестанты, и конвоиры с винтовками в руках двигались хоть и медленно, но четко и слаженно, как единый механизм. В первом ряду, закованный в кандалы, плелся Шаровский, где-то дальше – Нестор Махно, в следующем ряду – Хшива.

Заключенные покидали городскую окраину, и звон их кандалов разносился уже над пустырем. Они приближались к одиноко стоящей хатке.

Почти все арестанты смотрели под ноги. Хождение по булыжнику в кандалах – дело не из легких. Только Махно изредка оглядывался по сторонам. Улучив момент, он обернулся к Хшиве:

– Шмерко! Шоб мене чорт взял, десь тут наши хлопци должни объявыться.

Блеснули надеждой глаза Шмерко…

…Семенюта видел приближающийся этап. Все громче звенели кандалы.

Вот арестанты почти поравнялись с хаткой…

Пивень и Жерех открыли ворота. А Семенюта отправился навстречу процессии. Руки – в карманах свитки, картуз сбит набок, свисает завиток чуба. Мастеровой человек, не иначе. Идет на работу. А может, с ночной гулянки домой.

– Посторонись! Посторонись! – завидев приближающегося к этапу прохожего, выкрикнул один из конвоиров.

Но Семенюта, словно не слыша окриков, приближался к колонне. Этот одинокий парубок не вызвал у конвоиров особого беспокойства. Тем более что он чуть посторонился, пошел по пыльной обочине…

И тут случилось то, чего никто не мог предположить. Шедший в передних рядах Шаровский узнал Семенюту. И не поверил своим глазам. Стал приглядываться, невольно замедляя шаг и сбивая с ритма всю колонну.

Осознав, что навстречу идет отчаянный вожак гуляйпольских анархистов, Шаровский в испуге закричал сопровождающему конвой уряднику:

– Пан охвицер! Пан охвицер! Це ж Семенюта! Гуляйпольский бандит Семенюта! Я знаю, вин мене вбье! Стреляйте!..

Андрей выхватил два револьвера, стал палить по конвоирам. Колонна остановилась. Крики. Ругань. Паника. Часть конвойных пыталась сбить заключенных в кучу, другие падали на мостовую, передергивали затворы, открыв беспорядочную стрельбу. Мало кто понимал, в кого надо стрелять, где противник.

Со двора халупки в эту минуту вылетела таратайка с Пивнем и его товарищами. Над их головами засвистели пули. Они поняли, что задуманное дело сорвалось, и, вместо того чтобы мчаться на помощь Семенюте, Пивень развернул коней, и таратайка понеслась по пустырю в сторону станции.

Увидев это, Семенюта, отстреливаясь, стал отступать.

Таратайка остановилась.

– Скорише, Андрей!

Семенюта побежал. Но неожиданно споткнулся, упал. Попытался подняться. Но одна нога перестала ему подчиняться. С усилием он сделал несколько шагов, крикнул:

– Езжайте, хлопци! Гонить! Я задержу!

Пивень еще какие-то мгновения натягивал вожжи, не давал ходу коням, но понял, что Семенюте уже не добежать до них, не успеть. Они ему тоже не помощники. Трое стражников отделились от конвоя, бросились к Семенюте. И тогда Пивень хлестко взмахнул кнутом. Таратайка загромыхала дальше по мостовой, свернула в степь.

Пошатываясь и хромая, оставляя кровавый след, Семенюта скрылся во дворе. Стражники бежали за ним следом.

Волоча ногу, Андрей бросился в халупу, закрыл за собой дверь. Возник в оконном проеме с двумя револьверами в руках. Выстрелами остановил конвоиров. Они залегли…

…Воспользовавшись сумятицей, Нестор протиснулся к Шаровскому, набросил на него цепь от ручных кандалов, попытался придушить.

– Пан охвицер, помо… – захрипел Шаровский.

Нестор никак не мог совладать со здоровенным парубком.

– Поможить! – извернувшись, заорал Петро. – Помо…

Нестор, Шмерко и другие арестанты сбили Шаровского с ног, и тот упал на мостовую. Его пытались бить ногами, молотить кандалами, но это не очень получалось: мешали друг другу, да и тяжелое железо сковывало движения.

Конвоиры ворвались в эту сутолоку, сбивая с ног ударами прикладов тех, кто пробовал вершить самосуд.

…К халупе тем временем подбежали еще с полдюжины конвоиров во главе с урядником.

– Заходи со всех сторон! – командовал урядник. – Не дайте ему уйти!..

Конвоиры, пригибаясь, испуганные и ожесточенные близостью смерти, потрюхали за халупку, на ее зады. Рассыпались по двору. Стреляли из винтовок. Семенюта отвечал им из окна сухими револьверными щелчками.

– Ой, мамо! – Молоденький конвойный схватился за плечо.

Урядник повернулся к сивоусому могучему конвойному:

– Климентий! Зачем нам людей калечить? Пидпалюй!

– Слухаюсь! – степенно ответил конвойный.

Он сгреб вокруг немного соломы, свернул ее в пучок. Перебежал под стену хатки. Чиркнув кресалом, обернул затлевший трут соломой, стал раздувать. Дым становится все гуще, появились язычки пламени. Прижимаясь к стене облупленной хатки, сунул горящий факел под стреху.

Пока конвоиры, передергивая затворы, вели пальбу по мазанке, выбивая из нее куски глины, огонь неторопливо пополз по соломенной крыше.

– Выкуривай его! Живьем! Живьем надо взять!.. – доносилось до этапа.

Ощупывая окровавленную голову, Махно смотрел на пылающую хату и на конвойных во дворе. Они, почти не целясь, стреляли в огонь.

Оттуда, со стороны пылающей хатки, им отвечали все более редкие выстрелы.

Новый удар прикладом по спине заставил Нестора подняться.

Арестантов сбили в плотную кучу. Теперь их окружали не только конвоиры, но и подоспевшие из города казаки с обнаженными шашками. Лошадей тревожил огонь, они ржали и испуганно прядали ушами.

– Пошли, пошли! Нечего рот разевать! – кричал старший конвоир.

Последнее, что увидел Нестор: на порог горящей хатки вышел Андрей в испачканной копотью нижней рубахе. Один рукав ее был оторван, нога перетянута окровавленной тряпицей. Огонь над хаткой превратился уже в вертикальный, могучий столб пламени.

Выстрелы смолкали.

Всклокоченная голова Андрея была вровень с соломенной стрехой, которая осыпалась искрами и пеплом. Обжигающего жара и боли, похоже, хлопец не чувствовал.

– Сдавайся, Семенюта!

– Ага! Дозвольте трошки подумать! – скривился в улыбке гуляйпольский анархист.

Он смотрел вдаль: где-то там, едва ли не на самом горизонте, торопливо бежала по степи пароконная таратайка. Перевел взгляд на построенный этап. Увидел Нестора, глаза их встретились.

Семенюта торопливо поднес ствол револьвера к виску.

– Андрей! – Нестор рванулся из колонны, но конвоиры тут же повалили его на землю. – Андрюха! Не на-а…

Над пустырем прогремел последний выстрел.

– Гады! – закричал Нестор. – Гады!

Нестора избивали прикладами.

– Пристрели его, Грицько! – приказал конвойному урядник, вернувшийся к арестантам.

Щелкнул затвор. Нестор увидел темный зрачок ствола. Но глаза не закрывал, в них пылала ненависть.

– Отставить. Много чести. До петли довезем. Пускай своим языком подавится.

Обрушилась сгоревшая крыша, пламя взмыло к небу.

Арестанты, окруженные конвоирами, вновь двинулись к станции. Звенели кандалы. Клочья пепла кружили над этапом, оседали на камни мостовой.