В тюремной больнице было всего несколько больных. Они столпились у окна, за которым виднелся высокий каменный забор с вмурованными поверху проржавевшими шипами, а за забором – верхушки деревьев с клейкими еще листочками. В небе плыли облака, перекликались летящие неровным клином большие белые птицы.

– Гуси возвертаются. Чи лебеди. К доброй погоде.

Весна…

Нестор не участвовал в этой беседе, скрывавшей в себе нечеловеческую тоску и тягу к воле. Он осунулся, сильно похудел и был похож на мальчишку-недоростка. Ссутулившись, сидел на кровати и тупо смотрел в пол.

А в коридоре перед крашеной дверью стоял тюремный доктор, преграждая путь синештанному ротмистру и двум сопровождавшим его стражникам с ружьями.

– Эт-то невозможно! – разводил он руками. – Это совершенно невозможно. Он только поднялся с постели. Очень ослаб. Явное осложнение на легкие… Еще хотя бы недельки две… понаблюдать!..

– Да уж чего-чего, а наблюдать за ним будут, – мрачно пошутил ротмистр. – Поймите, Яков Назарыч, у меня предписание… вот… отправить Махно для отбывания каторги в Москву, в Бутырский замок. Причем в кандалах.

– Какие кандалы! О чем вы? Он еще на ногах с трудом держится… Голубчик, нельзя же так. Надо еще подождать.

– Не могу-с! У меня предписание. И, что самое главное, собрана партия, заказан вагон. Или прикажете его отдельно потом, первым классом?.. Э, Яков Назарыч, оглянитесь вокруг: Россия в огне, хуже пугачевщины… Вот когда все успокоится, уладится… тогда наши присяжные поверенные будут опять жалобить суды! А пока не могу-с! Предписание… Позвольте!

И ротмистр властной рукой отстранил доктора.

Бежал по России поезд с арестантским вагоном. Дремали на площадках солдаты с винтовками.

Зарешеченные отсеки – словно клетки. Сбоку узкий коридор.

В клетках двухъярусные нары. В самом углу вагона, на нижних нарах, прикорнул Нестор. Слева и справа от него не смолкал тихий гомон. Махно был безучастен, не мигая следил за тенями на потолке. Перевел взгляд на окошко. Там, за оконным стеклом, иногда мелькали верхушки деревьев, плыли облака, птицы словно гнались за поездом и никак не могли его догнать.

И вдруг в другом конце вагона Махно услышал знакомую мелодию. Так тренькать губами умел только один человек.

– Мандолина! – позвал Нестор негромко. – Мандолина!

Задремавший надзиратель, звякнув на поясе связкой ключей, распрямился, вслушался: кто там нарушает порядок?

Смуглолицый, верткий Мандолина прервал «игру», которой потешал товарищей. Подозвал надзирателя, попросил:

– Пропусти, Артемыч, до того, шо кличет. – И мятая рублевка перешла из рук в руки.

Артемыч сделал строгое лицо:

– Запрещено. Дуже опасный преступник. – Приняв еще рубль, подобрел: – Ладно, йди!.. Квелый он, никуды не сбежит!

Отомкнул клетку Мандолины и проводил его в дальний отсек. Мандолина присел на нары возле чуть повеселевшего Нестора.

– А мне говорили, шо ты помер, – удивленно сказал Мандолина. – И вроде даже як из твоих кисток шкилет сделали. Для наукы.

– Помирав… А счас уже роздумав.

– И правильно. Дело не спешне. – Мандолина наклонился к уху Нестора: – Слышь, не надо було тебе те гроши ховать. За гроши уже давно б на воле був. И вообще… Ну да ладно! Я для тебя все сделаю… выручу. Ты только скажи, де гроши сховав? Не скаредничай! Поделися с другом. Мы ж с тобой вже давно в одной упряжке.

– Нема у мене нияких грошей, Мандолина. Нема!

– Брешеш! – Уголовник вглядывался в лицо Нестора, постепенно понимая, что тот не врет. – А куды ж подевав? В карете, говорять, тысяч двадцать пять було.

– Почти сорок.

– И шо, ты вси их?.. – даже задохнулся от удивления Мандолина. – Вси на политику кынув?

Махно не ответил. Он не хотел продолжать разговор о деньгах. Его молчание было красноречивей слов.

– От бес! – с досадой хлопнул себя по колену Мандолина. – Бог человеку счастье в рукы кынув, а он его по витру пустил. Шо з людьми деетсяся! И шо це за зараза така – политика? – Он смотрел на Нестора и с укором, и с восторгом. – Ну, от взялы б тебе и повисыли! И шо, ты за политику дав бы себе удавить?

Махно по-прежнему молчал.

– Ладно, – вздохнул Мандолина. – Все равно я тебе не брошу. Ты ж для меня теперь уже все равно як родня… Нас в Бутырку везут. А там знаеш шо? Там можно в карцере за месяц сгнить, як селедка. А можно годами жить припеваючи.

– Жить? На вечний каторге? – невесело усмехнулся Махно.

– «Вечна каторга» – то все разговоры. Ля-ля! – Мандолина тут же изобразил на губах звучание этих слов-балачек. – А може, мы в Бутырке и не задержимся? Може, нас в Сибирь зашмаляют. Оттудова сто дорог додому… Свет не без воли, казак не без доли…

И он вновь стал что-то наигрывать на губах, вызвав смех арестантов. Один из них соскочил с нар и начал выделывать коленца на дощатом грязном полу.

Впереди была неизвестная, чужая и холодная Москва, а за решетчатым окном все еще проплывали нахохленные, под серой соломой, хатки, колодцы-журавли…

Украина.

– Принимайте! – Надзиратель ввел Нестора в большую камеру. – Вот твоя постеля, вот миска, кружка, ложка…

Громыхнув дверью и засовом, надзиратель ушел, а Махно добрался до кровати, накрытой серым, но вполне чистым суконным одеялом. Уселся, осмотрелся кругом. Пощупал подушку: сверху наволочка, под одеялом простыни. Ватный матрас. Чудеса!

После дороги его покачивало, голова кружилась, в затылок вонзалась тупая игла, как только он поднимал взгляд. Но он все же откинул голову, посмотрел на сокамерников. Сколько их? Ага, четверо. Совсем немного. И какие-то чудные. Немолодые уже. Двум за тридцать или около того. А вот тому, с длинными, припудренными перхотью волосами, свисающими на какие-то кривые плечи, должно быть, под сорок. Совсем старик. Хорошо не разглядишь. В камере темно, хоть еще совсем не вечер. Через узкое окошко, похожее на крепостную бойницу, сюда проникает не так уж много света.

И все же Нестор продолжал изучать своих новых сокамерников. Они были не в тюремных полосатых робах, в какие одевали заключенных в екатеринославской тюрьме, а в пиджачках, довольно аккуратных, синих и темно-серых. Незамусоленные рубашки, брюки, пусть и помятые, но городские, обуженные, с ширинками на пуговицах. Кожаные пояса в петельках, на поясах поблескивали пряжки. Лишь у одного брюки поддерживали подтяжки – вещь вообще невиданная.

Ведь в тюрьмах обычно как? Штаны выдавали «на вырост», с просторной мотней, вместо пояса тонкую веревку – с расчетом, чтоб не выдержала тела заключенного, порвалась, если он задумает недоброе. Но если затянется по случайности узел – запоешь, когда нужда припечет. Благо веревку хоть разорвать можно. Дома, в Гуляйполе, тоже штаны носили, правда, перепоясывались кожаными очкурами. Такой не разорвешь. Бывало, братья подшучивали над Нестором. Вроде как нечаянно затянут изо всей силы узел на его очкуре и ждут, когда Нестор задергается. Хохочут, потешаются…

А эти, что здесь в камере, – прямо господа, а не арестанты. Может, они здесь для выпытывания секретов? Лучше уж он будет молчать.

Махно лег на одеяло, закрыл глаза, ощущая на себе взгляды любопытствующих господ. Койка даже не скрипнула: железная, не то что тюремные нары. В екатеринославской одиночке тоже, правда, была железная койка, но вся ржавая, погнутая, крепко вделанная в каменный пол.

Вспыхнул яркий свет, ударил даже сквозь закрытые веки. Электрическая лампочка висела под высоким потолком! Теперь Нестор мог лучше разглядеть – искоса, украдкой – всю камеру, ее обитателей. Но прежде всего его поразили книги. Он не ожидал увидеть в тюрьме такое множество книг. Они лежали на тумбочках, на кроватях, даже на полу. И – самое удивительное – на одной из тумбочек высилась стопка чистой бумаги, рядом стояла чернильница с пером.

Книги. Бумага. Электричество. Лица этих грамотных господ, похожих на учителей. Куда он попал? Уж не сон ли это?

– Вы кто? – спросил Зяма Сольский, полный, немного одутловатый, со смешливыми глазами. Его «еврейскую национальность» Махно определил безошибочно, как, впрочем, и принадлежность к тому же племени сорокалетнего, с крючковатым носом и длинными, до плеч, волосами.

Нестор промолчал. Зяма продолжал рассматривать новичка, словно диковинную залетевшую в оконце птицу. Зяма был здесь самым молодым, лучше всех, почти по моде одетым. Единственный сынок в семье банкира. Заблудший, правда, сынок. Анархист-кропоткинец, а также студент, лишь недавно, между отсидками, пробившийся на кафедру словесности, где проявил недюжинные познания в области русской филологии.

Увы, во время революции в Москве он был арестован как подстрекатель к баррикадной борьбе и закупщик оружия. Срок ему дали немалый: двенадцать лет каторжной тюрьмы. Впрочем, Зяма не очень унывал, библиотека в Бутырке была отменная, почти как Румянцевская, и книги здесь попадались такие, каких на воле по цензурным соображениям не издавали. Или опасались держать в общественных библиотеках. Здесь же, в Бутырке, полагали, что арестантов уже ничем не испортишь, а может, сюда свозили всю конфискованную у революционеров литературу и, по начальственному недомыслию, выдавали арестантам. Тем более что читать здесь было кому. Тот же Зяма изучил все, что было где-либо напечатано по анархизму, и был отличным спорщиком, как, впрочем, и все остальные в камере. Но Зяма в особенности. Он мог опровергнуть любой постулат и даже аксиому, тут же вновь собрать их из рассыпавшихся кирпичиков логики и вступить, таким образом, в спор с самим собой. Аристотель так бы не сумел.

Они ждали ответа. Зяма. Его сокамерник Аршинов, он же Марин, смуглый, чернявый, длиннолицый, с пронзительным взглядом, анархист из самоучек. Самый старший из бутырских анархистов Исаак Шомпер, полиглот и ходячая энциклопедия, неряшливый, с прядями редких падающих на плечи, уже тронутых ранней сединой волос. И высокий, нескладный Степан Трунов, социал-демократ, постоянно спорящий с анархистами и брошенный в эту камеру то ли по коварному замыслу начальства, то ли по игре случая в качестве детонатора для бурных, едва не доходящих до драки дискуссий.

Все они, будучи политическими каторжанами и интеллигентами, «господами», пользовались значительными тюремными привилегиями, которые стали особенно ощутимы после царского Манифеста 17 октября, провозгласившего создание Думы и целый ряд невиданных для России свобод. В какой-то мере арестанты этой камеры чувствовали себя хозяевами Бутырки. Махно они приняли за простого уголовника и расценили его появление как грубое нарушение своих прав. Но прежде чем выразить решительный протест начальству, они хотели получить разъяснения от новичка.

Махно сел на кровати, поправил одеяло, как бы размышляя. Поглядел на белую рубашку Сольского, на его подтяжки, на клетчатые, сохранявшие «стрелку» брюки, на поношенные, но все еще поблескивавшие хромом штиблеты. Да, ничего себе каторжники! Подавляя чувство классовой неприязни, понимая, что хочешь не хочешь, а надо поступать как положено – знакомиться, Махно поднял глаза и еще раз оглядел своих сокамерников.

Старожилы не могли не оценить этот дерзкий, самоуверенный взгляд глубоко упрятанных под надбровные дуги темных глаз. Взгляд не соответствовал ни юным годам, ни малому, полудетскому росту новичка. Так смотрят бывалые, ожесточившиеся политкаторжане, отказавшиеся от семьи, от любви, от всех радостей жизни и живущие лишь одним – мечтой об уничтожении тех, кого считают врагами. Так смотрят матерые убийцы, признанные уголовники.

– Так все же, кто вы? – повторил свой вопрос Зяма, уже не надеясь, впрочем, на ответ.

– Людына! – ответил наконец Махно.

Новые знакомые заулыбались.

– Хохол? Извините, конечно!

– З Катеринославщины.

– Ясненько, ясненько. – Сольский подсел на кровать к Махно. – Я, собственно, не об этом. Здесь, в камере, видите ли, все… как бы это… политические. А вы, как мне кажется, по уголовному? Угадал?

Нестор не отвечал. Он исподлобья рассматривал сокамерников, но больше – лежащие повсюду книги.

– Я к тому, что вам, наверное, было бы лучше со своими… как бы это… единомышленниками… э-э… братьями по разуму? Общие интересы… карты, марафет…

Нестор решил, что над ним потешаются. Он, «залетная пташка», и в самом деле нахохлился, как готовый к обороне птенец хищной птицы, выпавший из гнезда. Обернулся к Сольскому, обжег его взглядом:

– Я – политический!.. Анархист!..

– Анархист?.. Ясненько, ясненько.

Сокамерники едва сдерживались, чтобы не рассмеяться, но все же были несколько озадачены самоуверенностью новичка. От него исходила какая-то непонятная даже для них, бывалых людей, неукротимая сила.

– Ну и какого же направления в анархизме вы придерживаетесь? – продолжал спрашивать Сольский.

– Не выбрал ще, – ответил Махно серьезно. – Думаю.

– Совсем как вы, Исак Матвеевич, – обратился Сольский к близорукому, сутулому и длинноволосому Шомперу. Шомпер тоже был вечный спорщик и носил здесь кличку Спиноза.

Нестор решил, что не следует начинать жизнь в камере с размолвки. Все же эти люди не могут быть врагами, иначе не находились бы в Бутырке. Да и не похожи они на «подсадных уток», о которых много рассказывал его первый тюремный учитель Мандолина.

– А кныжкы вам шо, позволылы с собою взять? – уже миролюбиво спросил он, указывая взглядом на стопки литературы.

– Здесь, в тюрьме, хорошая библиотека, – ответил Петр Аршинов. – Можете и вы брать, что захотите. Вы-то грамотны?

– Не сыльно.

– Но книги читали? Много? – перехватил «допрос» Сольский.

– Читав, – уклонился от подробного ответа Нестор.

– Какие же?

– Та разни.

– Ну и какие произвели на вас наибольшее впечатление? – наступал Зяма.

– Какие, какие!.. – нахмурился Нестор. – Манихвест Омельяна Пугачева. Тоненька така кныжечка. Но дуже пользительна.

Он почувствовал, что произвел на сокамерников благоприятное впечатление.

– Ну а еще? – не отставал Сольский.

– Ще?.. Ну, «Про запорозького атамана Грицька Нечая»… и цю… «Волшебне превращение купця Пузанчикова в пуделя»…

Тут уж ученые анархисты не выдержали и разразились хохотом. Нестор ждал, когда стихнет веселье, но скоро и сам начал смеяться. Поначалу скрипуче, нехотя, как бы неумело. Он и в самом деле давно не смеялся. Не до того было.

Сокамерники Нестора, люди деликатные, решили дать новичку возможность отдохнуть. Да и вообще, в тюрьме не было принято расспрашивать вновь прибывших о прошлом. Придет время – сам расскажет то, что считает нужным. Каждый углубился в чтение.

Тишина в камере с ее саженными, сто пятьдесят лет назад возведенными кирпичными стенами, была такая глухая, что Махно слышал шелест страниц. Он не выдержал первым:

– Шо, и по анархизму тут есть кныжкы?

– Разумеется. Начиная с античных авторов, – охотно отвлекся от чтения Аршинов. Ему хотелось поддержать Махно: сам когда-то пришел в политику из простых слесарей. – Для вас тут тоже кое-что найдется. Для начала, конечно, вам надо подобрать что-нибудь попроще.

– А вы шо ж, взаправдишни анархисты? – Нестор переводил взгляд с одного на другого: настало время и для его вопросов.

– Можно и так сказать, – ответил Аршинов.

– Ага. Значить, все за волю? Супротив царя?

– Ну, это уж само собой. В Бутырке других политических не держат, – сказал Сольский.

– А ворогов убывалы?

Ответом ему было молчание.

– Ну, за волю, за свободу боролысь? – не унимался Нестор. – А хоть муху убылы?

Теперь, кажется, сокамерники наконец поняли, почему этот истощенный, угрюмый новорос оказался в Бутырке – тюрьме для каторжан.

Не дождавшись ответа, Махно улегся на постель, равнодушно затих.

Аршинов уселся рядом с ним, негромко сказал:

– Я сам тоже с Новороссии. С Нижнеднепровска.

Нестор приподнялся на локте:

– То ж от Гуляйполя близко. А так по вас не скажеш. Говорка друга.

– Ну, я за границей долго жил.

– И в Вене довелось бувать? – поинтересовался Махно.

Аршинов даже хмыкнул: отчего это у неграмотного парнишки интерес к Вене?

– Ну, не только в Вене. И в Париже, и в Берлине, и в Лейпциге.

– Аж не вирыться… А скажить, случаем не встречалы вы там, в Вене, Вольдемара Антони?

– А кто это?

– Тоже анархист. Вин довго у нас в Гуляйполи жил. Я од нього всю цю анархистську науку превзойшов. Знаете, вин так прямо и говорыв: волю и свободу добудем через море крови.

– Это, конечно, иносказательно, – задумчиво проговорил Аршинов. – Но не без насилия, тут он прав, ваш наставник… как его?

– Антони! Вольдемар Антони.

– Ну что ж! Давайте знакомиться, – смуглолицый сокамерник протянул руку: – Петр Андреевич Аршинов.

– Нестор Махно, – представился подросток и поправился: – Нестор Иванович.

Поздно вечером лампочка под высоким потолком погасла.

Укрывшись серым казенным одеялом, Махно не спал. Вслушивался в голоса, гулом которых была наполнена камера. Казалось, что здесь не пятеро человек, а по меньшей мере взбудораженная толпа.

Извечные споры к ночи разгорелись, как будто получили новую силу от двух свечей, которые заключенные зажгли на столе.

– Вот вы все: «Америка, Америка!» А что она для нас, эта Америка? Россия – самобытная страна, со своим укладом, своим норовом! – говорил Шомпер.

– Америка – это пример торжества некоторых свобод. Конечно, классовая пропасть дикая. Но в основе, в Декларации прав… Даже Маркс… – возражал медлительный социал-демократ Степан Трунов, изможденный бесконечными отсидками.

Нестор, приподняв голову, вслушивался и вглядывался в лица спорщиков.

– Что вам этот филистер Маркс! Читайте Бакунина! – брызжа слюной, перебивал собеседника Шомпер. – Михаил Александрович еще когда писал: «Мы питаем отвращение к монархии, но в то же время убеждены, что большая республика с войсками и бюрократическим централизмом будет заниматься завоеваниями и притеснениями… и не обеспечит счастье и свободу своим гражданам». Вам не кажется, что эти слова относятся и к Америке? Даже в первую очередь к Америке?

– Это уж безусловно! – подал голос с другого конца камеры Сольский. – Начали хорошо, с провозглашения свобод. А дальше? Война с Испанией и Мексикой… Куба, Филлипины и так далее! Присвоение огромных чужих земель! Уничтожение индейцев!..

– Вы мене извинить, если шо не так скажу, бо люды вы, я бачу, учени, – не выдержал и вклинился в разговор Нестор. – Это шо ж получается? Де власть, там счастья буть не может? Чи я шо-то не так понимаю?

На мгновение все смолкли, словно удивляясь голосу нового узника камеры.

– А як же без власти взять власть? – продолжал размышлять Нестор. – От, скажем, анархизм не прызнае власть. Значить шо? Сничтожать всяку власть, чи як?.. В курятнику и то кочет нужен. А тут – революция. Смена старого устройства. А опосля революции шо? Яке нове устройство? Хто буде правыть державой?

– Вот! Вот товарищ поднял коренной вопрос: что есть анархическая республика? – оживился Степан Трунов. – А то все твердите: анархическая республика без власти! А между тем государство – любое государство – это четкая структура власти… выборной, да, но – власти. Президент или премьер… как хотите называйте. Стало быть, и республика, а она тоже суть государство, не может быть безвластной! Или как?.. Объясните это мне… и вот товарищу.

– Вопросик-то у юноши не такой простой, – промолвил Сольский. – И, как мне кажется, теоретиками не решенный! Как ломать старую машину, не употребляя методов принуждения, иначе говоря, власть… А, Петр Андреевич? – обратился он к Аршинову. – У вас не только теоретические знания, но и боевой стаж!..

Все посмотрели на Аршинова. Он задумался.

– Ну, в принципе, этот «вопросик» как раз давно решен. Еще Бакуниным и Кропоткиным. Вождь у нас – не человек власти, а человек авторитета. Он не насилует волю, а зовет к цели…

– Це шо ж, як у запорожцев выборный атаман? Батько? – сощурил глаз Махно.

– В известном смысле… Запорожцы дали пример некоторой вольности, прообраз анархизма на этапе дикости.

– Ну, насчет того, хто там був дыкый, ще можно и поспорить! – осмелился возразить новичок. – Про вождя вроде понятно: батько! – заключил Нестор. – Ну, а як з ксплуататорамы? Ну, там з панамы, буржуямы, охвицерами? З нымы тоже авторитетом та ласковым словом?

– Ну нет, ну нет! – рьяно вмешался Шомпер, размахивая руками. – Анархизм вовсе не отрицает насилия! Тут без сентиментальности! Слом старой государственной машины требует жестокости!

– От тоби на! – удивился Махно. – То без сылы, то з насылием…

– А вы против? – налетел на Нестора тот же Шомпер.

– Я? З чого вы взялы? У нас в Гуляйполе супротив насылия тилькы пугало.

– Кто-кто?

– Пугало! – усмехнулся Махно. – Ну, чучело по-вашому. Шо в огороди. Стоить соби, не шевелыться.

Все рассмеялись.

В дверь постучали, открылась «кормушка».

– Господа, расшумелись! – предупредил надзиратель. – Ну правда, даже неловко за вас! Уголовники, и те давно уже спят или тихонько в картишки, а вы… Господа!

– Хорошо, хорошо, Михалыч! – успокоил надзирателя Аршинов и обернулся к Сольскому: – Зяма! Позолоти Михалычу ручку!

Зяма, подойдя к «кормушке», протянул две рублевые бумажки. Огромная лапа поглотила дар.

– Премного благодарен. Но все же потише, господа!..

– Все, все, Михалыч! Спим!..

– И свечки… Не положено по правилам.

Еще одна бумажка исчезла в лапе надзирателя. Аршинов задул одну свечу.

«Кормушка» захлопнулась.

– И не забывайте, господа! – прозвучал в полумраке голос Шомпера. – Анархия – дело живое. Стоит только начать, и творчество масс подскажет многое!

Спор продолжался, теперь уже яростным свистящим шепотом.

– Простите, господа! – это Трунов. – Ну а армия? Или вы полагаете, у вашего вольного сообщества не будет врагов? А ведь армия строится на безусловной власти командира, на принудительном призыве…

Махно сделал вид, что спит. Все, что он услышал, требовало размышления. Глаза его были закрыты, но он ловил каждое слово.

– Простейший вопрос! – воскликнул Шомпер. – Армия будет состоять исключительно из добровольцев, из вооруженного народа, а командиры будут выборными, и их приказ – не принуждение, а общая воля…

– Добровольцы? – спросил Трунов. – Да многие ли пойдут добровольно под пули? Не приукрашиваете ли вы слабую человеческую натуру?

– Вы не представляете, какой станет эта натура при отсутствии эксплуатации и денег, в условиях радости труда и свободы!

Махно откашлялся, и все, словно вспомнив о новичке, повернулись к нему. Они забыли, что там, на кровати, не груда серого сукна, а живой и внимающий им человек.

– Насчет добровольцив, – хрипло и негромко, но так, чтобы все услышали, произнес Нестор. – У нас в Гуляйполи добровольных анархистив – море! Сколько отчаянных хлопцив! Цела армия! И яки хлопци! Андрей Семенюта в огне сгорел. А як стриляв в ворогив!.. А на выселыцю як йшлы? Весело, смиючись, як в сад за яблукамы… Такие хлопци! – вздохнул он.

Наступило молчание. Голос живой, яростной, кровавой жизни ворвался в теоретический спор и оказался сильнее профессорской логики.

– Вот! Вот! – торжествуя, сказал Шомпер. – Вы видите, армия анархистов-добровольцев уже родилась, уже живет… Вот вам голос народа!

Нестор улыбнулся. Ему нравилось думать об анархическом будущем. Ему нравилось, что он не одинок в своих мечтах. И наивный, почти детский восторг анархистов перед завтрашним днем, который в один миг изменит людей, вовсе не казался ему фантазией.