Лаптев с запозданием отключил общий рубильник участка, и все затихло. В. жуткой тишине на краю зловонной ямы Динозавр поднял голову и с удивлением пробасил:

— Коля! Кайда барасын бе-е-е?

Вечером варили баранину. Он с поцарапанным лицом косился на казан.

— Не могли сказать, да?

— Ты чем слушал? — нахально напирал Шульц. — Я еще утром при тебе рассказывал, как мы с Интеллигентом вытаскивали барана из солончака.

— Откуда мог знать, что у вас хватит ума спрятать его в рассечке?

Скреперную лебедку включаю, слышу: «Коля!». Ты бы от такого тоже, наверно, штаны оставил?

— Ладно, не ной, все обошлось, кости целы! Тебе, как герою дня, дадим голову разбирать.

— Динозавр теперь на всю жизнь калека: как барана увидит, так понос!

А-га-га-га!

— Век бы их не ел, — пробурчал проходчик, но миску с вареной бараньей головой принял. Внимательно рассматривая добродушный оскал черепа, задумался, не замечая, что все притихли и смотрят на него.

Шульц из-за спин, сложив ладони рупором, завыл загробным голосом:

— Коля-я!

Динозавру вдруг показалось, что в мутных вареных глазах вспыхнули лукавые огоньки, а белые губы дрогнули в насмешке.

* * *

Паша вошел в тамбур вагончика, пинком отправил под калорифер грязный сапог, валявшийся на пути, толкнул дверь в бытовку. Игорь лежал на лавке, курил и сплевывал в угол, под горячую еще электроплитку с чайником. С потолка черной тучей сорвались жирные мухи. Паша ополоснул кружку чаем, налил.

— Куришь? Раньше не замечал, — спросил проходчика.

— Покуривал, — угрюмо пробубнил Игорь. — Пыль комом стоит в горле, с сигаретой легче откашливается.

— Где остальные?

— Эстакаду делают… А я бурить. Минут пятнадцать вентилятор пусть еще поработает. Газа много.

Паша с кружкой, распугивая мух, по-хозяйски прошелся взад-вперед: от стола к двери, открыл холодильник. В лицо пахнуло сыростью и плесенью. В холодильнике валялись позеленевшие сухари, какая-то бумага, стыла кастрюля с водой. Дверка морозильника уже не закрывалась: один шарнир был выдран.

— Э-э-х! — закрыл заляпанную грязью дверцу. — Стараешься для вас…

Еле выбил весной, совсем новый. Этого мне не понять, — он сел на лавку напротив Игоря. — Ведь все ваше, почему относитесь, как к чужому?

— Фактор временности, — не отрывая глаз от невидимой точки, ответил Игорь.

— При чем тут?.. — поморщился Паша. — Элементарная человечность, воспитание…

— Грош цена твоему воспитанию, — все так же монотонно, как сквозь дремоту, проговорил проходчик. — Хоть сотню воспитателей найми — пусть доказывают, что это и чье это… Я-то знаю! Каждую минуту может подойти машина, и холодильник заберут. — Игорь скользнул рассеянным взглядом по Пашиному лицу: — У Отана Берибаевича холодильник сломается, он прикажет и заберут… Кто может гарантировать, что на следующий сезон нам этот же достанется?.. — Проходчик сел, щелчком загнал окурок в урну, потянулся и начал одеваться.

Натягивая сапоги, хохотнул:

— К тому же, уход за холодильником нужен, значит, время. А до конца сезона проработает. Создай условия, чтобы плохие и хорошие, воспитанные и не очень твой холодильник в чистоте содержали, и не будет проблем.

— Болтун, как все гуманитарии! — буркнул Павел.

Проходчик натянул гремящую от сухости забахромившуюся по швам робу, проверил лампу, подвязал аккумулятор на пояс и вышел. Умолк шум вентилятора, только слышно было, как стучит топор на эстакаде да время от времени повизгивает пила. Потом четыре раза подряд рявкнул сигнал. Через некоторое время затарахтел компрессор.

«Неужели все это нужно мне одному?» — думал Паша, вспоминая равнодушный, мутный взгляд Игоря.

Он бурил долго. Паша успел обежать несколько буровых, но, так и не нашел насос, в отчаянии заглянул на свалку. Побродив среди ржавеющих механизмов, отыскал, что надо. Сходил в реммастерскую, взял несколько гаечных ключей: ведь по какой-то причине выбросили этот насос?! Разобрал.

Почти все было в порядке, лишь заржавели клапана.

Когда Паша вернулся на участок, Игорь сбрасывал мокрую робу в коричневых пятнах шлама. Шульц, в опилках, вылез из кэша, хотя взрывчатку начальник участка выписывал на него. Первым Пашиным порывом было спросить, почему взрывные работы делал Игорь, ведь у него нет допуска? За такое нарушение в лучшем случае лишают удостоверения взрывника. И тут глухо сработал под землей первый взорвавшийся шпур.

«Как ни пресекай нарушения, — думал Паша, — они все равно будут, потому что существуют условия. Шульц по пятому разряду получает не на много больше Игоря с четвертым, а у них общий котел. Разумеется, он не видит смысла лезть в обуренный другим проходчиком забой, заряжать его, если лазание по лестницам отнимает больше времени и сил, чем сама зарядка. Никчемная работа ради параграфа инструкции противоречит здравому смыслу. А здравый смысл — это уже условие».

— Ты не сильно рискуешь, Интеллигент! А подловят Шульца — дорого ему обойдется твоя учеба на взрывника! — пригрозил проходчику.

— Понимаю! — согласился Игорь. — С нами по-другому нельзя! Больше не буду, только не наказывай Шульца. Я его упросил.

В раздевалке остро пахло портянками, пересохшей пропотевшей одеждой. Игорь сидел, безвольно согнув спину, не спешил раздеваться.

Мимо протиснулся Лаптев, посмотрел, сколько воды в банных бочках, опять вышел, закричал Шульцу, чтобы тот открыл кран на цистерне.

— Помнишь, говорил, если назрели какие реформы, их решат без нас, — мягче заговорил Паша, подсев к Игорю. Тот равнодушно пожал плечами и стал стягивать с себя грязную резину. — В какую сторону — вот, в чем вопрос!

Бурильщики говорят, еще в прошлом году столовая поселка считалась лучшей в управлении. Когда-то и сам Отан Берибаевич стоял в очереди.

Условно, конечно, — рабочие хоть со злыми шутками, но пропускали его вперед, если спешил, а спешил он всегда. Повара, зная, что у начальника больной желудок, оставляли для него что получше. Потом он перестал ходить в столовую: повара носили ему обед в комнату. В этом году он занял несколько комнат, отделал их импортными обоями, кафелем.

И сейчас в столовой у него отдельный стол, за который никто не сядет.

Здесь его обслужат, как в ресторане. И готовят ему отдельно, и посуда у него отдельная, и банщик никого не пустит в баню, пока не попарится шеф.

Главный геолог пишет ему диссертацию, повара сплошь воры. Часто в столовой одни рыбные консервы. А у заместителя по хозяйственной части — изгнанного из органов милиции — физиономия сытая и угодливая.

— А в НИИ было по-другому? — устало спросил Игорь.

— По крайней мере, не так откровенно.

— Катимся куда-то. Все это видят и ничего не могут сделать. Нам-то что? Нам даже хорошо! Еду привозят на место. Перебирайся на шурфы…

Хотя, нет, не надо! — скривился и бросил на Павла плутоватый взгляд. — И не говори нашим, что я тебе советовал.

* * *

Сгладились суровые морщины пустыни. Осень. То на холодном ветру приходится бежать из бытовки к шурфу в прорезиненной робе, то так пригреет, что все живое опять лезет в благодатную тень. По ночам уже реже выскакивали на свет прожектора фаланги. Схватят цепкими лапками мельтешащую бабочку и исчезнут. Чище становится синева неба, отчетливей видна цепь гор на горизонте.

По-прежнему спит пустыня, но сон ее стал спокойней. У нее нет осени с мягкой печалью красок, только сон: то знойный, то студеный или тревожный. И меняется она под небом, как лицо спящего человека. Так века и тысячелетия, если бы не одна вспышка: долгожданная и всегда неожиданная, как рухнувший свод выработки, как капсюль, взорвавшийся под коронкой бура, как сама неожиданность. Весна!

Но весна не скоро. Э-э-х! Только в следующем году!

* * *

Они встретились утром на вокзале станции. Звено Лаптева выгружалось из поезда, а Хвостов со своими проходчиками уже сидел на крыльце вокзала. Славка клевал носом, несмотря на раннее время, его тусклые глаза плавали, как яичный желток на блюдечке. Лаптев увидел пятерых — значит, на шурфе никого не оставили, — и недоброе предчувствие покривило его улыбку.

— Опять что-то случилось?

Хвостов мотнул головой.

— Все в порядке: сработали, как вы, копейка в копейку ваши метры настреляли.

— Тогда должно быть в запасе около двадцати погонных метров?

— На кого шурф бросили? Зальет ведь…

— Касым сидит, воду качает.

— Мы тут прикидывали, — звеньевой кивнул в сторону Славки, и тот, моргнув с таким усилием, что мотнулась голова, вытаращил глаза на Хвостова. Зачем лишний месяц сидеть в пустыне? Запас есть, если вы опять сработаете, как в прошлом месяце, да мы приедем — выложимся… А? Как долбанем двойной подряд. Заначка-то есть?!

— Хорошо бы! — замялся бригадир.

Динозавр замахал руками, заревел во всю мощь луженой глотки:

— Чем здесь плохо? Приехал на поезде — тебя вахтовка ждет. Накормят.

Мало вы в геологии работали: когда на подножном корме, да неделями домой добираешься… А деньги… Их больше своего не получишь — хоть ты десять планов дай: разве начальству орден добудешь. Уж я-то знаю!

— Ты все знаешь… Письмо в газету написал? Как там динозавры?

— Эх, — обиженно отвернулся проходчик. — Мало вы в геологии работали.

Бригадир настроился дать два плана, но работать не давали. Две смены на шурфах собирали щепки, наводили красоту на час.

«Пятилетку в четыре года!» — виртуозно матерясь, Мишка Лаптев сам подкрасил этот лозунг засохшими белилами.

Главный инженер привез со станции ящик водки, ждали комиссию.

Прилетел самолет с начальством, и поселок затих. На шурфах в который раз подметали территорию. Паша исчез, как в песок зарылся.

— Этот далеко не пойдет, — баламутил всех Хасан. — Вон, Ванька — главный инженер, из помбуров, всего-то на третьем заочном курсе учится, но уже большой начальник, потому что умеет хвостом крутить. Ишь, водочки для начальства привез. А Паша так и застрянет в участковых. Может и в проходчики перейти.

— Языка у него нет, — поддакивал бригадир. У главного-то во! — показывал вытянутую руку, ладонью другой хлопал по плечу. — Как пощекочет Отану Берибаевичу под ягодицами — тому приятно. А Паша что?!

Приехала на шурфы комиссия. Главный бегал к бочке с питьевой водой, все не мог напиться. Поусердствовал вчера в гостеприимстве!

Начальство ходило возле шурфов, как на диво, смотрело на шурфовые краны и вагонетки.

— Подходите, ребята, ближе, разговор есть, — махал руками один. Мы, собственно, не с проверкой.

Шульц выразительно повел носом в сторону мастера и пошевелил губами без звука. Касым понял его и виновато пожал плечами: кто мог знать, зачем их черт несет. Напрасно подметали и укладывали бревна приятными для глаз, неудобными для дела кучами.

Приезжий начальник заговорил, равнодушно глядя поверх голов:

— Ваша бригада зарекомендовала себя опытным, слаженным коллективом, способным решать трудные производственные задачи. Нам не хотелось бы терять вас, но зимой подземных работ в экспедиции не будет.

Если кто пожелает — мы дадим временное направление на рудники, где всегда нужны люди. Или поработайте зиму на поверхности, в экспедиции.

Вам и переждать-то нужно всего четыре месяца, а весной начнутся большие работы: будут шурфы и штольни. Администрация постарается пойти вам навстречу, чтобы сохранить бригаду.

Экспедиционный начальник на миг оживился, глаза с любопытством пробежали по застывшим лицам проходчиков:

— Говорят, собираетесь дать два плана в месяц?

Кто замялся, кто стал прикуривать сигарету. Лаптев за всех как-то неловко пробормотал:

— Так оно, конечно, когда люди сработались — другое дело, а то ведь сначала что было? — он попытался усмехнуться, но недоверчиво зыркнув по толпе, отступил ближе к своим.

В эту ночь замерзли все лужи возле шурфа. Динозавр на что не восприимчив к перепадам температуры, но и он разыскал драные ватные штаны, с треском напялил их на свои мощные ляжки. В ту ночь роба на Хасане схватилась коркой льда, пока он бежал от шурфа к вагончику. И долго еще проходчик сидел у калорифера, стучал рондолевыми коронками, считал взрывы заряженных шпуров.

Накричавшись до хрипоты днем, вечером Лаптев прикидывал пройденные метры выработок, пересчитывал оставшиеся дни, довольный собой и бригадой, ухмылялся:

— В плане! Если без сбоев — вытянем. Но… — опять срывался: — Пахать надо! А ты сегодня вагонетку уронил. Полчаса потеряли.

Удачно шла смена. Нереальный скоростной подряд выполнялся, сомневаться в этом уже не приходилось. Но мало ли что может случиться за оставшуюся неделю? На всякий случай шумел Лаптев, поторапливал.

Все ждали аванс. Второй раз кассирша собиралась ехать в банк районного центра, а молодой техник-геолог, сердито прихлебывая горячий чай в вагончике проходчиков и клялся, что сопровождает ее в последний раз.

— Мне зачем это надо? — спрашивал сам себя, и глаза его поблескивали холодком. — Когда-нибудь не сдержусь, врежу директору банка по лбу наганом.

Деньги геологическая партия получала довольно четко. Каждый раз, подвесив на пояс револьвер, кассира — молодую женщину — сопровождал техник с поверхности, а шофер клал под сиденье двустволку. И всякий раз они везли директору банка то дефицитную краску, то кафель, то мясо. Их пропускали, не заглядывая в тяжелый мешок, знали в лицо. В кабинете директор играл в шахматы с бухгалтером какого-то колхоза, тот, не оборачиваясь к вошедшим, заискивающе шутил.

Кассирша засомневалась: подсунуть чек на подпись или подождать, когда закончится игра. Техник грубо швырнул мешок в угол, звякнули банки с тушенкой, но на вошедших не обращали внимания. Тогда Техник скрипнул зубами, сдвинул на бок кобуру, сбившуюся в пах, взглянул на кассира и плюхнулся на ближайший стул. Несколько минут ожидания показались ему вечностью, пот выступил на лбу.

Наконец бухгалтер с жирным затылком расшаркался, проиграв на шахматной доске, двумя руками стал трясти директорскую руку. Кассир придвинулась к столу, поздоровалась, пожирая директора огромными и восторженными голубыми глазами. Тот, не ответив, уткнулся в бумаги и проворчал с преувеличенным акцентом: