— И что тогда? — настороженно спросил Лаптев, — одни балду бьют, другие пашут — а деньги поровну?

Паша почувствовал, что начинает злиться: проще некуда, а им все чтото непонятно. Так и подмывало ударить кулаком по столу, но он взял себя в руки, кивнул в сторону компрессорщика:

— Игорь недавно хорошо сказал: на себе экспериментируют только дураки. Нормальные люди смотрят, что получше у других, изучают чужие ошибки, перенимают полезное… Зачем изобретать новое, если есть уже проверенное? Ну что тут непонятно?

Проходчики примолкли. Чебурек раскурил сигарету, заговорил, будто размышлял вслух:

— Выдумывают, выдумывают, а все одно: кому живется лучше всех? — Обвел товарищей взглядом, будто ждал разгадки, но сам и ответил: — Нулям!

Люди есть такие — нули. Что он есть в бригаде, что его нет, в смысле пользы… А чего им?! Шевелятся для вида: ничего не сломают, лишнего не скажут, не пьют, не дебоширят. И премия при них, и фотография на доске почета… Я не про то, плохо или хорошо работать с подрядом, — поправился, — накипело!

— От таких избавимся! — сказал Паша.

Хвостов рассмеялся, насмешливо поглядывая на начальника: молодой, дескать, еще, горячий. Паша понял звеньевого, повел рукой с раскрытой ладонью: цыплят по осени считают, потерпи!

— Как ты от них избавишься? — недоверчиво спросил Славка. — На следующий сезон не возьмешь что ли?

— Нет проблем! Пишите заявление на мое имя, с подписями всех членов бригады… — Паша качнул головой: — Не надо заявления — так скажите и уберем!.. Ну, так как насчет бригадного подряда? — напомнил.

Проходчики молчали. Они, может быть, и желали попробовать, но ждали инициативы от начальника. Тогда проще: не получилось — он дурак!

Ну, привязался, салага — было написано на их лицах.

И Максимов пошел на хитрость:

— Миша?

Бригадир Лаптев кивнул:

— Можно попробовать!

— Хвостов?..

Уезжали смены. Встретившись с прибывшими, напутствовали:

— Под вагончиком новый перфоратор, обсадка за баней и цепь-пила за калорифером.

— Обязаны дать семь метров… Можно больше. А за нами не заржавеет.

* * *

Начальник геологоразведочной партии, подписывая наряды, проворчал:

— Экспериментируешь? Аккордный наряд — это хорошо: звонили из управления, интересовались, как он у нас внедряется, а люди у тебя того — донская вольница. Слышу, Паша, Паша! Что за Паша?

— Разве меня Колей зовут или как? — Максимов притворно изобразил на лице непонимание.

— Павел Афанасьевич!.. Приучай к дисциплине. Авторитет пора иметь.

— У меня, вообще-то, есть свое понятие об авторитете, — приглушенно буркнул Павел.

Начальник партии или не понял иронии или сделал вид, что не расслышал. Проворчал:

— Чтоб вольницу с корнем выдрал!

Паша вышел из конторы, пнул подвернувшуюся консервную банку, выругался. Ночью жег спички, смотрел на часы — перевалило за полночь, а мысли донимали, как потревоженный пчелиный рой. Он сел на скрипнувшей койке, пошарил голой ступней по линолеуму, придвинул тапочки, посидел так, покачиваясь, затем поднялся, включил свет и начал одеваться.

Остался за спиной спящий поселок. Несколько лампочек на столбах еще долго маячили и мерцали за плечом в такт шагам. Дорога петляла среди барханов и под яркой луной казалось белой, будто прихваченной инеем.

Издалека, в свете прожекторов виднелись срубы и шурфовые краны. Ближе была лаптевская бригада: эстакада, вагонетка на рельсах. Дергалась стрела крана, вытаскивая наполненную породой бадью, с приглушенным шумом опрокидывала ее в вагонетку, снова ныряла в забой; кэша замирал с зависшей стрелой, как удилище с заброшенным крючком замирает в руках рыбака.

Паша шагнул в освещеный круг между вагоном-бытовкой и шурфом Лаптева. В этот миг из шурфа выскочила до плеч голова бригадира в красной каске, замерла на мгновенье и провалилась в глубину. Через несколько секунд бадья с породой выехала наверх, лихо отлетела с разворотом крана к эстакаде, опрокинулась в вагонетку, а из шурфа, теперь уже медленно, снова показалась голова бригадира все в той же каске. Он перекинул ногу через сруб, спрыгнул на землю, сбросил прорезиненную мокрую куртку.

Настороженно поглядывая на Пашу, из кэша выскочил Шульц.

— В бадье ездите?! — не то спрашивая, не то утверждая, мимоходом бросил Максимов.

— Ни в жисть, начальник, — изобразил честное возмущение проходчик:

— Старая каска в шурфе валяется, Лапоть ее положил в бадью, сверху, а тут, перед устьем реле — щелк… — Затараторил, заюлил, Шульц.

— Ладно, не надо, — отмахнулся Паша, — начальник по технике безопасности увидит, полпремии скинет.

Слова оправдания и возмущения еще клокотали у проходчика в горле, но он уже смекнул, что выгодней помолчать, закашлял, заворчал под нос: и чего не спится начальнику в ночь глухую?

Игорь лежал в остывшей сушилке. Эта же половина вагончика служила предбанником. Здесь густо пахло потом и запревшей одеждой. Игорь приоткрыл мутные глаза, увидел начальника, резко сел, протирая лицо.

Почувствовал себя неловко, хотя компрессор готов к работе и «воздух» никому не нужен — не бурят. Паша подсел к нему. За перегородкой загремели кружками проходчики.

— Эй, Профессор, начальник, идите чай пить.

Паша поднялся, Игорь следом. Лаптев ругался — не успеть к утру зачистить забой, крикнул через перегородку:

— Интеллигент! Последний раз посиди за кэша.

Игорь и Паша вошли в другую половину бытовки. Шульц кивнул им, показывая на чайник и кружки. Лаптев все еще ворчал, обращаясь ко всем и ни к кому:

— Не дело так работать: пока ствол проходим, надо трех человек в смену — два внизу, один наверху. Сколько времени теряем?! Интеллигент, конечно, не отказывает, но каждый раз просить? Чего он бесплатно работать будет? Ты бы пробил ему доплату, раз у нас подряд, — бригадир неуверенно вскинул глаза на Пашу, понимал, что конторские крысы упрутся: проще принять двух новых проходчиков, чем доплатить компрессорщику. — Одного можно бы и взять, но чтоб знакомого, чтоб наверняка, а то попадется жлоб вроде Деда, возись с ним… — Бригадир ещё помолчал и добавил чуть смущенно, но с вызовом: — Достал бы Игорю корочки проходчика?! Что, у тебя в управе знакомых нет?!

Паша не ответил, отхлебнул из остывающей кружки.

— Интеллигента мы знаем, ниче мужик, работящий. А на компрессор любого можно поставить.

Лаптев надел каску, встал. За ним поднялся Шульц. Бригадир спросил еще раз Игоря, вроде бы даже обиженно:

— Пойдешь?

Компрессорщик кивнул. Шульц пошел в сушилку, кряхтя, натянул на себя резиновую робу. Игорь сел за пульт управления шурфовым краном.

Опустил бадью вровень со срубом: мол, прошу садиться! Но проходчики, поглядывая на начальника, стали спускаться по подвесной лестнице-тарзанке. Игорь, спохватившись, опустил бадью в забой. Вскоре, чуть подвывая электромотором, шурфовой кран поднял ее, наполненную породой, с грохотом опрокинул в пустую вагонетку: работа пошла вдвое быстрей.

На подземке легкой работы нет, но проходка ствола, да еще сверху вниз, — особенно тяжела, каждый человек на счету. В сменах не хватало по человеку. Славка обещал съездить в отгулы в какой-то поселок, к черту на кулички, там у него корешок — всем проходчикам проходчик. Обещал переманить. И действительно, в середине заезда на шурфы явился рыжий невысокий, худощавый парень. Чуть сутулясь, прошелся по пыльной дороге вдоль бараков: лакированные туфли, рубаха нараспашку, улыбался, показывая гребенку фикс. Рондоль, — пояснил потом, — почти золото!

Мишка Лаптев, взглянув на приезжего и скис: по виду зек, а они надрываться не любят.

— От Славки, что ли? — спросил хмуро.

— От Бича, — закивал проходчик. — Генка по ксиве, а погоняло — Хасан!

Мишка почесал затылок и сплюнул от досады.

— Славка тебе хоть говорил, что у нас пахать надо?

Улыбка сошла с лица Хасана.

— Ты чо, бугор, не слышал про меня? Степногорск, Бартогай, Акбокай…

С Хвостом и с Колей Авдеевым работал в «Алтайзолото». Да меня все старые проходчики знают.

— Постой! — повеселел бригадир. — В Акбокае у Лехи в бригаде был?

— Конечно, с ним на пару меня и накрыло…

— Так ты тот самый татарин?

— Конечно, я — Хасан! Мишка Лаптев уже хохотал, вспоминая общих знакомых.

Позже на буровых сочинили много анекдотов про Хасана. Говорили, будто в первый день кладовщица не выдала ему сапоги, так он полез в забой в лакированных туфлях: мол, и босиком за смену два плана дам, кто на спор?

Трепались, будто он уморил напарника, сидевшего за кэша. Врали, конечно.

В звене у Лаптева мужики крепкие. Впрочем… Кто знает, что творится у этих кротов? Рассказывали, будто хасановский напарник ночью разбудил бригадира, потребовал, чтобы его, за вредность, досрочно сменили и отоварили молоком по спецталонам. Молоко в партию не привозили, и талоны отоваривали сигаретами.

— Может быть, тебе еще орден Трудовой Славы? — возмутился спросонья бригадир.

— Иди, поработай с новенькими, запросишь орден, — заскулил проходчик.

Сочиняли, будто Хасан вылез из шурфа с позеленевшими фиксами: внизу-то сыро. Этот слух новый проходчик не принимал и возмущался — фиксы не бронзовые, а рондолевые.

Фокинский шурф жил своей обособленной жизнью. Паша стал привыкать к тому, что там всегда все в порядке, хотя не нравилась ему эта бригада. Никто не сомневался, что норму полумесяца они выполнили, но маркшейдер измерил погонные метры и одного не хватило. Так уж получилось: по сантиметру, по дециметру фокинские округляли план, пока рулетка не показала цифру, не поддающуюся округлению. Если другая смена не перекроет отставание и не выпросит округлить проходку — плакала премия за месяц. Так, строжась, сказал бригадир Фокин.

А Лаптев пошел в гору: три смены — отпалка. И так весь заезд. Дня полтора оставалось до приезда звена Хвостова — Лаптев со своими проходчиками сделал норму по стволу.

Дед ворчал и подначивал: сделали план — хватит! По домам. Шульц рыскал по шоферскому бараку в поселке, договаривался, чтобы привезли водки на веселый отъезд. Чебурек, недоспав, и томясь бездельем, напоил какой-то дрянью кота, прижившегося у вагончиков. Тот озверел, стал бросаться на бригадира. Лаптев, не понимая, что случилось с котом, бегал вокруг бытовки, отмахивался кочергой, кричал на всю площадку, непонятно у кого спрашивая: «Спятил, что ли? Пшел, зараза!»

Увидев хохочущего Чебурека, он обиделся, почувствовав прилив благородной рабочей злости, орал и ругался — даже Игорю досталось. Потом полез в шурф. Шульц спустился за ним. Хасан, сверкая начищенными для отгулов челюстями, сел в кабину шурфового крана.

Дед выглядывал из вагончика, причитал в голос:

— Ну, и послал же бог напарничков: что ни дурак, то ударник труда…

Он уже основательно помылся и ждал вахтовку со сменой, а эти — на тебе — опять в шурф.

Коля-старатель перестал храпеть, поворочался, высунул из-под одеяла разлохматившуюся голову:

— Чего блеешь? Мешаешь отдыхать.

Дед притих, заворчал под нос: сделали свое, чего еще надо?

Пришлось ему снова идти в ночь со Старателем, смена не приехала. И опять он ругал напарника: хоть бы курящий попался, а то грузит и грузит без передышки. Только задремлешь — сигнал к подъему. Не везло Деду в заезде.

К пяти утра стало совсем тошно. Забой очистили — самое время поспать, но напарник все испортил: спросил сколько времени? Дед возьми и скажи. А он — у-у! Еще обурить успеем!

Дед плюнул в сердцах: надо же такое!

Дневной смене пора было вставать. И в это время прогрохотал взрыв.

Лаптев потянулся, зевая.

— Старатель палит. Молодец! Я думал, хорошо, если забой за ночь зачистит.

Шульц сбросил одеяло, сел, свесив на пол белые волосатые ноги, сказал, часто мигая:

— Дед опять от бурения отвертелся. Везучий, зараза.

Хасан, кашляя, рассмеялся, замотал головой:

— Не я буду, Шнапс! Ляжем костьми, но выскребем забой?! Вот у Деда рожа будет — кино не надо. Ему придется бурить.

Шульц представил, какое лицо будет у проходчика и расхохотался.

Дело предлагал татарин.

Обед. Из вахтовки выгрузили пластмассовые цилиндры термосов.

Заспанные лица ночных смен, чумазые и потные — дневных. Старатель расправился с борщом и котлетой, прихлебывал прохладный компот и просматривал старые газеты. Накануне их привезли из красного уголка в поселке.

Чуть утихла дробь ложек по мискам, кто-то уже раскурил сигарету.

— Эй, Старатель, — спросил, Шульц, предвкушая послеобеденный отдых с короткой дремотой, — куда тебе столько газет? Понос?

— Динозавры должны вылупиться, а ничего не сообщают, — с самым серьезным видом ответил Коля.

Прищуренные глаза, Шульца дрогнули, как два индикатора, и открылись на полную диафрагму.

— Ты в детстве на голову падал?

— На голову?! — передразнил Коля с превосходством человека, располагавшего достоверной информацией, но тут же сорвался в спор: — В газете сообщение было, ну? «На Севере, в вечной мерзлоте, найдены три яйца динозавра. Одно разбилось при погрузке, два доставлены в инкубатор в хорошем состоянии». Ну? Я почти наизусть все помню. Сам читал, газета дома лежит, в тот заезд привезу. А ты — на го-олову…

— Опять Старатель гусей гонит, — изображая возмущение, заверещал Шульц. — Не маши руками, глаза выцарапаешь.

Коля вскочил, зад оттопырен, глаза круглы, ударил себя кулаком в мощную грудь.

— «Комсомольская правда» за тридцать первое марта, ну? Все помню!

— Га-га-га! Так это же первоапрельская шутка!

— Да уж… Серьезная газета и будет божественный обряд праздновать?!

— Почему божественный?

— Бабушка говорила, что первого апреля обманывать надо, а она в бога верила. Ну? Я все помню: два яйца доставлены в инкубатор в хорошем состоянии… Газета врать не будет. Значит, должны сообщить… Вылупились динозаврята, или опыт не удался и яйца протухли. Люди прочитали, ждут, а они ни слова…