— Нэт, деньги!

— Тушенку ему не надо, — возмущался техник в вагончике проходчиков.

— Он Галку хочет. Так мне и заявил, падла, и я ничего не ответил: развернулся, ушел и мешок оставил. Нет бы по морде, по морде… Наганом бы, — садистски оскалился. — Много не дали бы.

Кто-то натянуто хихикнул:

— А кассирша что?

Кто-то приглушенно выругался.

Техник пожал плечами.

— Отан Берибаевич собрался сам ехать в банк. На кассиршу орет, что, у нее вся работа два раза в месяц деньги выдавать?

Про волка речь, а он навстреч. Газик Отана Берибаевича неожиданно выскочил на территорию подземного участка с той стороны, с которой никто никогда не приезжал на шурфы. Он бодро выскочил из машины, за ним семенил Паша: запуганный, сутулящийся. С похмела, что ли!

— Молодцы, ребята! — стал весело здороваться с проходчиками начальник партии. Вышагивал по площадке, не замечая беспорядка и мусора.

— Буду для вас просить поощрения: первое место в управлении обеспечено.

Он уехал, а Паша остался, угрюмо походил по площадке, поковырял носком сапога породу в отвале, потом долго сидел с Касымом, о чем-то тихо переговариваясь. Решившись, встал, вышел из вагончика и отключил главный рубильник. Участок затих. Из кэша высунулся Игорь. В мокрой темноте внизу ругался, Шульц. Стали подходить проходчики со второго шурфа. Паша стоял, чуть пригнув голову, опустив руки, будто готовился защищаться в неравной драке.

— Плохие новости, ребята! Точно знаю, что наш инженер по технике безопасности получил указ: вывернуться наизнанку, но двадцать процентов премии с вас снять.

Лаптев нервно гоготнул:

— Кувалду ему! Мы теперь почти без нарушений — двойной подряд почти готов!

Фокинские злорадно зашумели:

— Хочешь, сейчас, не отходя, назовем десяток нарушений?

— Хоть два: вместо шплинтов — гвозди, по эстакаде, два пролета без ограждений… Передовички!

Они завистливо грубили, а не злорадствовали, и на их слова никто не обратил внимания.

— Не спорь, Миша, — вздохнул Максимов. — Всегда можно найти недостатки и нарушения, если ставить это целью. Тэбэшнику вникать в наши проблемы не требуется, ему только зафиксировать!

Но, оказалось, что найти повод не так легко. Тэбэшник, озадаченный сверху, даже в шурф спустился, а уж вокруг него ходил весь день.

Проходчики смотрели на него зверем, в разговор не втягивались. Внизу было мрачно и сыро. Все ржавое. К чему придерешься? Запишешь замечание, а за него засмеют?! Инженер по технике безопасности двадцать лет был простым бурильщиком, подземки не нюхал, закончил заочно техникум. Он вылез на поверхность, еще походил вокруг и затаился за барханом, чтобы подсечь, как проходчики катаются на бадье… Тут их и… Х-холодно!

Лаптев решил не отдавать свои кровные двадцать процентов и пошел на принцип со зла — а оно плохой советчик. И потому творились на шурфе дела чудные: тэбэшник глазам не верил. Только отгрузились, проходчик выскочил из кабины кэша и как Баба-Яга завертелся по площадке с метлой, пыль поднялась столбом. Инженер приподнял голову, думал, специально завесу ставят, но нет — огражение на эстакаде ремонтируют… Нет бы ему своей рукой попробовать, приварены ли стояки. Теперь поздно!

Хо-ло-дно! Сомнительная, но спасительная мысль пришла ему от неудобства и ветра, шевелящего песчинки на бархане. Еще в июне по этому шурфу было замечание: не хватало скоб, кузница партии не справлялась с заказом подземщиков и приходилось экономить. Пробивали их на крепи ствола через одну. Нарушение проекта осталось неисправленным. Оно, конечно, по здравому-то смыслу, чего эти скобы пробивать сейчас, когда шурф со дня на день начнут разбирать?! Но нарушение — факт. Песок и ветер делали его все весомей, и тэбэшник, отряхнув пыль с живота, поплелся в поселок, писать рапорт с предложением лишить бригаду двадцати процентов премии за октябрь месяц. Там он то ли отогрелся, то ли стал маяться совестью — решил съездить на шурф среди ночи, проверить, не забил ли Лаптев скобы всем назло. Он может и такое отчудить… А вдруг кто на бадье поедет?!

Щуплый, но верткий и жилистый Хасан шел в ночь на пару с Динозавром. Предыдущая смена под конец работы отпалила забой и Хасану пришлось ждать: гудел вентилятор, проветривался шурф. Динозавр, громко швыркая, пил чай. Хасану не сиделось. Последнее время он был нервный, не иначе как хотел вывесить свою зековскую физиономию на доску Почета, доказывал, что три цикла в сутки — пустяк и точил рондолевские зубы на новый рекорд. Динозавр же начинал впадать в спячку — он знал геологию, происки начальства при повышенной зарплате и принимал это как должное.

В нем что-то уже гасло.

Хасан повертелся в вагончике, поскрипел сухой робой, сунул ноги в огромные не по размеру сапоги и затопал в сторону шурфа. Динозавр сладко задремал и вдруг получил тычок в бок. Над ним склонился Касым.

— Хасан уже полчаса, как в шурфе, и ни слуху, ни духу. Вентилятор как работал, так и работает.

Чтобы Хасан полчаса настраивался на отгрузку — поверить трудно.

Динозавр сорвался с лавки и побежал к шурфу. За ним испуганно семенил сухощавый Касым. Присматривались сверху так и эдак. В камере горел свет, и никого. В зумпфе вода подбиралась к лотку. Бадья! А что это там в воде?

Вроде сапог торчит?!

— Ну, ты как скажешь, — задрожал голос Касыма. — Ой, бай… похоже…

Одним прыжком мастер заскочил в кабину кэша, опустил бадью на уровень сруба шурфа. Динозавр скакнул в нее, стрела дернулась от его веса.

Зумпф был полон воды. Один хасановский сапог сорок седьмого размера при падении проходчика зацепился за скобу и сигналил о помощи. Вблизи уже видно было расшеперившееся в воде тело в зеленой робе. Динозавр вытащил его, склизкого, тяжелого, бросил поперек бревна в лебедочной камере. Изо рта Хасана струей хлынула вода.

Бурильщики говорили потом, что она вышла с опилками и щепками, с десятком, заглоченных скорпионов и фаланг. Динозавр — единственный свидетель, с неделю отрицал этот факт, но потом поверил, будто так оно и было. А после сезона рассказывал об этом, бил себя в грудь, рвал на себе рубаху, и, закрывая глаза, чтобы лучше вспомнить, считать тех выскочивших дохлых фаланг и скорпионов.

Но это потом, а пока… Он помял, потискал тело, втолкнул его в бадью, сам повис на ней и дал сигнал на подъем. Бадья осторожно пошла вверх.

Тэбэшник непростительно опоздал. Когда он явился среди ночи, Хасан лежал в бытовке на лавке и бормотал:

— Лады-лады-ладушки! Час-час-час! Нор-рмально, у, кайф! — открыл глаза и еще раз с воплем изверг из себя остатки грунтовых вод.

— В больницу надо! — с лицемерной скорбью приплясывал вокруг инженер, и железной прочности двадцать процентов, позвякивали в его кармане. Касым обреченно вздыхал: ему, как мастеру, достанется больше всех.

Хотя у Хасана мозги были изрядно затуманены угарным газом и утоплением, но сориентировался он раньше других и на лицемерно-сочувственный вопрос тэбэшника бледнеющему мастеру, сказал, будто приглашал инженера прогуляться:

— Это ж надо так перепить, начальник?! На ногах стою, а кумар не выходит. И все от корейской водки под украинский закусь: Крокодил сало оставил. Воды я сегодня выпил, — задумчиво рассуждал Хасан, — ведра три. А потом — брык с копыт: Кондрат отоварил, а меня давай выворачивать…

Тэбэшник не ожидал такого наглого оборота.

— А это что? — ткнул пальцем в лужу на полу, в которой плавал зумпфовый мусор. — Не из шурфа же ты хлебал воду? Будь мужчиной, признайся честно: не проветрили шурф, мастер не проверил, ты спустился, угорел, упал в воду, нахлебался!

Инженер пытливо уставился на Хасана, а тот, оскалив подернутые окисью челюсти, сложил из корявых пальцев дулю и сунул ему под нос.

— Догадка — не улика, начальник!

Касым облегченно зарозовел.

— Что бочку катишь на всю смену? — зычным голосом зарокотал Динозавр. — С пьяницы сдернешь премию, если Паша с бригадиром разрешат. А то, что он мокрый, так мы его водой полили.

— И даже ноги? — взвизгнул инженер.

— С ног до головы поливали, — подтвердил Динозавр.

— До смены я его не допускал! Проверь по журналу, — напористей заявил мастер, вспомнив, что перед сменой забыл подсунуть проходчикам журнал допуска.

— Да я же так, по-человечески… Что вы сразу в штыки? Я двадцать лет на буровой…

Хасан опять показал коронки:

— Знаем, чего вокруг шурфа крутишься: губу раскатал на нашу премию?! Харя треснет! — И загоготал, захлебываясь кашлем.

— Не треснула! Тэбэшник написал про скобы, пробитые еще в июне.

Казалось бы, какое кому дело до июня, если шурф закрывается? Но рапорт пошел по инстанциям и оформился в кругленькую сумму. Зря проходчики по приказу Лаптева мели площадку, работали с двойной осмотрительностью, укрепляли, чинили то, что шло на слом, бессмыслица — она и есть бессмыслица. Зло и упрямство — плохие советчики.

Прав был Интеллигент, заявив, что недостатки можно найти и в устройстве кувалды.

* * *

Замело, завыло, захрипела в своем болезненном сне пустыня. Снег, колючий, как толченое стекло, перемешался с песком, тер и кровянил кожу на лицах. Ни тебе человеческой зимы, ни осени! Ветер, как свихнувшийся художник, выписывал из песка и снега один и тот же узор, камни и железо пытался размять цепкими пальцами, чтобы превратить в пустынные разводы барханов.

Как всегда, в любую погоду в сапогах и штормовке, вдали, в серой мешанине песка и снега, показался Паша. В вагончике не выключался калорифер и было тепло. Порывы ветра доносили вой вентилятора.

Проходчики неторопливо пили чай. Были последние ленивые отпалки. А Паша маячил вдали, прикрывая плечом стынущее ухо.

Лаптев начал выстукивать дробь каблуком резинового сапога, геолог осуждающе уставился на него и Лаптев, забросив ногу на ногу, отвернулся к окну. — …ни в коем случае не соглашайтесь, — монотонно продолжил геолог, как в пустоту. — Это ваши деньги…

Была запланирована выборочная отпалка проб. Он должен указать место, проходчики — шпур к шпуру — обурят кубический метр, расстелют под ним плащ-палатку, отпалят мелкими зарядами. Ювелирная работа, дорогая, выгодная. И вдруг геолог сообщил, что начальник партии решил забрать эти деньги себе. Почему проходчики молчат? Хоть бы ругались — все легче!

— Я знаю, что пробная отпалка оформляется отдельным нарядом. А он хочет, чтобы вы сделали ее как текущую. Потом закроет наряд на своего шофера, деньги заберет… Что молчите? — повысил голос. — Не соглашайтесь бурить, пока не будет наряда на руках.

Хасан плеснул под стол выпаренную заварку из кружки. Динозавр выглянул в окно и неприлично тихо для него сказал:

— Паша идет! Мотается, будто на кочерге.

Хлопнул пустой кружкой по столу Лаптев, все столпились у окна.

Только Интеллигент, полулежа на лавке, молча курил и отхлебывал из кружки терпкий чай.

— Как же с отпалкой? — опять спросил геолог. Снял очки, и лицо его с размытыми, будто заплаканными глазами, стало беспомощным, как гаснущий луч разрядившегося аккумулятора.

Вошел Паша с вздыбившимися серыми волосами и серым лицом в мокрых подтеках, со спрессованным снегом и песком в складках штормовки.

Не здороваясь, вытянул руки над красной спиралью электроплиты.

Проходчики, как лунатики, плавно заняли прежние места, приняли те же позы, в каких слушали геолога.

— Ты что в такую погоду пехом? — криво улыбаясь, спросил Динозавр.

С трудом разлепляя замерзшие губы, Паша проговорил, не отрываясь от плиты: — Плохо дело, ребята!

— Ну, что еще может быть плохо? — взревел бригадир. — Куда хуже?

Опять кто-то на наши деньги пасть разинул?

Паша двумя руками с силой провел по лицу, размазывая песок и пыль, стряхнул ладони над плитой, спираль зашипела.

— В плановом отделе нашли закон — если прямой заработок превышает триста рублей, то все надбавки: полевые, безводные, а они у нас больше ста процентов — снимаются.

Лаптев удивленно присвистнул, и этот свист перекрыл рокот Динозавра:

— А ты что, не знал?.. Я же говорил… Говорил. Думал, нам заплатят, будто мы работаем в ноябре…

— Это что ж выходит? — вскочил Интеллигент. — Что тридцать, что шестьдесят метров за месяц, зарплата одна? Не может быть! — Он плюхнулся на лавку, вытянувшись в струнку, пристально уставился на Пашу.

— Как работать — жолдас, план давай, как деньги получать — все равно пропьешь! — тявкнул из угла Хасан.

Паша крутил головой над раскаленной плитой.

— Я перерыл все справочники — обойти закон невозможно. Закрыть наряд на тридцать метров в счет ноября начальник партии не соглашается. — Он поднял красные, воспаленные глаза. — Получите деньги только за погонные метры, ну и премия, конечно. Грамоты дадут, если хотите.

— Мы в городе этот месяц работали, да? Почему не хотят платить надбавки, которые получает каждая уборщица в поселке?

— Против нашей логики и здравого смысла — закон! — взяв себя в руки, печально изрек Интеллигент.

— Будто закон не для людей придуман?

— Он всегда против нас! — оскалился Хасан.

— Что разорались? — зарокотал Динозавр. — Ведь Отан Берибаевич обещал…

— Ничего он не обещал. А то, что говорил «молодцы» — ни к чему не обязывает. Он за вас премию получит, я — тоже. Вам отдам — ваши деньги!

— В бадье я видел твою премию, — заорал Динозавр. — Куда раньше-то смотрел? Я же предупреждал. Салага… Не знаешь, как наряды закрывают, а туда же… Начальники…

Голос у Паши дрожал, тающий в волосах снег, вместе с песком тек по лицу. Может быть, это были слезы.

— Вот бараны, сами себя по рукам бьют, — шум стал обреченно утихать.

— Еще подряд называется?!

— Я же говорил, — не унимался Динозавр, — за два месяца спокойной работы получили бы вдвое больше. Так нет, расшумелись: рекорд им подавай! — Изобразил на красной роже масленую улыбку рекордсмена с первой полосы газеты и завихлял бедрами. — Сколько раз зарекался бросить геологию, так нет, чуть запахнет весной — вожжа под хвост.