Я аккуратней прикрыл продукты и зашагал к костру. Мальчишка помешивал булькающую кашу очищенным от коры сучком. Я подмигнул ему, разворачивая карту, совершенно сухую, потому что она лежала вместе с документами в полиэтиленовом пакете:

— Ладно, малыш, не будем спорить, кто из нас старше, лучше обсудим, что нам делать.

— Идти! — упрямо выпалил Игорек.

— Обуви нет, топора нет, продукты — более или менее… До ближайшего населенного пункта вниз по реке километров семьдесят. Вверх, до Караваевки, километров пятнадцать. Не хотелось бы мне, конечно, лезть по этим скалам, оглянулся я на гребень, нависший над клокочущим порогом.

— Лучше вперед!

— Не перебивай. За гребнем приток. Если мы не застанем Усатого с его плотом на прежнем месте, как знать, не придется ли нам отшагать все сто верст, пока мы не найдем переправу?

— Вперед надо, вниз всегда легче!

— Пожалуй, ты прав, вдруг усатый Игорь не сегодня-завтра решится пройти порог — он нас подберет.

— Ура! Я знал, что ты не подведешь! — подпрыгнул малыш. Потом притих, задумался. — Нет, не знал, но я очень на тебя надеялся.

— Видишь, на карте дом у устья реки помечен крестиком? Читаем в примечании, — перевернул я кальку. — «Попросить у хозяина лодку». С чего это незнакомый человек отдаст нам лодку? Читай: «попросить», а не купить…

— Раз написано, значит, даст, а что?

— Какой ты быстрый! Знаешь, сколько стоит лодка?.. Я тоже не знаю, но уверен, что таких денег у меня нет… Кстати, это районный центр, там есть железнодорожная станция.

— Я не поеду домой! — насторожился он.

— А разве я об этом сказал?

Наши вещи просохли. Мальчишка надел свою застиранную рубашку и серые шаровары. К вечеру мы перебрались в шалаш и развели костер. Я лег на сухую подстилку из хвои, укрылся пледом, он же сидел у входа и тихо пел, что-то разглядывая в полутьме. Малыш обернулся, и я заметил искорки счастливых слез в его глазах.

— Я запросто хожу босиком, — храбрился Игорек.

Мы брели по песчаному берегу. После острых скальных обломков, после лесных колючек мелкий речной песок казался пухом. Но разбитые ноги все равно ныли, пощипывали ссадины. На отмели вода приятно холодила ступни, боль начала униматься, а впереди уже зловеще чернел очередной скальный прижим. Это значит, опять придется лезть по острым камням на сбитых в кровь ногах.

— Все! Дальше не пойду! Лягу и буду ждать: должен же кто-нибудь когда-нибудь проплыть мимо? Какой это отдых, если терпишь такие муки?

Малыш не спорил, сидел рядом со мной и еле сдерживал слезы. Он тоже был сильно измотан переходом.

— Нет, ты только подумай: — устало брюзжал я. — Какой-то маньяк штампует дурацкие карты, а мы верим им и тащимся неизвестно куда. Это нормально?

Ноги у мальчишки были разбиты хуже моих и мне казалось, что он уже сыт этими глупыми переходами по самое горло.

— Я… Я всю жизнь ждал, когда смогу пойти… По дням считал… И вот, какие-то царапины… — с неожиданным упрямством простонал Игорек. — Если мы не пойдем — все было зря.

Прихрамывая, оставляя цепочку одиноких следов на песке, он поплелся к прижиму.

— Стой! — вскочил я, — подожди! — Тоже прихрамывая, догнал его и схватил за руку. — Мы забыли старую надежную обувь — лапти!

Я обмотал его ноги своей разорванной рубахой, поверх обернул куском полиэтилена и обвязал остатками бельевой веревки из своей сумки. Такие же «лапти» сделал и себе.

— Все-таки интересно, неужели, придем к незнакомым людям, попросим лодку и нам ее дадут?! — пробурчал, пытаясь сгладить свое нытье.

Мы поднялись по скале, обошли очередной прижим. Внизу бесновалась река.

Ноги в лаптях скользили на камнях, тряпки и полиэтилен соскальзывали, съезжали набок, вскоре стерлись и развязались веревки.

— Ну и что? — опять брюзжал я. — Скала как скала, а внизу вода. Рядом с городом таких скал — валом. Ну, лес! Сел на автобус и поехал в лес за городом — какая разница? Деревья они и есть деревья, везде одинаковые.

К вечеру мы опять вышли на песчаный берег, опустили стертые и сбитые ноги в воду. Мне показалось, что я превращаюсь в прозрачное легкое облачко и поднимаюсь к небесам.

— Все-таки, малыш, день прошел не так уж плохо. Не так ли?

Игорек сидел на теплом песке, смотрел в небо с розовыми, окрашенными закатом облаками и улыбался. Я тяжело поднялся, начал собирать хворост для костра. После ужина мы опять развернули злополучную карту. В лучшем случае до устья реки было еще два дня хода. Почему же медлит парень на той стороне порога? На таком плоту как у него и океан переплыть можно. «Видно не такой дурак как я!»

Поблекло небо, заискрились первые звезды. Мы лежали на остывающем песке, жевали размоченный в прогорклом супе хлеб, пили чай из листьев смородины, без дум и без забот смотрели на разгоравшиеся звезды, слушали, как ветер шелестит листьями берез, и чувствовали спокойное дыхание реки. Затемно надели на себя всю имевшуюся одежду, залезли под измочаленный тент из полиэтиленовых скатертей легли спина к спине и укрылись моим пледом. Я уже засыпал. Игорек ткнул меня острым локтем и прошептал:

— Что это?

Возле продуктов попискивала мышь. Где-то в скалах одиноко ухала ночная птица. Потом появились непонятные звуки: кто-то ходил по песку вокруг палатки.

Загремела крышка котелка. Я похлопал ладонью по тенту — звук стих. Через секунду зашуршал полиэтилен у ног, уголок его приподнялся. В тусклом лунном свете блеснули щелки глаз. Приглядевшись, я увидел длинные уши, рога и бороду.

— Черт? — с восторгом прошептал Игорек.

— Настоящих чертей не бывает, — вполголоса ответил я, но на всякий случай лягнул пяткой непрошеного гостя и почувствовал, что попал во что-то твердое, теплое и мохнатое.

— А ненастоящие? — спросил малыш шепотом, прислушиваясь к стуку удаляющихся шагов.

— Ненастоящие снятся или кажутся. Спи. Он тесней придвинулся ко мне:

— Вот здорово! — вздохнул и тихо засопел.

Утром я долго лежал под пледом и вспоминал вчерашнее. Малыша рядом не было. Давно запутавшись в снах и реалиях, с трудом отделяя одно от другого, я припоминал рогатую морду, какой она мне запомнилась. Со стороны берега раздался крик.

Кряхтя после вчерашнего марафона, я выполз на песок. Он был истоптан маленькими копытцами, котелок опрокинут. На сыром и холодном песке сохли остатки супа.

— Следы! Ты только посмотри! — Игорь, склонившись, внимательно разглядывал лунки и катышки.

Мы спустились еще на полкилометра вниз по реке и нашли утоптанную площадку, на которой еще совсем недавно стоял скот.

— Козел приходил или коза. Козы ведь тоже бородатые, — вспомнил я ночного гостя и вздохнул. — Если бы знать, что рядом люди: топор бы одолжили на время, построили новый плот и поплыли бы без забот, без хлопот. Впрочем, ноги привыкают. Сегодня не так уж и больно ходить босиком.

Малыш был весел. Он задирал голову, разглядывал скалы, оттого часто запинался, падал, от боли вертелся на месте, но все равно смеялся сквозь слезы.

— Посмотри, посмотри, — указывал пальцем. — Что там, на вершине?.. Может быть, замок? Давай сходим?!

— Обрадовал! Мы так и до осени в село не доберемся.

— А вот гора… Из нашего окна была видна такая же. Я несколько раз ходил к ней, но так и не дошел: мамка с ночевкой не пускала. Говорили, там есть пещера. Ты помнишь? Ничего ты не помнишь. У меня еще рукав на телогрейке сгорел… Выдрали…

И я вдруг вспомнил страх. Нудный страх неизбежного возвращения домой.

— Мы пойдем дальше, правда? Ты ведь не уедешь домой, когда доберемся до села?

— Дойти надо, там видно будет. Неужели нам дадут лодку?

Мы пришли в село на следующий день к вечеру. Ноги были в ссадинах, но я уже мог передвигаться босиком так же непринужденно, как в обуви. На маленьком железнодорожном вокзальчике было на удивление тихо и безлюдно. Несколько человек дремали в зале ожидания, сонно жужжали жирные мухи, звонко пощелкивали ножницы в парикмахерской. В буфете не было никого из посетителей: тускло блестели чистые столики, буфетчица за стойкой читала книгу.

Шлепая босыми ногами, я подошел к ней, заказал отварную курицу целиком, хлеб и кефир.

— Кефир свежий? Холодный?.. Три бутылки!

Молодая буфетчица пощелкала счетами, назвала сумму, зевнула и, остановив взгляд на моих пропыленных ногах, равнодушно спросила:

— Хиппуешь?

— Угу. Пока обувной магазин не откроют…

Когда я заказал еще одну бутылку кефира, на ее лице стало вырисовываться любопытство.

— Что без обуви?

— А приятелю одолжил, на танцы сходить.

— Куда едешь?

— Домой, в город.

— Долго ждать придется, — опять зевнула она. — К вам поезда не ходят, дорогу размыло. Дамбу, что ли, сорвало где-то. Я замер с поднятым стаканом, задумавшись о закономерности случайностей, подталкивавших меня по направлению красных стрелок на карте.

Смахнув со стола крошки и разложив на нем карту, я спросил буфетчицу, как пройти к кинотеатру, от которого нужно было искать дом «лодочника». И снова удивился странной тишине вокруг себя: такая тишина могла сниться, но не могла быть реальностью.

Мы вышли на улицу — была летняя ночь. Текла по селу вечерняя свежесть реки вперемежку с теплыми струями воздуха, пахнущего пылью нагретых улиц. Тускло светили фонари, блестели витрины магазинов. Нарядные манекены вытягивали руки, будто предлагали постучать в закрытые двери. Дорога круто взбиралась вверх, огражденная с обеих сторон выбеленным известью кирпичным забором. На нем сидели кошки, безмолвно щурились от неонового света и внимательно следили за нами. Трещали сверчки, шлепали по асфальту босые ноги — звуки ночи сонно угасали в вязкой как вата тишине.

Кинотеатр на краю парка был почти не освещен. Высокие старые тополя вытягивали ветви над куполом его крыши. Даже во тьме я понял, что он как две капли воды похож на тот, возле которого я встретил девушку со свертком. И сразу все стало понятным и ясным.

— Однако, странная манера назначать свидания, — тихо рассмеялся я. Возможно, никакой лодки не понадобится, хотя мы не напрасно войдем в тот дом.

— Как же без лодки плыть по судоходной реке? Ведь написано…

— Утро нас рассудит. Но даже если путь закончен, я не должен стучаться в этот дом среди ночи.

Через темный парк мы направились в сторону Большой реки. Прошли по пустынной аллее, увидели впереди разноцветные огоньки. Это были автоматы газированной воды.

— Как здорово! — приглушенно вскрикнул Игорек и побежал вперед. — Ты слышишь? Они гудят и все стаканы на месте. Автоматы работают даже ночью. Дай копеек.

— Разве ты хочешь пить после четырех бутылок кефира?

Я вытащил несколько монет. Игорек поставил стакан и опустил одну из них в скважину автомата. Монета гулко звякнула в металлических каналах, стакан наполнился водой, а в тишине еще долго и гулко шипел дозатор. Малыш отхлебнул глоток-другой, замигал от ударившей в нос углекислоты, вылил газированную воду и снова наполнил стакан, прислушиваясь к сверчкам и шипению автомата.

Я шагнул в темноту, надел свитер и лег на лавку, положив под голову сумку, а ему протянул плед:

— Нам надо хоть немного поспать.

— А вдруг мы проснемся утром, а в селе никого? Все работает, а людей нет. Вот здорово!

— Кто же нам даст лодку и продаст обувь? — зевая, возразил я, хотя хотел сказать другое: «Кто встретит нас в конце пути?»

— Так ведь магазины будут открыты, лодку бери, какую хочешь.

— Нет уж, не надо! Мы набродились в одиночку? Спи!

Сквозь темные ветви деревьев я смотрел на небо в звездах и, кажется, не спал, но неожиданно увидел склонившееся надо мной женское лицо.

— Не нашел или не дошел…

— Другой голос тихо рассмеялся:

— Спит, а гостиница через дорогу.

Тряхнув головой, я сел. Рассветало. Две женщины уходили по аллее через парк.

Их каблучки неторопливо цокали по асфальту.

Дом «лодочника» отыскался очень просто: не пришлось даже обращаться к прохожим с вопросами. Я толкнул калитку и увидел сухощавого мужчину лет сорока пяти с глубокими залысинами в остатках светлой курчавящейся шевелюры.

— В Каменный лес? — с любопытством взглянул он на меня.

Слегка разочарованный, я кивнул и поздоровался. Хозяин протянул руку, заулыбался.

— Это можно! Лодка здесь, только просмолить ее надо. Ты первый в этом году. К вечеру управимся, и можешь отправляться дальше. Ну, а пол-литру, это уж как положено.

Игорек приплясывал от радости и толкал меня в бок:

— Ночью поплывем, ночью!

— А что босиком? — покосился на мои ноги хозяин.

— Утерял на Большом пороге. Магазин откроют — куплю.

— Ой-ой-ой! — покачал головой «лодочник».-Оттуда все босиком топаешь?

Настырный ты парень… Голодный, наверно? Сейчас завтракать будем!

И тогда я спросил с наигранной небрежностью, отводя глаза:

— Семья у вас большая?

— С женой живем, — мимоходом ответил хозяин. — Детей Бог не дал, с родней тоже туго… Обутка-то, размер у тебя какой? Может, что найду.

На берегу реки, разогревая у костра смолу, я не удержался и от другого вопроса, мучившего меня от самого Большого порога — какой резон ему отдавать лодку просто так?

Видно, спрашивали об этом мужчину не впервой.

— Почему — отдавать? — размял он тугую сигарету, настраиваясь на долгий и приятный для него разговор. — Ты ведь не на Северный полюс плывешь. За два дня дойдешь до малого притока, оставишь лодку — против течения все равно не угрести, — а я через недельку схожу туда на моторке и пригоню ее обратно. До осени далеко, может, еще кому сгодится. — Он добродушно похлопал меня по плечу. — Не боись — объясню, где лодку спрятать, и дорогу растолкую. Лодочник задумчиво подымил потрескивающей сигаретой, снова заговорил. Ваши ребята меня не обманывали. Вот только… Что за лес такой, Каменный? Все обещают, посмотрят, дескат, сами и мне напишут письмом. Адрес мой записывают.

Ан нет… Почему не пишут? Кто их знает! Может, и писать-то не о чем. А рассказывают и поют про тот лес по-разному.