— Как-то теще говорю: нам дали новые каски — держат удар в четыреста килограммов. Она мне: ну, теперь вам и бояться нечего! Каска-то, говорю, выдерживает, а шейные позвонки — нет!
— Еще несколько смен провозились с завалом: закрепили, забутовали, кажется, намертво и стало уютней внизу, вроде бы безопасней. Повеселели лица работяг. Впервые спокойно и самоуверенно заулыбался бригадир.
— Пока дела идут неплохо: за пять смен ликвидировали аварию. Может быть, успеем метры настрелять?! Эх, уложиться бы в подряд — такие деньги пропадают.
Уверенней стал ругать предыдущую смену Паша:
— Они у меня попляшут — напишу рапорт, останутся без премиальных.
— Ты это брось, — завозмущались проходчики. — Хочешь деньги конторским подарить? Для чего тогда КТУ? Мы работали, мы и деньги забираем.
Палец у Деда опух, стал тугим и толстым, как вареная сарделька.
Старый, то есть сорокадевятилетний проходчик говорил, что прищемил его бадьей. День поохал, потом на попутной машине укатил в райцентр. В больнице ему сделали операцию. Дед вернулся слегка хмельной и лежал в вагончике, задрав забинтованный палец, как свечу, отмахивался здоровой рукой от сатанеющих мух.
— Вот хмырь, вот гнида, — возмущался бригадир, — будто у него один палец на руках: мог бы на кэша посидеть — все помощь. Тут вопрос ребром: вытянем — не вытянем подряд, а этот…
И Касым загрустил: из-за производственной травмы с него, как с мастера, часть премии снимут, если она, конечно, будет. Паша выслушал Деда, ни словом не упрекнул, решительно шагнул к компрессору.
— Выручай своих, — сказал Игорю. — Хотел же перейти в проходчики.
— А допуск, корочки? — спросил компрессорщик.
— Придется взять тебя на свою ответственность: если придавит — мне тюрьма. Так что постарайся без этого.
Игорь и так был незаметен среди проходчиков а тут вышел в ночь с Шульцем и будто исчез. Дня через три Паша хватился: давно не видел Интеллигента, заехал на шурфы во время завтрака. Игорь с серым лицом равнодушно жевал котлету, на вопросы отвечал неохотно, разговор не поддерживал. На несколько минут Паша вышел из бытовки к шурфу Фокина, вернулся, собираясь поговорить, но Игорь уже лежал на койке в жилом вагончике, укрывшись с головой белой простыней.
Шульц в бытовке еще стучал костяшками домино, вагон уже раскалялся под солнцем, все вольготней чувствовали себя мухи.
— Как напарник? — Паша подсел к отдыхавшему проходчику.
— Ничего, втягивается, — ответил Шульц, ударяя по столу очередной костяшкой. — Пару смен был на отгрузке, сегодня бурить напросился. — Шульц затрясся в беззвучном смехе, задрал руки с растопыренными пальцами, изображая пугало: — После смены шарашится, как фанера на ветру.
Но не скулит, — добавил, — не сачкует… Ничо, обвыкнет!
Через неделю Деду закрыли бюллетень. Игорь уже надевал «резину», но тот вцепился в рукав куртки.
— Снимай и сквози к компрессору! Я на смену выхожу!
Игорь смутился, растерянно взглянул на бригадира. Тот медленно поднялся со скамьи, с нескрываемым злорадством вырвал куртку из рук Деда и протянул Игорю:
— Работай, а ты — пшел вон!
— Это как «вон»?! — запетушился Дед. — Болел… Все по закону и печать на месте… Права не имеешь.
Но, встретившись взглядом с Лаптевым, отскочил.
— Врежь, чо менжуешься? — из-за плеча бригадира пробасил Динозавр.
— Я б давно ему въехал — да хилый, развалится еще…
Дед побегал по двору — грозил начальником, пока светло побежал в поселок. Паша подвернулся ему возле столовой, выслушал, внимательно, глядя на носки сапог, потом посмотрел куда-то вверх, оглянулся, вздохнул:
— А я что сделаю? Нет у меня прав идти против бригады! — Шагнул в сторону, но Дед схватил его за рукав, испугано дернул кадыком:
— Вы чо, Афанасьич? До пенсии остался год. Куда я?
Паша опять пожал плечами.
— Я не директор богадельни! — стряхнул с рукава руку проходчика. — Могу перевести в компрессорщики, если бригада не будет против.
— За одно с ним, выжить меня хотите? — завопил Дед. — Так я к Отану Берибаевичу пойду…
Паша упрямо пригнул голову, чуть сутулясь, зашагал к общежитию. Не прошло и получаса, диспетчер объявил по трансляции, что начальника горного участка вызывает начальник партии. Вскоре Паша выскочил из его кабинета с лицом в красных пятнах, уехал на вахтовке на шурфы и вернулся с тремя проходчиками. Перед пузатой, обитой дерматином дверью, предупредил:
— Смотрите, если решили добиться своего, стойте до конца, а я всегда за вас.
Бригадир, Хасан и Динозавр вернулись на участок затемно. Обратно им пришлось тащиться пешком, хотя Паша битых четверть часа требовал у диспетчера вахтовку. Первым их встретил Шульц: высунулся из кабины кэша.
— Кто кого? — закричал.
Лаптев громко выругался, знал, что Дед не спит, прислушивается.
— Хана старому!
— Старый?! — презрительно сплюнул Шульц. — Этот старый всего на четыре года старше меня. — И снова спросил: — А куда его?
— Подмоем, покрасим, побреем — и на обочину. Шофера проезжать будут — подберут! — загоготал бригадир. — Или на канавки, жлоба. Там каждый за себя, на чужую шею не сядет, сколько отлопатит — столько получит.
Деда подобрал Фокин. Не по доброте души, а по расчету: проходка ствола была закончена, физической работы поменьше, а нудной — отгрузки — за глаза. Говорил, согласен за него бурить, а он вместо меня пусть уродуется на отгрузке по десять часов в сутки.
— Даром бери, приспосабливай, — скалился Лаптев. — Нам такие не нужны. — А сам гадал: чем Дед купил Фоку?
Паша как-то пожаловался Игорю на начальника партии:
— Как нам помощь нужна — так, говорит, — вы, сезонщики, — отдельное государство! Как выдрать — так иди сюда, мой подчиненный!
Горняки жили особняком, держались замкнуто, но бурильщики, что-то узнали, о чем-то догадались и пошел по партии слух: у проходчиков завал!
Пока этот слух ходил от копра к копру по буровым, вреда от него не было, одни шутки, но дошел до конторы, и начальник партии вызвал Максимова.
Ему не нравилось, что Участок почти полностью выбрал лимит крепежного леса: здесь, в пустыне, каждое бревно стоило дорого, и Отан Берибаевич очень рассчитывал на остатки.
По словам же Максимова выходило, что на его участке полный порядок. Были, конечно, мелкие неурядицы: вывалы, пару раз свод камеры обрушивался, но без таких сюрпризов, горное дело — не горное дело. Все решалось в рабочем порядке.
Отан Берибаевич не очень-то верил молодому начальнику участка, пристально всматривался в его честные глаза, думал: ворует лес, щенок, надо съездить на шурфы; проверить, что там у них. Он приехал на своем газике, сам за рулем. Открыл дверцу кабины, кряхтя, слез с сиденья: в новеньких резиновых сапогах, в белой каске, блестевшей под жгучим солнцем, как большая гладкая лысина.
Почтительно вылез из шурфа и шагнул ему навстречу Шульц. Отан Берибаевич похлопал его по плечу, когда-то, в пору, когда он был простым рабочим, проходчик учил его бурить.
— Здорово, кучерявый! Как проходка? Слух идет — завал у вас…
— Врут… И самым нахальным образом, — возмутился Шульц. — Идем в плане, есть все основания ожидать выполнения аккордного подряда в срок, — выпалил, будто прочитал передовицу районной газеты.
Начальник, хитровато щурясь, кивнул и заглянул в шурф.
Прямоугольный бревенчатый сруб крепи уходил в темную глубину и там, далеко, в рябящем зеркальце воды отражалась мерцающая лампочка. А здесь, рядом с устьем, где должна быть оборудована переходами ходовая часть ствола, цепляясь чуть ли не за воздух, висели несколько площадок с шаткими лестницами. Шульц понимал, о чем думает начальник, оправдывался:
— План надо делать! Вот вытянем подряд и тогда капитально смонтируем ходовую часть. Да и выносит все взрывами, палим-то пока вниз.
— На бадье ездите? — начальник так и впился глазами в проходчика. Из долгого перечня запретов по технике безопасности только этот почему-то запомнил.
— Ни в жизнь, начальник, — забожился проходчик. — На старости лет…
Что я, Баба-Яга?
Отан Берибаевич, кряхтя, стал спускаться вниз по деревянной скрипучей лестнице, подозрительно осматривал крепление ствола. Шульц шутками и разговорами отводил ему глаза, особенно не боялся, знал, что начальник в горном деле — дуб, геолог — так себе, обычный администратор. В светлых глазах проходчика искрилась насмешка над неуклюжестью ровесника.
Начальник с трудом проталкивал располневшее тело в люки полков, а, Шульц, ощущая прилив сил и ловкости, акробатически обходил их, распираясь ногами в венцовую крепь. А уж когда добрались до последнего полка, из-под которого метров на десять вниз свисала гибкая лестница из двух тросов, Шульц ощутил в себе верх акробатического вдохновения.
— Что ты скачешь, как обезьяна? Не в цирке, — не удержавшись, возмутился Отан Берибаевич и, задыхаясь, повис на ступенях.
Шульц на одних руках спускался по раскачивающейся лестнице якобы для того, чтобы придать ей жесткость и ноги начальника при спуске не задирались бы выше головы. Тяжело дыша, Отан Берибаевич спустился до последних ступеней. На кончике его носа и на подбородке дрожали, готовые сорваться, крупные капли, красное лицо было исполосовано струйками пота.
Оставалось всего ничего: повиснуть на руках и спрыгнуть вниз с полутора метров или, расперевшись ногами и руками в стояки, притормаживая, скатиться на почву, что и сделал Шульц. Затем подставил ему тонкое бревно, дескать, обхватывай руками и вниз. Это начальник сумел бы, но как потом подняться вверх? Он качнул белой каской.
— Нет уж, я не обезьяна лазить по бревнам! — отказался, кляня себя за непростительную самоуверенность: дернул черт спускаться…
— Может, бадейку? — скрытно издевался, Шульц, соблазняя: — Сядем вдвоем, хоть вверх, хоть вниз… Нельзя, конечно, по технике безопасности, но не сдыхать же из-за того, что нельзя?
— Ох и язва ты, кучерявый, — прохрипел сверху начальник. Отдышался, стал подниматься. Ноги на раскачивающейся лестнице повело в сторону, потом вверх. Шульц подпрыгнул, ухватился за последнюю ступеньку, подтянулся на руках, догнал начальника, дымя недокуренной сигаретой.
— А может, все-таки бадейку? Я дам сигнал.
— Нет уж, не выйдет, ездить на бадье строго запрещено. Лучше удавлюсь на этой проклятой лестнице, — зло прохрипел Отан Берибаевич. Его решительное упрямство задобрило проходчика.
— Ладно, полезем потихоньку вместе, я подстрахую. Если станет совсем невмоготу, разопрись ногами в венцы, отдохни.
— И сколько же раз в день вы лазите здесь вверх- вниз? — тяжело переводя дыхание, спросил начальник на очередной ступеньке.
— Кто считал? Как бы хорошо ни шла работа, даже на рассечках — меньше четырех не получается.
— Насобачились, черти! — зло всхлипнул начальник, выполз на первый полок, сел, навалившись спиной на крепь, повеселел: — Я — буровик! Это не по мне! Каждому свое, ведь так, кучерявый? — подмигнул красным глазом.
— Это как посмотреть, — недовольно шмыгнул носом Шульц. — Не всякий тяжелый труд ценится выше легкого: твою работу на мою не поменяешь, зарплату — тоже.
— Учиться надо было, — отдышавшись, засмеялся начальник. — Когда-то ты водку пил да девок тискал, а я — помнишь? — по уши в мазуте, а все где-нибудь в уголке с учебником.
Июль. Жгучее солнце плескало ежедневной плавкой на омертвевшую прокаленную землю, на обшивке вагончиков вспучивалась краска и тлела, распространяя тяжелый смрад, прорезиненная роба проходчиков. Шурф Фокина безнадежно отстал, стало ясно, что подряд на проходку ствола ему не вытянуть. Каков поп — таков приход. За исключением двух-трех человек бригада подобралась, что называется, «гнилая». Бригадир, как только понял, что премия безнадежно уплывает, достал какие-то справки, взял ходатайство из разведкома экспедиции и, пока Паша ездил по делам в управление, оформил командировку в другую партию, готовился исчезнуть по каким-то важным делам. Дела же на его шурфе творились невероятные: не только бурильщики, но сами проходчики со смехом вспоминали потом, происходившие там чудные истории.
С одной отпалки по стволу обычно отгружали шесть вагонеток породы.
Если их недогружать, если взрывчатка слишком хорошо проработала породу, если вывалы, если… Может набраться восемь вагонеток: чего не бывает в такую жару?!
Козоглазов с напарником не успели в ночь очистить забой.
Заступившая дневная смена — Дед с Тимоханом-Тимохой — ругали их, хотя ночники клялись, что выдали восемь вагонеток: без перекуров упирались рогом всю ночь. Чудеса и только!
Фокин, маясь ожиданием вахтовки, идущей до станции, слушать их перебранок не хотел, заперся в сырой бане, бросил телогрейку под голову и растянулся на лавке. Дед и Тимохан неизвестно чем занимались весь день, но вечером, когда из поселка явились подвыпившие Козоглазов с напарником, уверяли, что все с той же отпалки выдали на-гора еще девять вагонеток, а забоя не видно.
— Ну, уж это вы загибаете, — кричал Косой. — Бывают чудеса, но, не так же… С девяти вагонеток по стволу — пупки бы развязались. Чудесники…
Гераклы хреновы…
Но утром он встретил дневную смену свежий и помытый, улыбался, чуть смущенный, чуть нагловатый, удивлялся вслух:
— И правда, чудеса и только: всю ночь лопатили, упирались, как папы карлы, отгрузили одиннадцать вагонов, а до забоя не дошли. Там немного осталось: дочищайте, бурите, палите, а мы придем и плотненько ляжем на породу.
Ругался Дед в забое: весь день по участку шлялось начальство, какие уж тут чудеса? Волей-неволей пришлось работать. Как он ни тянул время, после обеда начал бурить. К вечеру явились Косой с напарником, вдвоем спустились в проветренный шурф, прилегли на породу, но не выдержали и до полуночи: сверху капало, снизу заливало. Косой задрал ноги, вылил воду из сапог, полез наверх. Там на отвале фаланги и скорпионы, но начальства нет.
Ночь. Сухо. Напарник задержался, подождал, когда товарищ окажется на поверхности, и дал сигнал, чтобы тот поднял бадью. Проходчик чертыхнулся, в адрес перехитрившего напарника, залез в кэша, поднял его на-гора. Они разложили под луной мокрую одежду, переоделись в сухую спецовку дневной смены. Прилегли. С рассветом облили отвал водой, будто работали, утром клялись, будто выдали двенадцать вагонеток. Тимохан удивился, но Дед не поверил и раскричался: