— Оуэна, Мора читал?

Паша мотнул головой:

— Помню по политэкономии проходили, но не читал.

— Все, что ты говоришь, было обдумано, обсосано и выброшено на свалку еще в прошлом веке, — учительским тоном вещал Игорь. — Не забывай, что на дворе восемьдесят четвертый год — реставрация покоя. А то, что ты говоришь про процент с прибыли — давно существует: поговори с Колей Авдеевым, он из старательской артели… И вообще, — спросил раздраженно: — Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь, — серьезно ответил Паша.

— Мне тридцать, но это не важно. Жизни, по-моему, ты не знаешь.

Паша засунул руки глубоко в карманы, ссутулился, зло хохотнул:

— Что за народ, гуманитарии? Чему вас учат? Какую идею ни двинешь — один аргумент: этого читал?.. И этого не читал?.. Так чего выступаешь? — А копнешь чуть глубже — за вашей эрудицией-то голимая пустота… Ладно, пусть я не прав, но ты ведь тоже видишь, все вокруг не так, как надо, будто завтра конец света. Ты-то что можешь предложить?

— Могу предложить ничего не предлагать! Делай свое дело не хуже, и не лучше других. В свое время все само собой придет и определиться.

— Лучше-то почему нельзя? — искренне удивился Паша.

— Может быть, в геологии назрела пора реформ, а ты начнешь давать три плана и притормозишь ее.

— Ну, это уж ты того, закрутил, — уверенней возразил горняк, — Ничего само собой не приходит!

Двое шли в поселок по пыльной дороге. Паша размахивал руками, строил в воображении город-рай: дома и фонтаны, отделанные розовым ракушечником, вечерние огни возле кафе, улыбки и смех в сумерках. А главное… «Здесь нет врагов, здесь все мы люди, здесь каждый кто вооружен нелеп и глуп, как вошь на блюде» — закончил хрипловатым баском, подражая Высоцкому.

Игорь снисходительно посмеивался над технарем, но шел за ним по зеленым улицам поселка-фантома, в фантастическое кафе, где нет очередей и привычного хамства. Потом, со скрытой злостью изрек:

— Изуродовали наше поколение идеалами через книги и кино, теперь расхлебываем правду жизни!

* * *

Мишка Лаптев — низкорослый, не коренастый, с прикусом и торчащим из-под губы клыком — походил на злющего пса-кабыздоха с непомерной для роста луженой глоткой. Он кричал, что все сачки, потому и нет погонных метров проходки. Через полторы недели наряды закрывать, а что вписывать..? Шнаповские байки?

На шурфах, чертыхаясь, углубились лопатами метра на три, порода, вроде бы, пошла покрепче. Шульц настроил перфоратор, не терпелось делать работу проходчика, а не землекопа, крикнул Интеллигенту — заводи!

Загудел компрессор, напряглись шланги воздухом и прерывисто застучал перфоратор. Смена фокинской бригады насмехалась: она решила лопатить грунт до коренных пород.

Лаптев с Шульцем и взрывником зарядили обуренный забой, протянули магистраль от электродетонаторов за вагонетку на эстакаде.

Взрыв! Вместе с породой вынесло стекла кэша. Проходчики Фокинской бригады хохотали, как сумасшедшие и приплясывали. Тоскливо будет ночной смене. Ох, и разорутся. Бригадир представил встречу с Дедом, с Колей-Старателем, ругаясь, прыгнул в шурф, стал на пару с, Шульцем выгребать породу в бадью.

Чебурек сидел за пультом управления в кабинете шурфового крана с выбитыми стеклами, грузил вагонетку за вагонеткой, откатывал по эстакаде на пару метров, опрокидывал короб вагонетки в ячейку, геолог внимательно рассматривал образцы породы. Пошла работа!

Ночью Коля-старатель грузил бадьи без передышки: он был некурящим. Все громче ворчал в кэша его напарник — Дед. Ну и ночка была: звезды сверкали, будто дневная смена натерла их машинным маслом, стужа срывалась с невидимых гор с тонким пронизывающим ветром. Скулил Дед в кабине с выбитыми стеклами. Он залатал проемы фанерой, оставив отверстие для одного глаза, но все равно было невыносимо холодно.

А Коля в шурфе вытирал мокрой рукавицей потное лицо. Одежда на его спине курилась паром, по воротнику и манжетам серебрилась инеем. Дед прижимался к электрообогревателю. Резиновые сапоги смрадно дымили, а пальцы ног немели от холода.

Какие сны снились дневной смене, не уберегшей окон? С сумерек до рассвета Дед то шепотом, то в полный голос ругал Чебурека и Лаптева с Шульцем. Последнему доставалось больше. Порой, впадающему в тяжелую дрему, Деду казалось, что и ночь, и мороз, — все это проделки долгоносого, хохмача. Доставалось и Коле.

— Вылазь, время обедать, — со злой слезой крикнул Дед, свесившись через ограждение в шурф.

Проходчик задрал вверх полное, пышущее жаром лицо.

— Ночью есть вредно! Врачи так говорят.

Дед слегка заголосил в ночи, завернулся в две телогрейки, толкал в рот куски сала с хлебом, жевал, давился, гундосил проклятья, а Коля всю смену работал с огоньком, будто чувствовал моральную поддержку сверху.

К утру Дед бросил шурф, пошел наполнять водой бочки в бане. Злые гудки ревуна неслись от шурфа: Старатель бурно возмущался, что полная бадья не уходит вверх. Дед слышал сигналы и злорадно хихикал, показывая дулю ржавой бочке, наполняющейся водой.

К утру пар валил из щелей электробаньки. Что за конец смены без помывки? Уж в ней-то Дед знал толк. У него в мешочке и вехотка знатная — не один десяток на базаре перещупал, пока выбрал, — и мыло с особым духом. Коля намылил жесткий ежик хозяйственным, провел по бокам скрипучим куском поролона, вылил на голову тазов пять горячей воды и схватился за полотенце.

Зевая, из жилого вагончика вышел Лаптев. Дед, вдевая ногу в штанину, высунулся из двери, закричал про выбитые стекла. Лаптев молча протиснулся мимо него в душную, сырую баню, плеснул в лицо водой. Из жилого вагончика потянулась дневная смена. Мастер Касым с припухшим лицом выспрашивал у Коли о забое. Дед громко встревал, высовываясь из сушилки, дергался острый кадык на его шее.

Все расселись в бытовке возле электроплитки, курили натощак, громко швыркая, пили чай — ждали вахтовку с завтраком.

— Касым?! — хохотнул, Шульц. — Что-то у тебя физиономия сикосьнакось. Опять на кочерге летал?

— Не, — мотнул головой мастер, — с тех пор, как от председателя прилетел, — не сажусь. — Взгляд Касыма случайно остановился на Колином распаренном лице с искрящимся крапом пота. Было на нем что-то обещавшее весело скоротать время до завтрака. Он помолчал, даже губы не дрогнули в усмешке, только в уголках раскосых глаз заискрились огоньки.

— Однако, было дело, — вздохнул задумчиво. — Вечером, когда отправил вам экскаватор и подъемный кран, думал, напрямик быстрей долечу, но заблудился… — Мастер не глядел в сторону старателя, но чувствовал, как у того лезут глаза на лоб от возмущения или удивления: — Перед тем, конечно, выпили с баскармой. Я чувствую — хорош, на кочергу — скок! И алга в родной вагончик…

Коля захохотал, обнажив крепкие белые зубы.

— Так прямо и полетел?

— А что, — невинно удивился мастер, — сел и полетел.

— Не свисти, где это видано, чтобы люди летали? — серьезней и громче завозмущался старатель.

Почувствовав игру, дружно вступая в неё, загалдели проходчики:

— С луны свалился? Искони на кочерге летают…

— Не надо пудрить мозги! — уже без улыбки, удвоив громкость, заспорил старатель. — Зачем бы тогда самолет придумывали, если сел на кусок проволоки и лети?

— Во, дает! Чему в школе учили? Хотя, на приисках, в Сибири какие школы? Аз да буки — все науки!

Не смотря на рост, ширь и гору мускулатуры, Коля одним прыжком выскочил из вагончика, вернулся с прокопченной кочережкой.

— Ну, на, полети! Полети! — сунул кочергу мастеру. — В школе не учился?! — затрубил в полный голос. — Не хуже других восемь классов кончил.

Касым осторожно взял кочергу в руку.

— Так ведь без бутылки никак…

— Это почему же «никак»? — съехидничал старатель: — Интеллигент, чего молчишь? Ты — грамотный, не им чета, так скажи…

Игорь получил тычок в бок, смутился.

— Дело в том, что на человека, как и на всякий предмет на земле, действует сила гравитации. Но алкоголь обезвоживает организм…

— Вот, вот, — загалдели проходчики, — человек на восемьдесят процентов из воды. Если с твоей-то массой мужика обезводить, без кочерги полетит, как воздушный шарик.

— Тьфу! — плюнул под ноги Коля. — Ладно, эти олухи, а ты… Еще с высшим образованием…

— Не маши руками… Не кричи, не глухие… Если бы в школе нормально учился — знал бы: выпиваешь бутылку, садишься на кочергу и алга…

— То я водки не пил, — затряс плечами Коля, — наоборот, тяжелей становишься.

— Касым, брось ты этого спорщика, рассказывай, что дальше было.

— Выпили с баскармой — мало! Потом еще! Чувствую, уже отрываюсь от земли, — покосился на Колю. — Тут заходит тракторист, который на шурф обещал поехать… Дальше только и успел схватиться за кочергу, а то как неуправляемому? — бросил взгляд на красного от возмущения, злого проходчика. — Лечу, в ушах свистит. Час проходит — нет шурфов! Я в другую сторону часа полтора — нет и все! Потом гляжу: какие-то дома на горизонте, подлетаю — тот же совхоз и окно у баскармы открыто. Я прямо в комнату — шмяк! Слышу, председательша ругается, выдернула из-под меня кочергу, поставила на место, к печке, на меня одеяло накинула и все!

Касым поставил в угол принесенную кочергу, оттер ветошью сажу с ладони.

— Вот так, Коля, а ты говоришь — невозможно.

— Такой пожилой, а врешь, как ребенок. Слушать противно, — уж смиренно, с горечью, возразил проходчик.

— Сам ты ребенок, — загалдели рабочие. — Почти до сорока лет дожил и не знает простого.

Опять полыхнул обидой мужицкий дух, бывший старатель подскочил, закричал громовым голосом:

— Поедем домой, специально эту кочергу с собой прихвачу, если хоть на метр от земли оторвешься… — Он запнулся, подозрительно глядя в нагловатые ухмыляющиеся лица. — Нет, на два метра, если оторвешься, — поправился. — Да я тебе…

— Что?

— Что хочешь! Спорим!

— Спорим! Литру ставлю! Не выпьешь — волью!.. Ишь, летчики, на кочерге они разлетались?! А на кувалде не пробовали?

— Научим!

— Врать научите. Хм! Взрослые люди, разлетались. Хм! Садись в бадью и, как Баба Яга, по-ле-тай!

Второй раз у Паши на глазах встречались меняющиеся смены бригад.

Всякий раз были возмущение и ругань. Начальник участка молчал, поглядывая на споривших, и этим только разжигал страсти.

— Куда новый перфоратор дели? Уезжали — два было, — напирал звеньевой Хвостов на бригадира Лаптева и оборачивался к Паше, призывая его в свидетели.

Исчезало все: гаечные ключи, буровые штанги, коронки, новый, в смазке, перфоратор был аккуратно завернут в ветошь и спрятан под вагончиком. Вчера бульдозер вывернул из отвала брезентовый мешок с коронками. Каждая смена в бригадах считала долгом чести обворовать на оборудовании и инструменте другую, если даже инструмент был ей не нужен.

— Коронки где? Ну, где?.. А… В отвале. Кто прятал? — кричал Лаптев.

Одна смена выпросила у геолога закрыть себе на план по нарядам, в долг, метр проходки, который еще не был пройден. Другая — отпалила забой и не убрала породу, приписав себе уходку.

Кто прав, кто виноват? Не докопаться!

Паша постучал пустой кружкой по столу. Голоса в бытовке умолкли.

Хвостов еще дергал вверх-вниз тонкими штришками бровей, Лаптев с красными глазами замолк на полуслове.

— Нельзя так работать, мужики, — вздохнул Паша. — Я, конечно, надеялся на ваш опыт… Два заезда ждал, но выходит одна грызня и крайних нет. Мы об этом уже говорили со Сбитневым… Дядь Слав, скажи, чтобы мне не переиначивать сказанное.

Славка курил у приоткрытого окна, не вынимая сигарету изо рта. Дым лентой поднимался по щеке и путался в его косматой брови. Проходчик морщился и выглядел от этого очень хмурым. Услышав обращение, оживился, усмехнулся:

— Племянничек… Ха, дядя!.. — и заговорил, медленно подбирая слова: — Я еще в первом заезде говорил — не будет порядка с такой работой. Лет двадцать, назад на буровых так работали, тогда еще дробью бурили.

Я — молодой, только после курсов, вышел на работу, бьюсь всю смену и не могу набурить ни сантиметра: снаряд елозит на месте, хоть лопни.

Приходит сменщик — делает полтора плана, а у меня с утра опять та же пилежка. Оказывается, перед тем, как сдать смену, он бросал в скважину ядро из дроби и солидола. Я всю смену кручусь, как на подшипнике, а он придет — ведро солярки в скважину и бурит. Что ему не шутить, если каждый за себя?

У нас не так, конечно, гадости друг другу не делаем, но все равно, каждый свой инструмент прячет, каждый пытается сделать работу полегче и подороже, другой смене всучить что похуже…

Славка умолк, чтобы перевести дух и сделать затяжку сигаретой, Паша подхватил и продолжил:

— Сейчас все переходят на бригадный подряд…

Димка-Чебурек подмигнул Славке:

— Работали, знаем: там при деньгах ходит тот, кто похитрей, да у кого язык без костей.

— Ну, почему же? — возразил Паша. — Как раз с деньгами все просто и понятно. — Он щелкнул авторучкой, придвинулся к столу и стал вычислять на пачке из-под сигарет: — Сорок метров ствола по шестьдесят рублей метр — две четыреста… Плюс надбавки: полевые, безводные, получается четыре шестьсот и полторы тысячи премия за весь ствол. В три месяца уложитесь — получай премию. За месяц третью часть сделали — от полутора тысяч пятьсот вам на премию… Все понятно и просто!

— А не уложимся в срок, премия тю-тю, сразу за три месяца?.. Уп! — Дед ойкнул и захлебнулся от подзатыльника. — Ты чо? А если я врежу?

— Не перебивай начальство!

Паша снова стал терпеливо объяснять:

— Сейчас вы как работаете? В первой половине месяца суетитесь, нагоняете план, потом, если видите, что не успеваете, бросаете работу. При подряде можно и месяц без премии сидеть и два, но если вытянул работу к сроку, получите все упущенное разом. И вам выгодно, и экспедиции.

— Позакручено, — пробубнил губастый Фокин и поскреб кудряшки на затылке, — не поймешь. Может быть, одна смена с двух шурфов в один котел, другая в другой?!