— Вы мою фуфайку намочили? Мозги не пудрите, плевал я на ваши чудеса, где хотите доставайте сухую одежду. Нет таких чудес, чтобы ни с того ни с сего сухая фуфайка стала мокрой.

У бурильщиков пузырилась и хлюпала от зноя вибросмазка в бочках.

От ее запаха кружилась голова, без водки пьяные они сочиняли небылицы про бригаду Фокина и особенно про бригадира. Говорили, будто распаленный жарой Кондрат с дубиной караулил его у бани. Но Фока, хитер зараза, ловко скрывался от него и от начальства.

Тимохан жил на станции в двадцати километрах от партии: по здешним понятиям — рядом. Когда не лень, после смены ездил домой на мотоцикле.

Ночевать в доме прохладней и мух меньше. А тут он думал остаться, но Фокин пристал, как банный лист, отвези да отвези на станцию. Высунув голову из бани, канючил и косил на Кондрата, который все никак не мог сподобиться на размах…

Звену Лаптева в этот же заезд было не до разговоров: на пересменках перекинутся отчетами-наставлениями и за работу.

— Пятый день ни одной отпалки! — кричал бригадир. — К лешему крепления, метры надо делать!

Ночная смена: Димка-Чебурек, Шульц с Игорем — у всех глаза красные от недосыпания. Шульц орал и трудно было поверить, что не шутит.

— На дурняка работать не будем! Соседи палили на авось, что вышло?

Авария за аварией!

Был спор. Шульц — мужик основательный, любил, чтобы во всем оставался запас прочности. Вместо отпалки они с Игорем закрепили венцовой крепью зумпф и переоборудовали лоток. Работали на совесть, но делали не то, что требовал бригадир.

Нет и десяти часов утра, а вагончики уже раскалились солнцем, черно от мух. Давят их, бьют с остервенением, травят дихлофосом, плотно завешивают окна и в полусне-полубреду преют в душной дурманной темноте. Но копошится по щелям лютая мухотва, пробирается под мокрые от пота простыни: ж-ж-ж-у-у-у!

Ночами фаланги и скорпионы лезут на свет. Снова бьют, давят их со страхом и брезгливостью. Даже в шурфе, на глубине в сорок метров, бывает стряхнется с робы и плавает в зумпфе серая ядовитая каракатица. Шульц както выскочил из ходовой части шурфа, будто в темноте получил пинок под зад. С силой бросил на раскаленную землю мокрую каску.

— Буду ездить только на бадье, пусть снимают премию. Иначе можно жизни лишишься, если за нос укусит…

— Кто?

— Гюрза прижилась на третьей полке за венцами.

От лютой жары все ползучие, карабкающиеся, бегающие гады полезли в прохладу шурфа. На кабине шурфового крана шипел и исчезал плевок.

Кому подходила очередь сидеть в ней, каждую свободную минуту прямо в одежде лез в цистерну с водой, но теплая, если не горячая, облегчения она почти не приносила. И только на знойном ветерке мокрое тело чувствовало что-то вроде прохлады. Июль, пустыня, жара! Даже ветер жгуч, как дыхание печки.

— Метры, метры, метры! — кричал охрипший бригадир. Его можно обругать, на него можно броситься с кулаками, но потом все равно будешь делать то, что он сказал. Его голос прав даже тогда, когда не прав! Кроме него ни у кого нет морального права выжимать из людей последние силы.

Можно отвести глаза начальству. Мастер возбухает? Да пошли ты его — отлеживается в тенечке, а ещё… Огрызаются работяги, ворчат на бригадира, но дело делают, потому что он сам, дурной от недосыпания и усталости, от ненависти к ядовитым гадам и лютому вою мухотвы, делает не меньше, а часто больше других.

Мастер молчит, спасибо ему за понимание. У него есть совесть и голова на плечах Он отчитывается за пройденные метры, получает взбучки, канючит лес, коронки, доски, трос, выслушивает жалобы работяг и требования начальствующих. Уж его-то зарплата зависит от плана больше, чем самих проходчиков. Но орет и орет во всю мощь своей глотки один бригадир. Ему можно, ему не слаще других и платят столько же. Но он опытней, сильней и потому дерзок.

— Полметра не хватает, — упрашивает маркшейдера. — Ты же видел, как уродовались…

— Сделаю, — прячет глаза тот. — Вам поверю! А другому шурфу, все…

Зарекся!

И вот, обреченно вздыхая, маркшейдер готовится подписать халтуру, но врывается в его вагончик бригадир, падает на стул без сил и добродушно смеется:

— Две отпалки за смену, метр лишний, сверх подряда… Вывалы тоже закрой — все лишняя копейка.

Маркшейдер недоверчиво поглядывает: не гонит ли бугор? Тот замечает смущенный взгляд, недоверие, смеется и подмигивает:

— Чем мух травишь? Хорошо у тебя, тихо.

В дверь просовывается сияющая Пашина физиономия.

— И по стволу подряд вытянули и по рассечке план сделали. Молодцы.

Ликвидацию аварии закрою отдельным нарядом, а Фоке, — складывает пальцы в дулю. — Еще коэффициентом вздрючим. Только бы начальник не срезал зарплату…

— Это почему срежет? Все законно: ни метра приписки, — возмущается бригадир.

— Почему!? — неприязненно морщится Паша. — Скажет «не дам» — и амба!

— Я его в бадье видел, вниз головой, — замысловато ругается бригадир.

— Сидит весь день у кондиционера и еще косяка давит на наши кровные.

— Ты лучше Шнапса отправь для разговора с ним, они — друзья по молодости.

Кончился июль. И аварию ликвидировали, и отставание, еще и свой план сделали. Устало зарекались: в следующий раз приехать с москитной сеткой, с аптечкой и перечной мятой для спасения от мух. Старые бичи печально посмеивались, не впервой слышали такие умные зароки, но не помнили, чтобы они выполнялись.

Самолетов не было. Значит, буровики тоже поедут поездом. Июль — все куда-то едут, достать билеты не так просто, а брони геологическому поселку нет. Те, что выберутся на станцию первыми, уедут быстрей. Тимохан, житель пристанционного поселка, обещал увезти смену шурфовиков на своем мотоцикле, для этого привинтил к нему коляску. К пяти часам утра все уже помылись и переоделись. С таким трудом все наладили, вошли в режим, нельзя бросать шурф без присмотра? На какой-нибудь час опоздает смена, зальет водой электромоторы, затопит рассечку. На скрейперной лебедке совсем новый мотор — жалко, если пропадет!

Но даже бригадир отмахивается — пропади, надо выбираться.

Если ему все равно, с других какой спрос? «Разве Касым присмотрит?!» У всех глаза бешеные, обо всем забыли — лишь бы выбраться из пустыни.

Мотоцикл облепили, как муравьи. Ревел тяжелый «Урал», колеса зарывались в барханы. Из-под заднего колеса вырывалась струя песка, летела через головы, ветер жег лица, и горбатилась, стелилась до горизонта пустыня, мертвая стерильная земля.

Солнце торопливо взбиралось на полуденную высоту, раскалялся песок, перегревался мотор мотоцикла. Его приходилось часто глушить, и если он долго не заводился — высохшие языки судорожно ворочались в деревянных ртах, в глазах тлели молчаливые огоньки надежды и страха.

На станцию прибыли, будто вылезли из-под земли: седые, чумазые от пыли. Злобно отряхивались, мылись возле колонки на станции, литрами глотали солоноватую воду и не могли утолить жажду. В магазине был только консервированный сок. Игорь взял банку, пробил отверстие о торчащий из забора гвоздь, стал пить. Живот вздулся, и началась рвота. Вытирая с глаз слезы, слышал, как за спиной прохожий брезгливо сказал кому-то:

— Что за народ эти геологи, даже в такую жару пьют…

Игорь вышел на перрон, в тень, ближе к проходчикам своего звена. Им повезло, они достали билеты. Правда, в общий вагон, но и это — большая удача. Поезда переполнены, тем, кто приедет на вахтовке, скорей всего, придется заночевать на станции.

Проводник, шевеля усами, крикнул, что мест нет и попытался закрыть тамбур перед носом наседающей толпы. Его отшвырнули, набились. Сбавив гонору, он боком пролез вдоль переборки к служебному купе и заперся.

Вагон закупорен, как бочка, не открывается ни одно окно. Попискивают дети. Мужчины разделись до пояса. Струится пот по загорелой коже, застилает глаза, стучит в голове кровь: духота!

— Эй, парень! — тарабанили проводнику. — Открой хотя бы дверь нерабочего тамбура.

— А штраф ты за меня платить будешь? — сквозь переборку прогнусавил проводник.

На стоянках распаренные пассажиры вываливали на насыпь, ловили кожей легкое шевеление воздуха. На ходу в очередь теснились к открытым дверям рабочего тамбура, глотнуть воздуха, как рыбы в ведре, ощутить прохладу. Молодой бригадир поезда, под хмельком, пробился в тамбур, заполненный людьми.

— Почему двери открыты, пра-авадник?

Обиженно мигая, тот суетливо оправдывался, шевеля вислыми усами:

— Ничего не могу сделать! Насильно заперли в купе…

Бригадир изобразил грозный вид, развернувшись к толпе, рыгнул сивухой.

— Почему в вагоне окна не открываются? — вразнобой завозмущались пассажиры.

Бригадир начальственно похлопал себя ладонью по плечу.

— Погоны видите? Кто я вам, проводник, чтобы решать такие вопросы?

Минуту назад нагловатые, проходчики притихли, наткнувшись на начальственный тон.

— Должны же заботиться о пассажирах, раз уж билеты продали? — вежливо заметил Шульц и демонстративно вытер капельки пота с залысин.

— Кто я тебе? — с двойной напористостью наседал бригадир, уловив в голосе робость. — Закрой дверь!

Всегда молчаливый, деликатный, Игорь вдруг резко отбросил руку бригадира поезда.

— Пошел вон! — процедил сквозь зубы, бледнея. — Не смерди сивухой, без тебя нечем дышать.

— Я милицию вызову! — пригрозил бригадир, и глаза его торопливо прикидывали, чего может сделать этот, не то работяга, не то интеллигентик и не могли отнести его к определенной категории пассажиров общего вагона.

— Вызови, — усмехнулся Игорь, — мы тебя сдадим в вытрезвитель. — И, пытаясь удержаться на спокойном тоне, недобро добавил: — И еще напишем в управление Дороги…

— Ты зайди в вагон, — осмелели проходчики, — посмотри, что там делается.

Бригадир развернулся с видом, будто решился на крайние меры, но в его растерянных глазах мерцал страх. Игорь залез на третью, багажную полку. Вверху духота была еще терпче. Пот струйками тек по телу, щекотал кожу, не давая уснуть.

— Не спишь? — высунулась лохматая голова Лаптева. — Мы бормотушки достали: барыга в ресторане за двойную цену продал. Выпьешь?

— Давай, — решился Игорь, — вдруг, усну?!

Хоть чем, хоть как убить бы, уничтожить бесполезное время пути: проснуться в Алма-Ате. Игорь спустился в тесный круг полуголых проходчиков. По рукам ходил липкий стакан, наполняемый Шульцем, работяги приглушенно и добродушно переругивались, оглядываясь на женщин с детьми. Пряча от них глаза, Игорь выпил залпом два стакана, залез на свою полку и уснул.

Он проснулся от громкого, вызывающего смеха Лаптева и изощрённого мата. Возле купе толпились юнцы с нагловатыми глазами.

Какой-то пацан, вызывающе усмехаясь, показал из-под полой рубашки рукоять ножа, обернутого синей изолентой, другой поигрывал куском арматуры. Игорь видел сверху, как в руках Лаптева блеснул складной нож взрывника, как Шульц под шумок отбил под столом дно пустой бутылки.

Бригада ощетинилась.

— Дай я этому щеглу вмажу! — дернулся кто-то.

Хулиганы, не ждавшие такой сплоченности, пошли на попятную.

Лаптев схватил за руку самого шустренького и нахального, выхватил из-за его пояса косой сапожный нож.

— Всадил бы тебе в зад, — вертел острие у его носа, тот вытягивал длинную шею, сторонился, прикрывая лицо плечом. — Всадил бы, да ехать далеко.

— Пошел за бутылкой, — жаловался Касым. — Они, «агай, дай двадцать копеек!» Иду обратно — «дай бутылку». Я — по рогам, а они кодлой…

Игорь слушал с верхней полки, как все развязней становятся голоса друзей, зажимал уши, стонал. Сколько себя помнил — ненавидел все это всеми закоулками души. Кажется, дали бы волю, вывел такую компанию на бархан и расстрелял — рука бы не дрогнула. Но сейчас, зная каждого из них…

Ничего не оставалось, как заткнуть уши и молчать.

Еще вчера он только намекнул Лаптеву на денежные затруднения, и тот дал ему сотню из зарплаты — вернешь, когда сможешь. Недавно Шульц, сам страдая расстройством желудка от плохой воды, отдал последние таблетки. Но эта брань внизу, при женщинах…

Игорь проснулся под утро. Народу убавилось, дышать стало легче.

Почти все проходчики сошли с поезда на предыдущих станциях. Он вышел в нерабочий тамбур. Стекло в двери, которую так упорно не хотел открывать проводник, было выбито. Ночная прохлада пахнула в лицо. Подставляя ей лицо, благодарный тому хулигану, который выбил стекло, впервые за последние трудные дни Игорь заулыбался.

Поезд подходил к Алма-Ате, появлялись свободные места, изменились пассажиры: теперь в вагоне в большинстве были вежливые и приветливые люди. После пустыни Игорь за версту мог узнать их в любом национальном обличье. Поезд вырвался из дикой равнины, веяло оазисом и возделанной землей.

Прогадал бригадир Фокин. Как Паша ни был зол на его бригаду, но поневоле сделал ей доброе дело. Лаптевским некогда было заниматься побочными работами, а начальник партии приказал обурить и отпалить скальник под площадки для буровых. Скрепя сердце Паша отдал эту работу фокинской бригаде. Каждая площадка по оплате выходила дороже, чем три метра проходки по стволу. А сделать за световой день две площадки — плевое дело.

Хотя с приездом нового звена и закончились чудеса в бригаде Фокина, все равно работа шла безнадежно медленно. А тут, почуяв деньги, люди на глазах ожили. И опять заходил по буровым анекдот, будто Фока, узнав про площадки, выл дурниной. И, будто Кондрату на горном участке стало «не в кипешь»: все заняты! Выгреб он из холодильника замшелые сухари и подался по жаре в город навестить беглого бригадира и там, говорили, сгинул.

— Ну, не мог я поступить иначе, — оправдывался Паша. — У вас подряд горел. Сами подумайте: разве оплатили бы вам по тысяче, если у другой бригады — голый тариф?.. Можно их наказать, но для этого надо изменить расценки. Сами знаете: лишний рубль набавить и министру не под силу, а срезать и в нашей конторе могут. Но зачем вам из принципа себе в карман гадить? Как только будет другой наряд на площадки — он ваш! — клялся Паша.