Школьный класс. Учитель что-то бормочет у доски, а детская рука на чистом листе в линейку рисует плот шариковой авторучкой с обгрызенным колпачком. Ну и плот — просто чудо! Величав, как каравелла, посередине мачта с вымпелом.

Я вынырнул, так и не достав дна, с гусиной кожей на теле и со стенящей тоской в груди по какой-то иной, несостоявшейся юности. Поворот-и порог встал передо мной во всей своей дикой красе: сжатая скалами вода, кипела белыми бурунами.

Страх исчез, вместо него появилась веселая злость. Голова работала спокойно и ясно. Плот пошел по наиболее безопасному пути. Зарылся в вал, чиркнул бревном по подводному камню и проскочил мимо первой гряды препятствий.

Я не мог оторвать глаз от клокочущего русла. И все же видел, что не только мои, но и какие-то тонкие детские руки правят веслом. Я различал даже застиранные манжеты розоватой рубахи. Лишь потом, когда тихая вода медленно погасила скорость, нервы сдали: меня зазнобило, хотя солнце уже палило нещадно и от мокрой рубахи шел пар. Я лег на настил и посмотрел в чистое голубое небо.

Постепенно возвращалось тепло телу, подкатывало ощущение голода.

Плот спокойно скользил по воде мимо островов. На перекатах, под водой, приглушенно тренькал по дну мелкий галечник. Солнце клонилось к западным вершинам и все болезненнее обжигало кожу. К воде, по обеим берегам, все чаще подходили разбитые дороги. Одинокие телефонные столбы с обвисшими проводами чернели между деревьев. Казалось, что впереди русло реки упирается в круглую сопку, густо поросшую хвойными деревьями. Но река огибала ее, широко разливаясь по долине, на ее левом берегу которой стояло большое село Караваевка.

Оттуда доносилась громкая музыка. Празднично одетые люди прогуливались по улице, лаяли во дворах охрипшие собаки.

Я собирался пристать к берегу где-нибудь в конце деревни, переночевать в лесу, а утром отправить матери телеграмму, чтобы не беспокоилась. Но на крыльцо одного из домов вывалила толпа, указывая руками в мою сторону. Мужики гурьбой бросились к берегу. У двоих в руках вороненой сталью поблескивали дробовики.

— Причаливай! — кричали и палили из ружей в воздух. Не понимая, в чем дело, я опасливо подгреб ближе. Двое подвыпивших сельчан, не раздеваясь, забрели в воду, подхватили мой плот и потянули на мель.

— Вроде он, — зашумели. — А усы где? Усы сбрил! Хитер, турист!

— Что я говорил?! — хохотал веселый старый мужик и азартно шлепал мозолистой ладонью комаров на блестящей лысине. — Не может того быть, чтобы река не помогла своему старому плотогону… Сегодня течение повернуло вспять, потому как день особый… От реки не убежишь.

Кто-то шутя завернул мне руки за спину, кто-то подхватил мою сумку. Мужики вытащили плот на берег.

— Вроде не он, — смущенно возразили несколько голосов, разглядывая меня в упор. — Не бывает так, чтобы уплыл вниз, а появился сверху.

— В такой день все бывает! — шумел лысый, размахивая ружьем. — Ты от кого убегал? — ткнул меня в грудь скрюченным желтым пальцем.

— Наверно, от себя, — солгал я, окруженный любопытной толпой.

— Куда плывешь?

— В Каменный лес и спрашивать нечего, — закричали, ухмыляясь, мужики.

Лысый поднял вверх палец, призывая к тишине, мотнул блестевшей, слегка облепленной комарьем, головой:

— Нет! Ко мне он плывет, хотя и опоздал на свадьбу, к внучке! А то, что вчера сбежал, что так и не спел про Каменный лес, мы не в обиде: я старый плотогон, пятьдесят лет в дружбе с рекой, и я поклялся своей лысиной, что она вернет тебя.

— Вы меня женить собираетесь? — удивленно озираясь, спросил я.

— Же-нить?! Опоздал, паря! Пой теперь…

Я вошел в дом, щурясь после яркого света, увидел невесту-и скобленый пол избы качнулся под ногами: мне на миг показалось, что это та самая незнакомка.

Действительно опоздал!

Невеста, уже без фаты и без белого платья, с распущенными по плечам волосами, непринужденно сидела в углу рядом с широкоплечим женихом. Она обернулась ко мне, и я засомневался, та ли?

— Песню! — кричали гости, — «Каменный лес».

Кто-то протягивал мне гитару.

— Что вы привязались к человеку, может, он и играть-то не умеет. Ведь это не Игорь, — вступилась за меня невеста.

Ее лысый дед мотал головой, и пьяные слезы, крупные как горох, чистые как роса, катились по его бороде в тарелку с квашеной капустой.

— Язви их, туристов… Я, старый плотогон, Семен Караваев из Караваевки, пятьдесят лет бок о бок с рекой… Любимую внучку замуж, лю-би-му-ю!

— Нет уж, сват, — злорадно подмигнул ему краснощекий мужик. — Скорей на твоей лысине появятся кудри, чем река потечет вспять.

Я подсел к плачущему деду.

— Вообще-то я тоже Игорь!

— Федот, да не тот! И петь, поди, не умеешь?!

— Не умею!

— Я вчерашнему-то говорю: по роже вижу, что в Каменный лес плывешь, так спой! А он проблеял про каку-то «Шхельду». — Дед стряхнул слезы с бороды. — И на сеновал… Утром хватились — след простыл.

В сумерках устало смеялась гармоника. На улице палили из ружей, и деревенский милиционер грозил кулаком в полутьму. Я залез на сеновал, растянулся на прошлогоднем шершавом сене, пахнущем пылью и зноем, мгновенно уснул и всю ночь, во сне, обходил ревущие пороги. И все казалось мне, что это место уже точно не пройти, но опять плот удачно проносило среди камней и прижимов. Проснулся я с рассветом. В избе уже слышались хриплый хохот и громкий кашель.

Я спустился во двор, прихватив сумку. За калиткой у забора на лавочке сидела одинокая невеста в брюках и в тонком свитере. Я подсел к ней.

— Как надоело, — кивнув мне, как старому знакомому, сказала она с досадой. — Вот возьму и уплыву с тобой! Что будет?! — Она помолчала и глубоко вздохнула. — Конечно, никуда я не уплыву. Деда жалко. А ты куда путь держишь?

— В Каменный лес, — сказал я и внимательно посмотрел на нее. — Весной одна девушка, очень на тебя похожая, дала мне книгу, а в ней карта. Больше я ее не встречал, даже имени не знаю. Это была не ты?

— Не я! — Она улыбнулась. — Значит, уходишь?.. Ну что ж! Счастливого пути, капитан! Желаю отыскать свою девушку.

Я встал, махнул ей рукой и направился к реке, к черневшему на берегу плоту.

На душе было спокойно и радостно. Хотелось поскорей оставить село и позавтракать в одиночестве у костра где-нибудь возле тихой бухты.

Всходило солнце. Потеплело. Используя весло как рычаг, я с трудом, столкнул плот на воду, вывел его на середину реки и уже здесь, упаковав сумку в полиэтиленовый мешок, привязал ее к перекладине на корме. Я старался плыть ближе к правому берегу, вспоминая неторопливый голос дяди Леши: «Ниже Караваевки остров. За ним как увидишь приток — выходи на берег. Обойдешь порог по скалам, а на спокойной воде еще один плот построишь, там сухостоя много».

Я обошел остров. Показался приток, по ширине не меньше самой реки, бурлящий и пенящийся в своем устье. Я подумал, что переправиться через него будет трудно и решил высадиться ниже. Но течение притока подхватило и вытолкнуло мою посудину на середину реки.

И тут я заметил плот. Это был настоящий корабль, пришвартованный к берегу.

Где-то я уже видел такого красавца: кузов для вещей и палуба были набраны из тонких жердей, в уключины вставлены два весла с металлическими лопастями. И даже мачта, такая знакомая мачта, но без вымпела. Из леса на брег выскочил полуодетый парень с длинными светлыми усами, закричал, размахивая руками:

— Прыгай, плыви к берегу, вместе пойдем на моем пло-ту-у! Прыгай, говорю, по-рог!

Я дернулся было, чтобы отвязывать сумку и уже схватил ее за ремень, но тут услышал рев воды и оглянулся на шум. Было поздно. Пологий лесистый берег стал вдруг высоким и крутым. За ним вода вставала на дыбы, и была волна так огромна и высока, что мой плот в сравнении с ней выглядел жалкой щепкой.

Левый отвесный берег круто поворачивал вправо, и ревущий поток ударялся в монолитную черную стену. Казалось, здесь и кончается река, запертая скалами. Я успел только намотать на запястье ремень сумки, сел, вцепившись руками в шаткие жерди настила. Вода передо мной встала стеной, плот накренился, я успел посмотреть вниз, как в пропасть, и краем глаза уловил, что русло сворачивает вправо. Сильный рывок захлестнувшей волны шутя отодрал меня от настила. Под водой было темно и жутковато. Я обхватил голову руками, чтобы смягчить неминуемый удар о подводные камни. Ремень сумки потянул на поверхность. В воде я открыл глаза и вновь рассмотрел размытые черты лица. И тут вспомнил, что все это уже было: мрак, холод, разрывающая горло жажда вдоха, и вдох, как удар ножа, и опять шершавый вдох — полегче… Потом я увидел мальчишку лет тринадцати, склонившегося над знакомой книгой. Слезы катились по его щекам.

Мальчишке хотелось стать взрослым сию минуту, но он знал, что это невозможно…

Вода просветлела. Я выскочил на поверхность, сделал несколько глубоких вдохов, поднялся на волне. Скатываясь с нее в буруны, погрузился с головой, почувствовав, что потерял туфли, задел босыми ногами камни, несколько раз перевернулся и вынырнул на относительно спокойном течении. Скальный гребень остался за спиной, но правый берег, куда меня вынесло, был так крут, что на него не выбраться. Впереди показалась наклонная скальная плита. Я вцепился в ее выступ, выбросил на поверхность сумку, подтянулся на дрожащих руках и, оставляя за собой широкий мокрый след, выбрался на сушу.

Порог монотонно ревел, перемалывая мой разбитый плот. Самое толстое бревно, с торчащей скобой, вынырнуло возле той же плиты, закружилось, беспомощно и жалко тычась торцами в скалы. Я торопливо сбросил свой хлопчатобумажный костюм, отжал его и разложил на солнце. Расстегнул сумку: спички, часы и документы не промокли. Я быстро собрал сухие ветки, застрявшие по стыку плиты, и развел костер.

И тут вспомнилось… Пройдет много времени, прежде чем я пойму, как мне повезло в тот день. Но тогда, на пути к непонятной цели, вспышка памяти детства показалась обузой. Через годы сотрется и затеряется в голове истинная канва событий, потому что они были второстепенны. Главное же запомнится очень ясно.

Того, что я помню сейчас, просто не могло быть, и все же до сих пор вспоминаю путь в Каменный лес именно так. …Я быстро собрал сухие ветки и развел костер. Вдруг в монотонном грохоте порога появился странный звук, сначала похожий на писк комара, потом — на человеческий крик. Я задрал голову к вершинам скал, ожидая, что усатый Игорь, бежит ко мне с той стороны. Взглянул на порог, на плиту, по которой выполз из воды, и ахнул. Мальчишка в застиранной клетчатой рубашке побелевшими пальцами держался за выступ. Обдирая кожу на локтях и коленях, я скатился вниз, не удержался на краю плиты, но успел зацепиться и, погружаясь с головой в воду, вытолкнул его на уступ.

— Ты кто такой? Ты откуда взялся? — отплевываясь, задавал я вопрос за вопросом. Подтащил его к разгоравшемуся костру, стал сдирать с него мокрую одежду, обмирая при мысли, что мог опоздать.

Мальчишка дрожал, мелко клацая зубами. Сжав кулачки под подбородком, подняв острые плечики, он пытался превратиться в комочек, чтобы удержать в себе остатки тепла. Я растер его озябшую кожу свитером и стал натягивать на него свои слегка просохшие вещи.

— Ты где живешь? Ты упал в воду или плыл через порог? Ты кто?

— Иг-г-орек!

— Что же мне с тобой делать? Пожалуй, надо выбираться в Караваевку.

Парень с той стороны видел, как я вошел в порог и перевернулся. Значит, он должен показаться на скальной тропе, про которую говорил дед Караваев, или побежал в деревню. Вдвоем нам было бы легче переправить мальчишку в село.

— Он не придет, — стуча зубами, пробормотал Игорек.

— Это почему же?

— Он видел, как плот разбился и думает, что ты погиб.

— Ты из Караваевки? — спросил я, удивляясь, что продрогший мальчишка угадал мои мысли.

Он мотнул головой и насупился.

— Я пойду с тобой в Каменный лес!

— Ха-ха! Какой лес: обуви нет, топора нет: новый плот не построить?

Продуктов тоже почти не осталось. Все! Приключения кончились — расходимся по домам.

— Нам нельзя возвращаться, — пролепетал он и поднял такие несчастные глазенки, что у меня защемило под сердцем.

— Ценю твое упрямство, — миролюбивей сказал я, — но… Не спорь со мной; я все-таки постарше.

Игорек еще больше расстроился, всхлипнул, еле сдерживая слезы:

— Это я тебя старше.

— Ты с перепугу немного подвинулся рассудком, — подбросил я веток в костер.

— Мне тринадцать, значит, тебе-всего восемь лет. — Он робко улыбнулся, взглянув на мое растерянное лицо.

— Так, так! — пробормотал я. — Занятная история из передачи «Очевидное — невероятное», — встал я, чтобы уклониться от смутного разговора, взял котелок, спустился вниз и зачерпнул воды, соображая, что происходит и происходит ли?

Может быть, все это только снится? Супы в упаковке подмокнуть не успели, а вот крупа… Если ее сейчас не сварить, то крупа пропадет. Я вывалил в котелок мокрый рис из мешочка.

— Рисовую кашу сварить?

— Я все умею, — радостно заявил мальчишка.

— Тогда кашеварь, а я схожу в одно место. Кажется, в том пихтаче есть шалаш.

Вон, чуть виднеется? — указал рукой. — Посмотрю, можно ли там переночевать.

Это был просторный балаган, покрытый поверх веток полиэтиленовой скатертью. Я залез в него, лег на мягкую подстилку из сухой травы и закрыл глаза.

Порог рокотал внизу, как голос школьного учителя. Слишком много странностей происходило на последней неделе: докапываться до их сути было некогда, а проснуться все никак не удавалось. Но, даже если это не сон, то появление Игорька, знающего обо мне больше, чем я сам, было делом обыденным в контексте всего происходящего со мной или кажущегося: ворона разговаривает, леший жарит яичницу, баба-яга варит зелье, а лысый плотогон плачет, потому что река не желает поворачивать вспять…

Возле шалаша, у сложенного из камней очага, тоже куском полиэтилена были прикрыты продукты: две высохшие булки хлеба, полпачки соли, сахар, облепленный черными муравьями, несколько брикетов каши, картошка россыпью, Видно, туристы оставили здесь лишний груз. Эх! Если бы они догадались оставить какую-нибудь обувь!