Послеобеденный «тихий час» отменялся. Кто послабей — потянулись в жилые вагончики, другие выставляли катающиеся под ногами термоса, устраивались поудобней, как перед концертом.
От голоса Старателя дребезжали стекла, он защищал честь периодической печати с атеистических позиций. Так к концу перерыва подвел черту Интеллигент.
Распалили Старателя, ночью будет вкалывать за семерых, повторяя в голос строки из газеты, поминая бабушку. Дед спорить побоится: у Динозавра, тьфу… у напарника морда красная, мечется по вагончику, рычит.
Пошутили, посмеялись и забыли бы вскоре — не впервой такие концерты, но к Коле пристала кличка и теперь надолго, может быть, до самой пенсии, если, конечно, доживет до нее, будет мотаться за ним по партиям и стройкам. Славка Сбитнев женился, обзавелся квартирой, а все равно зовут Бичом.
Впрочем, зря вздыхал Дед: ему даже повезло. Дневная смена зачистила забой для бурения, всучила ему перфоратор — на, паши, твоя очередь! Он часа полтора настраивался на бурение. В это время Динозавр, рыча, метался по площадке: стаскал в кучу металлолома бросовые рельсы по сто семьдесят килограммов в каждой, крепежный лес в бревнах сложил штабелем, повертелся вокруг шурфа, заорал вниз:
— Скоро бурить будешь, урод?
Наконец, не выдержал, сам спустился в забой, схватил перфоратор. Дед и рад: то штангу подаст, то обсадную трубку в шпур забьет. После отпалки Динозавр включил вентилятор и вроде бы успокоился, обмяк, заулыбался.
Тут Дед с опаской и лаской начал погромче ворчать, мол, хватит работать, надо бы к отъезду приготовиться: помыться, побриться, анау- мынау…
— Кувалду тебе, старый хрен, — добродушно возразил Динозавр: — Сначала забой выскреби!
— Тьфу ты, господи! Ну, послал же бог…
Нет, не везло ему.
— Что за дела: каждый заезд собрание? Зачем такой подряд? — пробовал возмущаться Славка.
Паша качнулся с пяток на носки — лицо красное, нос облез, два месяца он безвыездно в пустыне.
— Мне за вас ваши деньги делить? — спросил с вызовом. — В другой раз по ходу решать будете такие вопросы, а сейчас, наверно, подумать надо.
Вместе с хозподрядом ввели КТУ — коэффициент трудового участия.
Бригадам нужно было поделить премии. Звено Фокина прошло шесть метров ствола за заезд, Лаптева — семь с половиной…
Лапоть заявил, и голос его отдавал барскими нотками:
— Чо мелочиться — премию всем поровну!
— Как так? — попробовал возмутиться Дед и смолк, оглянувшись на напарника.
Паша ожидал от КТУ другого, серьезного подхода. Поморщился, но промолчал: черт с вами — ваши деньги.
— Поровну всем, что ли? — немного смущенно спросил своих проходчиков Фокин. На нем грех: две смены был на легком труде, на поверхности, другие за него бурили, отгружали породу.
— Дайте сказать, — поднялся Козоглазов, прокашлялся, повел немигающими глазами. И поза, и взгляд, и многозначительное покашливание — все кровно знакомое многим старым проходчикам, — подействовали безотказно: люди подтянулись, лица омертвели, стали похожими одно на другое.
— Я хочу сказать, — повысил голос Козоглазов, — что даже два человека, работающие плечо к плечу, не могут трудиться одинаково. Поэтому и труд надо оценивать по-разному — не для того ли введен КТУ? Я тут слышу разговорчики: мол, бригадир две смены продурковал. Но, — поднял палец Козоглазов, — бригадир — наше лицо, стоит ли выносить мусор из бригады?
На масках лиц не дрогнула ни жилка. Только Фокин смущенно косил на грязный пол: такой оборот ему по душе, дело говорит Косой…
— Дадим бригадиру коэффициент один и один…
Паша опустил голову и обреченно вздохнул.
— С кого же сдернем эти десять процентов для Фокина? — с недоумением спросил чей-то голос из-за крутых спин.
— Ну, кто у нас помоложе?..
И тут на середину тесного вагончика выкатился Славка Бич.
— Вот! Вот и у нас в СМУ так начиналось: подберутся человека дватри, один с таким языком, как у Косого, другой с нахальной рожей, и работать не будут и деньги с бригады потянут. Вот что такое КТУ!
— Тебе-то какое дело? — все еще напористо, но с растерянностью в глазах спросил Козоглазов. — Ты из другой бригады, там и дели свою премию.
Славка, как сорвавшаяся пружина, молча кинулся вперед. Верткий Хасан перехватил его. А он вытягивал вперед руку с цепкими пальцами, целясь Козоглазову в лицо, хрипел, задыхаясь:
— Таких, как ты… гад! Таких, как ты…
Проходчики повскакивали с мест, взорвались хриплыми голосами.
Паша вытер рукавом холодный пот со лба, боком вдоль стенки пробрался к выходу. Жизнь продолжалась. Он небрежно подхватил папку с бумагами, легкой походкой направился прямиком через барханы в поселок. Собрание было закончено.
Фокин, то краснея, то бледнея, заявил затравленно огрызавшемуся товарищу:
— Все правильно, Косой! Всем по «единице», мне — «ноль девять». Кто за меня бурил — тому накинем десять процентов.
— Да пошли вы, — направо и налево огрызался Козоглазов. — Скажешь — сразу рот затыкают…
Возле поселка бодро шагающего начальника участка догнала вахтовка.
Остановилась. Шлейф пыли догнал и захлестнул машину. Хасан высунулся из двери, сверкнул фиксами:
— Хватит гулять пешком, начальник!
Смены бригад, неприлично чистые и опрятные для этих мест, для затертого спецовками салона, рассыпались по драным дерматиновым сиденьям. Сумки, чемоданы. В глазах людей алчные огоньки, которые появляются перед отгулами, отпуском, перед долгожданными переменами.
Паша подсел к Игорю. Его распирало от радости, хотелось поговорить, но Интеллигент отвечал односложно, отрывисто — душой он был уже дома:
— Ну и что? Собрание как собрание.
— Э-э, нет, — смеялся Паша и тряс лохматой головой: вы могли бы быть и поактивней: все-таки личный интерес, деньги… Могли бы, по справедливости, тебе накинуть премию за то, что выручал, работая на кэша…
Могли, но забыли… Это плохо. Но все-таки Славка выступил не за свой интерес, а за убеждения. А как его поддержали?! Нет уж, зря ты говорил, что у нас работа без жесткого правления невозможна.
С расстановкой, терпеливым тоном учителя Игорь стал спорить:
— Слава мог не выступить, я его лучше знаю. Просто совпали его настроение и брехня Козоглазова. Не кинулся бы он, и проходчики промолчали: лаптевские потому, что им дела нет до чужой премии, фокинские потому, что премию сдернули с одного, а семерых это не коснулось… Случайность, а ты предсказываешь чуть ли не революцию!
Вахтовка затормозила возле столовой. Паша спрыгнул на землю, не прощаясь, направился в контору. Игорь смотрел ему вслед, думая, что обидел. Но вскоре Максимов появился уже без папки, запыхавшись, заскочил в салон и снова сел рядом с ним.
— На станцию поедешь? — удивленно спросил компрессорщик.
Паша кивнул — дела, и опять за свое:
— Я все понимаю. Здесь не цвет рабочего класса, но если присмотреться… Работал я в НИИ, знаком с тамошними «козоглазовыми».
Но тут, что ни говори, все-таки получился живой разговор…
— И что ты хочешь доказать? — перебил его Игорь дребезжащим голосом. Машина набрала скорость и на ухабах нещадно трясло: — Лаптев не лишил премии Деда, хотя все возмущались, что он сачкует. И мне, как ты заметил, премию не набавили. Я, конечно, не в обиде, попросят — еще помогу. Хотя, сам мог потребовать, а ты напомнить. И все так!
Тесный вокзальчик, построенный, еще в начале века, толкучка у кассы, грохот проносящихся поездов. Где-то там, в двенадцати часах езды на запад, у Игоря была другая жизнь, в которой этот вокзал, подземный участок и собеседник с кирпичным от загара лицом было не более, чем недоразумением. Но зал ожидания был забит, узкий перрон заливало спокойным светом неоновых фонарей, черные шпалы лестницами убегали во тьму. Томительное ожидание поезда. Но вот, луч света блестящей спицей пронизал тьму, Игорь облегченно вздохнул, отчуждаясь от станции.
Июль. Пожухла и попряталась трава. Даже в распадках, руслах пересохших ручьев, там, где бывает тень, взгляд уже не наткнется на сочную зелень: до горизонта один унылый цвет — цвет пустыни. Она раскалена, как сковорода на печи, пышет в лица прелым жаром полыни и солярки. В шурфе, прохлада и нескончаемый дождь. Мокрая рубаха липнет к телу, хлюпает вода в сапогах.
Проходчики поглядывали на аккуратно вычерченные Пашей чертежи глубинного шурфа, которые он повесил в бытовке: вертикальный ствол уходил на сорокаметровую глубину, расширялся в куб лебедочной камеры, под ней, как погреб, зумпф — водосборник. Все сооружение, не будь оно под землей, напоминало бревенчатый дом с огромной трубой-стволом. Из камеры на четыре стороны разбегались рассечки — пятидесятиметровые горизонтальные выработки. На них-то и поглядывали проходчики в трудные времена. По сравнению со стволом, что не работать: бури, пали, породу убирай скреперной лебедкой, бадья и та наполняется почти автоматически.
— А спина в мыле! — неизменно добавлял Шульц.
Смена подъезжала вразнобой: кто поездом, кто самолетом. Звеньевой Хвостов покрутился возле Игоря, приехавшего первым, поморщился, отвел глаза.
— В общем, так! — плюнул под ноги, безнадежно махнув рукой. — Два раза камеру крепили и опять обвал. Может, вы еще вытянете подряд: четверо суток осталось. — Он взглянул на Игоря с чуть теплившейся надеждой в глазах: — Даже неудобно встречаться с Лаптем. — Подхватил сумку и, не прощаясь, побежал на аэродром: по случаю хорошей погоды ходили самолеты на Талды-Курган.
Когда собралось все звено, Паша рассказывал, наставлял и в глазах его поблескивали жесткие огоньки:
— Начали они хорошо. Стали рассекаться на юг и на север разом.
Контакт там по породе, вы знаете. После отпалки камеру завалило: все крепление в щепки. Ребята выдали на-гора завал, перекрепили. Я говорил Хвостову: не жалейте леса, крепите сплошняком в два, три ряда. А они: сгинь, не каркай под руку, мы проходку лучше знаем. После первой же отпалки опять все завалило. Не спорю, вы знаете и умеете больше меня, а порода есть порода: она и железобетон мнет, как бумажный лист. Но то, что после второго обвала звено две смены не работало, ни понять, ни простить нельзя, — голос у Паши дрогнул от обиды. — Не пили, но ветер пинали, не работали. Хоть бы завал разобрали — все вам полегче.
На смену вышли трое: бригадир, Хасан и Динозавр, отказавшийся работать с Дедом. Они поссорились из-за ночных «обедов». Старый жаловался, что у него слаб желудок. Динозавр называл его проглотом: жрет, жрет, а все худой! Хасан с Лаптевым включили аккумуляторные лампы на касках, забрались в бадью: одна нога в ней, другая на весу. Динозавр стал осторожно потравливать лебедку шурфового крана, опускать их вглубь.
Камера чуть ли не полностью была затоплена. Почти касаясь воды, все еще мерцала одна оставшаяся лампочка. Сквозь воду просматривались обвалившаяся порода, обломки бревен крепи. Сиротливо торчали искореженные трубы насоса. Вверху покачивались на скобах ощетинившиеся щепой бревна, глыбы нависшей породы коварно ждали своего мига.
— Послал бог сменщиков, — приглушенно выругался бригадир, поглядывая вверх. — Чтоб им икалось все отгулы и выворачивало уже после первого стакана…
— Ну, ты и садист! — задирая голову на висячие бревна крепи, пробормотал Хасан.
— Вот и вышли на горизонталь, вот тебе и легкий труд… Ну что?! Надо откачать воду, а там посмотрим.
Хасан повертел головой и понимающе вздохнул:
— Лезть в такое пекло в конце заезда — не фонтан. Вначале как-то полегче рисковать. Но если сделаем хохму — двойная премия каждому. Давно я Славке фитиль не вставлял…
Дернув за сигнальный провод, дали знак Динозавру, он приподнял краном бадью с людьми повыше, к надежному креплению. Раскачиваясь, мешая друг другу, проходчики стали сбрасывать вниз зависшие венцы и глыбы. Снова спустились к воде, обезопасив себя сверху. Хасан прыгнул к борту камеры, прилепился возле труб. Нога соскользнула, он черпнул сапогом, потом вторым, чертыхался, зябко передернул плечами и ступил в воду, погрузившись по пояс — все равно ноги мокрые. Посмеиваясь и кряхтя, следом полез Лаптев.
Они заново смонтировали став насоса, начали откачивать воду. Игорь завел компрессор, отцепил от крюка кэша бадью, подвесил на него пневмонасос. Как зубами по стеклу, заверещала, заскрежетала, «лягушка», стала убывать вода в камере. Когда откачали ее, вид внизу стал еще страшней: обнажилась щербатая пасть подземелья. Лопатами, совками проходчики наполняди бадью за бадьей, выдавали наверх сломанные бревна.
Глаза боятся — руки делают! Лица Лаптева и Хасана были внешне спокойны, движения небрежны, но в каждом озирался двойник, ловил малейшие признаки опасности. Лаптев, рыча, раскачал и выдернул из породы заваленный стояк. Хасан в это время вытаскивал обломанную доску и ее конец описал дугу возле лампочки. Лишь мгновенная тень скользнула по лицу бригадира — он бросил стояк, метнулся вверх по отвесной стене и повис на скобах крепления. Хасан мгновением позже был выше него. Оглянулся через плечо:
— Ты чего?
— А ты чего?
— Вижу, ты рванул — и я за тобой…
— Мне что-то показалось, — уже не мог вспомнить причину Лаптев.
Посмеялись, спустившись, не под небом работали: не тот пуглив, кто вздрагивает и действует, а тот, кто при опасности обмирает и закрывает глаза. Таким здесь не место, они работают до первой аварии. Перекинулись шутками и снова взялись за работу. Время не ждет.
Небольшая ниша на месте будущей рассечки. Хасан с оборочным ломом скалил гребенку фикс, подступал к глыбе — обмотать бы ее тросом да выдать на-гора. Лаптев увидел, как над головой товарища отслоился кусок породы размером с кирпич, закричал, но было поздно. «Кирпич» всего-то с метра высоты упал на каску проходчика. Хасан выронил лом, на подгибающихся ногах вывалился в камеру. Прохрипел:
— Рас-с-кумарил!
Сидели, курили. Мишка Лаптев посмеивался, глядя на приходящего в себя проходчика: