Пока Сантос глядел на меня со странной усмешкой на лице, я сделал то, что он меня попросил. Пока он что-то бормотал о диамагнитном устройстве, которое я должен испытать, я поднял с пола отвертку — Сантос всегда был безнадежно неопрятен в своей лаборатории, — и щелкнул выключателем, на который он указал. Затем я перевел взгляд на хитроумное изобретение, стоявшее на верстаке возле окна, чтобы получше его рассмотреть. Но рассматривать было нечего. В тот момент, когда я нажал выключатель, устройство исчезло.

Я невольно открыл рот.

— Нажмите выключатель, амиго, — мягко попросил Сантос.

Я нажал — и устройство вновь оказалось на верстаке. Это была странная на вид штуковина с медным стержнем в центре, и кристаллическими прутьями и проводами, обернутыми вокруг него по какому-то сумасшедшему образцу. Было похоже, что ее проектировал Руб Гольдберг[3]. Но, конечно, устройство было самым что ни на есть реальным и настоящим. Я протянул руку, чтобы коснуться его. Да, оно было настоящим.

— Мне кажется, вы видите то же самое, что и я, — сухим голосом заговорил Сантос. — Да. Так что я не сошел с ума. Или, возможно, мы оба спятили. Давайте пойдем пообедаем. У меня сегодня день большого триумфа.

— Постойте! — напряженно сказал я. — Дайте попробовать еще раз.

Я нажал выключатель. Устройство исчезло. Но теперь я не был захвачен врасплох и заметил, что с тем местом, которое оно занимало, было что-то странное. Там совершенно ничего не было видно, не было заметно никаких искажений, но почему-то глазам было больно глядеть на него.

Я кашлянул и нажал кнопку выключателя. Устройство появилось вновь, как и в предыдущий раз. У верстака Сантоса была одна из ярких дуговых ламп. В ее свете было прекрасно все видно. Устройство стояло на верстаке.

— М-минутку! — сказал я, встряхнув головой. — Этого просто не может быть! Что это, Сантос? Что, черт побери, происходит?

— Оно исчезает, просто сказал Сантос.

Нравился мне этот маленький, странный, худой латиноамериканец.

— Оно временно прекращает существование. И я обеспокоен этим не меньше вашего.

Я нажал выключатель в третий раз. Странная штуковина исчезла. Я шагнул к верстаку, но тут же остановился.

— А не опасно попытаться потрогать ее, когда она исчезла?

— Попробуйте, — сказал Сантос и пожал плечами так, что, казалось, они коснулись его ушей. — Я уже пытался. И не сумел.

Странная усмешка появилась на его лице. Казалось, в ней была смесь изумления, поражения, гордости и одновременно глубокого удовлетворения.

Я потянулся к штуковине, которая, — я был уверен — должна была стоять там. Она могла стать невидимой — что фантастично само по себе, — но о невидимости есть разные теории. Можно, например, направить лучи света вокруг предмета, и тогда он станет невидимым.

Есть некоторые особенности нашего зрения, при которых непрозрачные предметы становятся нам невидимыми. Например, можно нарисовать две точки одна возле другой на листке бумаги, и, если поднести этот листок на определенное расстояние к глазам, то одна из точек исчезнет — до тех пор, пока не отодвинете листок подальше. Невидимость трудно вообразить, но можно признать, что она существует, и ее достаточно просто вызвать. Поэтому я протянул руку к устройству из меди, хрустальных стержней й проводов.

И моя рука прошла туда, где оно стояло. Но я не почувствовал ничего. Тогда я широким взмахом провел рукой по верстаку, чтобы убедиться, что на нем ничего нет — и пришел в состояние, близкое к обмороку. Потому что, как это дико ни звучало, — я не чувствовал ничего особенного, но моя рука оказалась лежащей фута на полтора дальше локтя. А между запястьем и локтем было пустое место.

Наверное, я заорал и рванулся назад. Взмахнул рукой — и она оказалась целой, как и прежде. Меня всего затрясло, на лбу выступил холодный пот.

Луис Сантос глядел на меня со странным выражением глаз.

— Precisamente[4], — сказал он, кивая. — Я тоже прошел через это. Это буквально сбивает с ног. Теперь вы понимаете, что я почувствовал, когда испытал это впервые! — Он вскочил со стула. — Нам нужно пойти пообедать. Чашечка кофе успокоит ваши нервы.

Я нажал выключатель, и устройство появилось. Нажал снова, и оно исчезло, но, глядя на верстак, я почувствовал странную боль в глазах. Однако, больше я не стал пытаться сунуть туда руку.

— Послушайте, Сантос! — запинаясь, воскликнул я. — Это же просто немыслимо! Что это такое?

Опять он пожал плечами, и на лице его появилось странное выражение.

— Я работал над диамагнетиком, — сказал он. — Такой штуки не существует и существовать не может. Но по моей теории выходило, что если сделать то-то и то-то, то в результате я получу диамагнетик. Я проверял теорию шаг за шагом. И каждый этап проходил нормально. Вот так у меня и получилось это устройство. Я рассуждал так, что если бы оно оказалось диамагнетиком, то я доказал бы, что определенные общепринятые принципы физики являются ложными. С другой стороны, если бы оно оказалось не диамагнетиком, то были бы ложными другие общепринятые принципы физики. И я с потрясением увидел, что и то, и другое верно. Диамагнетик не может существовать. Но это устройство, тем не менее, существует. Обе теории верны. Без энергии это устройство не диамагнетик, значит, может существовать. Но когда мы подводим к нему энергию, оно становится диамагнетиком, который существовать не может, следовательно, оно временно прекращает существование. Но когда мы отключаем энергию, оно больше не диамагнетик, и может существовать дальше. Это так ошеломляет, что у меня мозга заходит за мозгу.

Он снова поднялся со стула.

— Наверное, я должен рассказать тебе кое-что еще, — сказал он, и только теперь я понял, что Сантос так же взволнован и сбит с толку, как и я сам.

— У меня очень тесная компания, амиго, — продолжал он. — Был Гальвани, был Фарадей и еще несколько человек. И я теперь один из них, потому что нашел новый научный принцип. Но как-то не очень здорово обнаружить, что два принципа могут категорически противоречить друг другу и одновременно оба оказываться правильными.

Я продолжал нажимать выключатель. Странное на вид устройство то возникало, и было совершенно реальным и материальным, то исчезало из существования. Это походило на фокус. Но я хорошо помнил, как кисть моей руки плыла в воздухе на полтора фута дальше локтя, чем следовало. И время от времени вздрагивал.

Тогда Луис Сантос взял мою руку. Как я уже говорил, он был низкого роста, едва достигал мне до плеча. Был он худой, с морщинистым лицом, с неприятным на вид шрамом, который начинался чуть выше воротника, спускался по шее и скрывался под рубашкой.

Взяв за руку, он повел меня к двери обедать. Я двигался словно в оцепенении. Это может прозвучать столь же банально, как упоминание о мурашках, бежавших по спине.

Я продолжал глядеть на свою руку, которая была совсем недавно отделена от моего тела. Я то и дело шевелил пальцами, чтобы убедиться, что с рукой все в порядке. Одновременно я пытался как-то убедить себя в том, что этого не было на самом деле.

Жаль, что это не принесло успеха.

По национальности Сантос был хондагванцем из небольшой республики Хондагва немного южнее Эквадора. Он был латино-американцем — и родным его языком являлся испанский, насколько я мог судить, — поэтому трудно ожидать, что латино-американец может быть ученым.

Когда вы думаете о них, то на ум приходят революционеры и всякие политические деятели. Можно также поговорить о латино-американских поэтах и писателях. Но только не об ученых. Наука — это не для них.

И даже Сантос не казался мне таким уж творческим работником. Разумеется, я знал его работы. Он занимался, в основном, тем, что брал какое-нибудь новое открытие, которого наделало шумиху в научном мире, и повторял все эксперименты с немыслимой дотошностью, а затем публиковал полученные результаты — которые, зачастую, развенчивали это открытие. Люди проклинали его. Но если уж он говорил, что определенный эксперимент, проведенный при таких-то условиях, дает такой-то результат, то можно было не сомневаться, что так оно и есть. По крайней мере, такая была у него репутация.

Он не окружал себя никакими тайнами, но был всем весьма неясен. Он приехал в Соединенные Штаты, получил здесь хорошее техническое образование, а затем вернулся в Хондагву. Спустя десять лет он вновь появился в Нью-Йорке, уже морщинистый, худой и какой-то иссушенный, и кропотливо принялся уничтожать труды других ученых. До сих пор он не заявлял ни о какой собственной оригинальной работе. Я не знал, что он делал эти десять лет, пока жил на родине. Он никогда не говорил об этом.

Он провел меня вниз в институтскую столовую, и мы заняли свободный столик. Со стороны мы оба выглядели так, будто увидели призраков.

— Сначала мы будем обедать, — твердо заявил Сантос. — Потом подумаем о другом. Я боюсь той штуковины. Так что давай не станем упоминать о ней, пока не доберемся до кофе.

Но тогда я не видел особой пользы в беседе. Я видел, как исчезало материальное устройство из твердого вещества. Видел какое-то немыслимое пустое пространство, при взгляде на которое начинали болеть глаза, а когда я провел через него рукой, то она оказалась отделенной от локтя на добрых полтора фута, причем, казалось, что ничего не случилось. Я видел свои пальцы и мог шевелить ими. Конечно, с рукой не произошло ничего плохого, но я не мог обсуждать это сейчас.

— Кажется, ситуация требует отчаянных мер, — криво усмехаясь, сказал Сантос. — Я когда-нибудь рассказывал вам о своем доме в Хондагве?

Это была единственная тема, которая могла отвлечь меня от увиденного, потому что здесь крылась какая-то тайна. Я знал, что Сантос не любил говорить о родине. Но сейчас он пошел даже на это. Он знал, что нам нужно отвлечься и перестать думать о проклятом устройстве из меди, хрусталя и проводов на его рабочем столе. Поэтому, помогая мне, он помог себе.

Он описал мне свой дом в Хондагве такими словами, что я буквально представил раскидистые пальмы и невероятно синее небо, и море, ласкающее пляж белого песка. Жаркие солнечные лучи и нега были причиной того, что, работая, никто не лез из кожи вон, и все были довольны. Длинная гасиенда с белыми стенами и росшим подле них жасмином, босые слуги-индейцы и веранда довершали картину.

— А вода там на вкус, амиго, совсем не та, что течет здесь из кранов, — продолжал Сантос. — Неизмеримо вкуснее. И была там улыбающаяся темноволосая девушка…

Сантос резко замолчал, но через секунду заговорил снова.

Он делал это для меня, потому, что мое психическое состояние оставляло желать лучшего, и он хотел меня отвлечь. Все мы любим читать о всяких фантастических научных устройствах в художественной литературе. Но когда мы видим подобное наяву, мозги становятся набекрень.