Казалось бы, какое тебе дело до того, сколько начислили другой бригаде? Зачем считать чужое?.. Но, вот, обида… Они чудесами занимались, мы работали на износ — а зарплата одинаковая.

— Где там одинаковая? У них, кудесников, на пятый разряд по червонцу больше!

— Подряд называется…

— Какое тебе дело? — кричал Дед. — Я у тебя деньги взял?

— Ребята, — устало оправдывался Паша, — при чем тут подряд? Это чистая случайность…

Все понятно, начальник, но ты скажи, почему таким, как они, всегда везет?

Коэффициент трудового участия ощутимо ударил по карману звено Хвостова. Казалось, он ходил под высоким напряжением: того и гляди — вспыхнет. Козоглазов у кассы пошутил, было, что чудеса ценятся дороже, чем пахота… Их еле растащили.

— Подряд называется, — ругались в звене Хвоста. — Лапти чуть не в два раза больше получили. Это что? Общий котел?

У Хвостова нервно подрагивали ноздри, морщился от мыслей лоб и сходились на переносице брови. Он долго смотрел на горизонт, где чуть виднелись горы, выплюнул сигарету в окно и встал:

— Все правильно, не канючьте! Нам и этого много: уезжали Лапти начали выставлять стояки в камере, приехали — то же самое, еще и завал им разобрать пришлось.

— Так мы не упирались, что ли? Не повезло! С каждым может быть!

— Работать с энтузиазмом и дурак может, платят за пользу. А пользы от нас в прошлом заезде не было, — подвел черту звеньевой и заспешил: — Все!

Нет обид! Кто последнюю смену на кэша сидел?.. Собирайся, бури! Дашь шпур по кровле метрах в пяти от забоя. Идея есть, — глаза звеньевого щурились холодно и зло. — Можно выйти на два цикла в смену, по крайней мере, в ночную.

Ночью, подключив сварочный аппарат, Мишка сделал бадью из металлической бочки емкостью в четверть куба. В три раза быстрей пошла отгрузка. Паша удивлялся резко подскочившей производительности, мучился — понять не мог, за счет чего? Однажды явился на шурф в полночь, когда из шурфа вместо бадьи выскочила бочка. Он ее отобрал и на глазах звеньевого порезал сваркой. Потом долго и терпеливо объяснял, как рисковали: может лопнуть трос и груженая бочка полетит вниз… Трос, хоть и новый, но, действительно уже растянулся. Сто, двести подъемов — а потом?

Лежали в стороне от шурфа остатки изобретения, маленькая, но надежная бадья ходила вверх-вниз, медленно шла отгрузка. Но Хвостов опять хохотал, представляя, какое лицо будет у начальника, злорадствовал, не мог забыть отобранную бочку.

И снова Паша привидением появлялся среди ночи — нарушений не было, а задуматься было над чем. Посмеивались, что начальник от подозрений похудел: то ночная, то дневная смены делали по два цикла и проходили по четыре, по пять погонных метров в сутки. И была в той работе подозрительная периодичность: первая смена — одна отпалка, вторая — две, третья — одна, четвертая — две… Звеньевой не хотел объяснять, отчего так, посмеивался: как разведка?

— Знаю, хитришь, но понять не могу — вздыхал Паша.

— Может, сам попробуешь?

— Попробую!

Паша не бросал слов на ветер, пришел на другой день утром. После недавней отпалки гудел вентилятор, надувая огромной колбасой прорезиненный вентиляционный рукав, выгонял из шурфа отпалочный газ.

Его невидимые струи текли возле вагончика, ноздри пощипывало запахом сожженной взрывчатки.

Проходчики завтракали. Паша выпил с ними кружку крепкого чая и вместе со сменой стал одеваться для работы в шурфе. Спустившись, пополз по отпалке за Славкой к забою. Высвечивая путь лампой на каске, тот волок за собой шипящий перфоратор. Лег на бок, подналег всем телом. Застучала коронка, грохот резко ударил по ушам, забой стала застилать пыль. Паша задом-задом отполз за отпалку. Видел, как заливается потом забойщик, лежа на боку, забуривает шпур под серьгу. Нормальному человеку трудно быть рядом и не помочь, пусть за это не платят. Отплевываясь от пыли, Паша помог вытянуть назад перфоратор, бросил Славке кувалду, серьгу, клин. Тот тяжело дышал. Забой был плохо проветрен, от газа стучало сердце в ушах начальника подземного участка, а там, за отпалкой было того хуже. Лежа в неудобной позе, неловкими ударами из-под груди забойщик бил кувалдой по клину, ругался и хрипел. Паша навесил по борту рассечки гирлянду лампочек, подал конец в забой.

Славка выполз, не снимая рукавицы, привычным махом выключил лампу на каске, поволок к забою скрейперный блок. Паша помог ему вытянуть трос, тот закрепил блок на серьге, отдуваясь, выполз в рассечку, затем в камеру, сел у зумпфа, подставил мокрую голову под струю воздуха из вентиляционного рукава. Он нес в себе зной раскалившейся пустыни и пряные запахи трав, которых в это время на поверхности не найти ни зрением, ни обонянием. «И все-таки, — невпопад думал Паша, — где-то должна быть трава, раз в воздухе есть ее запахи?!» Чувствовал, как учащенно бьется, не успокаиваясь, сердце.

— Не придирайся, начальник, план делать надо! — насадил на голову каску проходчик. — Лаптям закрыл по шесть сотен — чем мы хуже?

— Они свое честно заработали! — пожал плечами Паша, в который раз чувствуя в словах упрек за то, что неравнодушен к звену Лаптева.

— Ничего, сочтемся, — мстительно оскалился Славка. — Как ухнем за заезд месячный план, посмотрим, что запоет Лапоть со своими живоглотами.

Паша покачал мокрой головой без каски:

— В том звене ребята сильные, вам с ними тягаться трудно.

Скреперный ковш выскочил из рассечки, куски породы застучали по лотку. Не отрывая от него глаз за рычагами лебедки, проходчик оскалил зубы, шевельнул губами:

— Посмотрим! — Легко перепрыгнул через зумпф, дал на поверхность сигнал, смысл которого Паша не понял, хотя сам весной выписывал на фанере шрифтом значение каждого.

«Что же не начинаешь выдавать породу?» — хотел спросить, но проходчик скреб и скреб рассечку скреперным ковшом, подгребая отпалку к лотку. В камеру спустился Хвостов, подмигнул: как разведка? Начал протягивать к забою шланги. И опять Паша удивлялся: звеньевой работал в ночь. Он снял серьгу с блоком, перевесил на середину рассечки, в шпур на кровле. Славка начал отгрузку, а вскоре в освещенном забое застучал перфоратор, из рассечки потянуло душным облачком сырой пыли.

Начальник подземного участка понял, каким образом звено дает два цикла в смену, формально не нарушая техники безопасности. Но риск был: ковш лебедки мог зацепить шланги.

После обеда дневная смена сделала первую отпалку, к вечеру в камеру опять спустилась бадья со взрывчаткой. Паша вылез на поверхность и схватился за сруб шурфа: от чистого воздуха кружилась голова.

— Тебе-то зачем было пыль глотать? — спросил Славка, сдирая с тела залипшую мокрую робу. — Ты меньше нашего получаешь, делай свое дело!

— Для практики, — серьезно ответил Паша.

— Ну, если для практики… Хорошо нам помог, — плеснул в лицо воду из расходного бака, — я почти не запарился, не то, что вчера. — Не подгадишь?

Не придерешься?

— Я нет! — помолчав в раздумье, ответил Павел. — А вот инженер по тэбэ — не знаю…

— Мы перед ним выдрючиваться не будем!

* * *

— На пользу пошел им КТУ, — здоровался Паша с новой сменой, приехавшей на работу. — Вам до плана месяца осталось пройти десять метров. Но не успокаивайтесь: сами знаете — сегодня полторы нормы, а завтра, тьфу-тьфу, авария и ноль! Сделайте заначку: пройдите метров пятнадцать. Мало ли что может случиться?!

Игорь ночью работал на кэша, каждую минуту осматривался: на свет в кабину лезли мухи, саранча, бабочки, а за ними скорпионы и фаланги.

Шульц, наскреперовав полный лоток породы, стал выдавать ее на-гора.

Потом затих, минут через двадцать дал сигнал: «Включить компрессор».

Начал бурить.

Взрывчатку в бадье Игорь спускал еще затемно. А в сумерках рассвета, когда забой был заряжен и пучок шнуров подожжен, заметил, как что-то шевельнулось в болотце, образовавшемся в солончаке возле шурфа, куда был выведен сброс насоса.

Лебедка работала, выбирая трос с бадьей, на которой болтался Шульц в грязной робе. С каждой секундой становилось светлей, Игорь, бросив взгляд на барабан лебедки, снова обернулся к болотцу. Похоже, в солончаке застряло какое-то животное и пыталось выбраться из грязи, а она засасывала его все глубже. Ну, точно, баран!

И откуда он взялся? Чабаны откочевали несколько дней назад. Игорь заерзал на сиденье кэша, в забое горел пучок шнуров, с каждой секундой на сантиметр подбираясь к взрывчатке, мокрый взрывник в бадье выскочил на уровень ограждений, метра на полтора выше, чем надо. Игорь отвлекался, и все же ему показалось, что какой-то миг лебедка работала с отключенным переключателем. Он опустил бадью ниже. Шульц прыгнул на землю, подпер бок рукой, хотел показать, на что способен в виртуозной брани, но повел носом в сторону, куда смотрел напарник. На его сером, в грязных подтеках лице отразилось сначала недоумение, потом удивление и, наконец, глаза вспыхнули алчностью зверя. С воплем он бросился вперед, и мокрая резина робы скрипела грубыми швами, как полдюжины старых протезов.

Динозавру с утра, была очередь идти на отгрузку породы. Он мужик правильный, полез вниз своим ходом, с трудом протискивая дородное тело в люки полков. В камере был привычный перезвон капающей воды и запах отпалочного газа. Подхватив кувалду, серьгу и клин, проходчик полез в рассечку. От остатков газа кислая слюна то и дело наполняла рот, и он беззаботно поплевывал.

Опережающий шпур, к счастью, не был разбит взрывом. Порода крепка. После нескольких сильных ударов по клину серьга «запела», звеня тонкой струной — значит, закрепилась намертво. И вдруг откуда-то из-под земли, сбоку донесся другой звук: странный, жалобный, занудный.

Проходчик подивился, постучал еще по клину, озираясь и прислушиваясь, но звук не повторялся. Показалось! Мало ли? Может, где-то вода скопилась и зажурчала ручейком жа-лоб-но так.

Динозавр закрепил блочок, протянул трос, и уже в камере за миг до включения скрейперной лебедки, в ожидании знакомого гула ее мотора, ухо проходчика опять уловило тот жалобный голос, произносивший на этот раз его имя: «Коля-я-я!»

Ковш с шумом заходил по рассечке, наполняя лоток породой. Зумпф был полон воды. За секунду тишины между выключением лебедки и включением насоса ухо проходчика опять уловило тот самый голос. Он прогнусавил из западной отработанной и забитой наглухо рассечки: «и-ди ко мне-е-е!»

Динозавр плюнул и стал подбадривать себя бранью в адрес, Шульца.

— Лысый черт! — ворчал. — Все бы ему хиханьки. Сороковник прожил, а шутит, как юнец. — Коля, до сих пор не мог себе простить, как на станции его разыграли с полетами на кочерге.

Все громче ругаясь, он божился залезть в отработанную рассечку и набить хохмачу морду. Наконец, Динозавр решительно выключил насос, хотя воды в зумпфе почти не убыло, постоял секунд тридцать, замерев в звонкой тишине, среди журчанья и капели, прислушивался к звукам подземелья. Ничего нового. Плюнул. Подхватил покачивающуюся на тросе бадью, хотел дать сигнал и поставить ее под лоток, но отчетливый голос прогнусавил из западной рассечки:

— Ко-ля-я! Иди ко мне-е-е!

Динозавр даже присел от неожиданности. В следующий миг кровь его вскипела, он выругался во всю силу голоса, подхватил штык-лопату с короткой ручкой, бросился к забитой рассечке, откинул распоротый вентиляционный рукав, которым были обиты доски, преграждавшие ход.

Одной доски не было. Ясно, кто-то недавно залез, вот и четкий след сапога.

— Ну, Шнапс… Хана тебе! — Динозавр включил садившуюся, плохо подзаряженную лампу на каске, пригибаясь, полез в сырую затхлую выработку. Услышал впереди приглушенный топот, зарычал во тьму:

— Морда лысая, тут тебя и похороню…

Он дошел по рассечке до стояков крепления разлома. Тусклый свет аккумулятора выхватил из тьмы круглые печальные глаза, физиономию с длинным шульцовским носом при богатых кудрях, из них торчали витые рога…

Динозавр с воплем подпрыгнул на месте, стукнулся каской о кровлю, с рыком ринулся к камере, дюжим плечом вышиб обшивку, прыгнул через насос прямо в покачивающуюся на весу бадью. Слышал, как «оно» ехидно так пролепетало вслед:

— Коля! Кайда барасын бе-бе-е! (Куда поше-е-л? Каз.) Бадья вдруг полетела вверх. Динозавр кричал и подгребал воздух лопатой, шурфовой кран выносил его к спасительному квадрату голубого неба.

Хасан сидел в кэша и клевал носом. Было уже жарко, но не настолько, чтобы не подремать в кабине пока напарник настраивается на отгрузку породы. Вдруг трос так резко дернул стрелу кэша, что кран тряхнуло. С дремоты и от неожиданности Хасан включил лебедку на подъем, а когда спохватился, ожидая ряда коротких сигналов — код, означающий возмущение, ревун три раза невнятно рявкнул, подтверждая «подъем». К тому же проходчик почувствовал, что бадья поднимается с грузом.

Хасан отключил пускатель «подъема» даже раньше обычного, увидев высунувшуюся из сруба оскаленную физиономию Динозавра. Но вопреки законам физики и электротехники бадья поднималась вверх. Хасан щелкал отказавшим переключателем, Динозавр взмывал к самому концу стрелы.

Хасан судорожно дернулся под сиденье, к общему рубильнику крана, в предчувствии беды глаза его открывались все шире. Бадья поднялась под самый блок на конце стрелы. Динозавр ловко увернулся от ее удара, но никчемную штык-лопату из рук не выпустил. Автоматика отключения лебедки не сработала. Стрела стала задираться в небо. Динозавр заревел тяжелым басом, шурфовой кран, как катапульта, швырнул его через кабину и замер, обесточенный.

Тем, кто видел все снизу, показалось, что проходчик разделился в воздухе на три части: лопата и прорезиненные штаны разлетелись в стороны от набравшего скорость тела. Динозавр же, описал дугу в воздухе, пропахал животом по бархану, боднул головой в каске дощатую стену уборной. Домик накренился, замер, как бы в раздумье, и упал набок, обнажив срамное отверстие. Хасан бежал к товарищу, его рондолевые челюсти стучали, как ножницы в руках парикмахера.