Сантос говорил о своих лошадях и собаках, о ленивом движении в сонном, неспешном городке Нинте, и о своем доме в столице Хондагве, который растянулся на полквартала, потому что каждый из предков делал очередную пристройку к нему, и не было даже его общего плана. И о старинной, скрипящей, причудливой четырехместной коляске, в которой несчетные годы леди его семьи выезжали с неотложными визитами. И вот однажды темноволосая девушка…

Сантос замолчал и вытер вспотевший лоб. Затем ему удалось улыбнуться.

— Но мне кажется, сейчас вы думаете о чем-то другом, верно? — спросил он. — Я сейчас быстренько пролистаю газету.

Обслуживали в институтской столовой не быстро. Это была традиция, такая же, как мрачные коридоры. Мы ждали, пока нам принесут кофе, и Сантос взял газету, лежащую на нашем столике. Пока он проглядывал заголовки, руки его слегка дрожали. Думал он явно не о газете, но, должно быть его глаза все же фиксировали напечатанные строчки, потому что внезапно он задрожал от ярости.

Побледнев, Сантос отложил газету. Заметив, как я смотрю на него, он улыбнулся, но в глазах у него было странное выражение.

— Мне кажется, мы оба избавились от мыслей о той штуковине наверху, — спокойно сказал он. — Я прочитал в сегодняшней газете, что наш город должен посетить президент Хондагве во время дружеского визита в Соединенные Штаты. Вот это избавит меня от воспоминаний о чем угодно!

Он машинально взял кофейную чашку, часть ее содержимого выпил, а часть пролил. Лицо его было суровым и бледным.

— Теперь мне легче вернуться к размышлениям о моем диамагнетике, — рассеянно сказал он. — Гораздо легче.

Но внезапно, словно не в силах больше сдерживаться, он заговорил. Голос его был горек и мрачен. И слушать его было тяжело.

Хондагве была из тех стран, в которых номинально не было демократии. Ее президент — Хосе Мануэль Гуттиэреза — правил страной уже восемнадцать лет. И в течение этих восемнадцати лет ни разу не было выборов. Никто не претендовал на то, что там были суды или честные чиновники. И что хуже всего, никто даже не притворялся, что президент не обладает полной и абсолютной властью.

Темноволосая девушка была женой Сантоса. Она привлекла внимание любителя женщин Гуттиэреза. Он вежливо пригласил ее посетить президентский дворец. Она не пошла. А затем она просто исчезла — была похищена людьми из охраны президента.

— Я был тогда на охоте, — сквозь стиснутые зубы с трудом выдавил Сантос. — Когда я вернулся и узнал об этом, то буквально обезумел. Я пошел во дворец с револьвером, и меня подстрелили под предлогом того, что я пытался убить президента. Этого я и хотел, но не смог. Меня бросили на улице, посчитав мертвым, но я не умер… к сожалению! — добавил он. — Моя жена тоже была мертва, — безжизненным голосом продолжал он. — Когда я поправился, то стал подготавливать революцию. Было достаточно много людей, так же отчаявшихся, как и я! Целых три месяца нам удавалось держать все в тайне, собирая людей, у которых были веские основания ненавидеть Гуттэреза. Но потом нас раскрыли. Мы стали преследуемыми беглецами. Когда поймали живыми сорок моих человек, остальные решили сдаться. Им обещали жизнь, но я сам слышал винтовочные залпы, когда их расстреливали. Какое-то время я прятался в доме поденщика. В конечном итоге, лишь двенадцати из нас удалось перебраться через границу. — Он широко раскинул руки и горько улыбнулся.

— Я планировал когда-нибудь вернуться и задушить Гуттиэреза собственными руками. Уже больше тысячи человек погибли при подготовке восстания. Возможно, они не походили на примерных учеников воскресной школы, но это были настоящие мужчины. Они хотели, чтобы президент ответил за гибель людей, за насилие над женщинами, за все, что он творит в стране. А в результате, — по глазам было видно, что он издевается над собой, — я стал великим ученым! Я создал диамагнетик, амиго, штуковину, которая то прекращает существование, то появляется снова. А в это время Гуттиэрез катается по Штатам, как президент дружественной страны!

Теперь настала моя очередь попытаться отвлечь его от мрачных мыслей.

— Вероятно, после вы пожалеете о том, что рассказали мне все это, — прямо сказал я. — Поэтому, я все забуду, если вы не возобновите разговор на эту тему. Но диамагнетик не такой пустяк, как вам кажется. Когда вы вернетесь в лабораторию, я думаю, мы узнаем, в конце концов, что он очень важен, и стоит потратить жизнь на его открытие. Вы сказали, что завершили работу над ним?

— За полчаса до того, как вы пришли, — ответил он без всякого интереса. — Тогда я в первый раз включил его. Ладно. Пойдемте.

Я вернулся в лабораторию вместе с ним. Я с энтузиазмом распространялся о том, что уже обдумываю истинные свойства и применение диамагнетика. И мне удалось заставить Сантоса думать о нем.

Теперь я об этом жалею.

Когда мы вернулись в лабораторию, то первый вопрос, мучивший нас обоих, разумеется, был о том, что происходит с этой хитрой штуковиной, когда она включена и исчезает.

Мы взяли деревянную палку и ткнули ею в то место, которое он занимал. Там ничего не было, но опять произошел экстраординарный оптический эффект, о котором я уже рассказывал. Палка вылезла с другой стороны этого места, а посредине ее была большая — фута в полтора — дыра, ничто. Тогда я протянул палку через странное место, взяв ее за оба конца. При этом мои руки отделились, чего мне очень не хотелось. Волосы встали дыбом у меня на голове, потому что палка стала расти в длину, выдвигаясь, как телескопическая труба.

А посреди я видел пустое место. Картина была такая, словно я держал две палки. Но я чувствовал, что это оба конца одной палки.

Я продолжал протягивать ее, внезапно она резко сжалась до нормальной длины, пустое место посредине ее исчезло, и это снова была целая палка той же длины.

Сантос погладил шрам на своей шее, затем внезапно кивнул.

— Думаю, это объясняет все, — спокойно сказал он. — Смотрите, амиго!

Он снова стал протаскивать палку через пустое место. Как и в первый раз, палка стала на полтора фута длиннее прежнего, а посередине ее возникла пустота. Но когда Сантос стал двигать палку туда-сюда по этому странному месту, пустота между частями палки оставалась одинаковой и тех же размеров, но торчащие с обеих сторон части палки менялись, делаясь то короче, то длиннее.

Затем Сантос медленно потащил ее, пока один конец палки не исчез, и у него в руке оказалась короткая палка, торчащая из пустоты.

— Ага! — сказал Сантос. — Это все докажет.

Он раскрыл газету и опустил ее сверху на странное место. Посреди газеты возникла дыра. Газета не порвалась, просто в ней появилась дыра. Сантос поднял газету, и дыра в ней исчезла. Затем он стал опускать газету, пока дыра не возникла снова.

— Нажмите выключатель, — попросил он меня.

Я нажал кнопку. Раздался резкий, противный щелчок, и газету прорвало появившееся устройство из меди и хрусталя, а в воздух взлетело облачко мелкой бумажной пыли.

— Что и требовалось доказать, — так же спокойно сказал Сантос. — Конечно же, это оно! Как может быть иначе?

Он достал и зажег сигарету, не проявляя никакой радости или торжества от того, что нашел объяснение.

— Вы были правы, амиго, — сказал он вместо этого странным тоном. — Это очень важно. По крайней мере, это заслуживает Нобелевской премии. Я забыл, кто из великих сказал, что мы живем в безумном мире, но это так и есть. Теперь понятно, почему я боюсь этой штуковины. От нее волосы становятся дыбом.

Он невесело улыбнулся мне.

— Возможно, теперь я стану великим, всемирно известным ученым Хондагвана. Гуттиэрез пришлет за мной самолет первого класса. Пригласит меня погостить в родной стране. А потом выразит глубокие соболезнования по случаю моей кончины в автомобильной аварии через час после приземления. Вот будет забавно.

Но выглядел он при этом совсем не весело.

— Что же, черт побери, — потребовал я, — происходит в этой штуковине.

Сантос выпустил густой клуб дыма.

— Теоретически все очень просто. Два предмета не могут занимать оно место одновременно. Но здесь это вроде бы происходит. Мы говорим о парамагнитных и диамагнитных веществах так, словно существуют магнитные и антимагнитные силовые поля. Но это не так. Ведь точно также мы говорим о положительном и отрицательном электричестве. Но мы же знаем, что нет никакого положительного электричества, а есть только дефицит электронов, несущих отрицательный заряд. Точно так же, нет никакого антимагнетизма в известной нам вселенной, а есть лишь дефицит магнетронов в таких веществах, как, например, медь или висмут.

— Но вы же сказали…

— Я сказал, что создал диамагнетик, — перебил меня Сантос. — И я создал его. Но он не может существовать в нашей вселенной. Поэтому, для существования, он должен создать пространство, отличающееся от нашего, в котором он может существовать. Что он и делает. Мне кажется, многое стало ясно из экспериментов, которые мы только что проделали.

— Да перестаньте! — возразил я. — Вы что, утверждаете, будто эта штуковина переходит в некое четвертое измерение?

— Нет, — ответил Сантос, в голосе которого внезапно пропал всякий интерес. — Не в четвертое измерение, а в замкнутую вселенную. Маленькую карманную вселенную. Точно то же делает, скажем, атом, настолько тяжелый, что разрушает пространство вокруг себя. Но мы не можем проследить за атомом. А за моим устройством вполне можем, потому что пространство, в котором оно возникает, весьма большое.

Он сел и мрачно уставился на пустую стену. Я лишь поморгал. Все начинало приобретать смысл. Наступила долгая тишина в неряшливом помещении, которое было лабораторией Сантоса. Разные мысли мелькали у меня в голове.

Эйнштейн доказал, что пространство упругое. Диамагнетик обертывает себя иным пространством и переходит в него. Причина, по которой больно глядеть на пустое место, где он стоял, состоит в том, что глаза пытаются сосредоточиться на невозможном.

— Но ведь в этом, — сказал я, наконец, — кроется гораздо большее, чем я представлял себе, Сантос.

Сантос лишь пожал плечами. Много лет он работал без продыха, чтобы не думать о своем доме в Хондагве, о жене и трагедии, которая вылилась в кровавое восстание, когда он пытался отомстить. Возможно, он так загрузил себя работой, что уже и не вспоминал о мести. Но президент Ходагве прибудет с дружеским визитом в Нью-Йорк — единственный человек, который лишил жизнь Сантоса всякого смысла!

Я нашел пару держателей для пробирок, валявшихся на пыльном полу в лаборатории Сантоса. Положил их по обе стороны от устройства Сантоса на расстоянии фута. Затем нажал кнопку выключателя, и устройство исчезло.

Я встал позади одного держателя и взглянул поверх него на другой. Тот оказался дюймах в шести от первого. Пространство между ними исчезло, но никуда не девалось, а просто обернулось вокруг устройства Сантоса.

Я нажал кнопку, и все пришло в первоначальный вид. Тогда меня пробрала дрожь.

— Сантос, — я постарался говорить спокойно, — а вам не пришло в голову, что вы теперь самый богатый человек в мире? Ведь теперь железные дороги, мосты и пароходы становятся ненужными. Как ненужными станут и шахты, если я хоть немного разбираюсь в законе сохранения энергии. Если вы сумеете заставить эту штуковину создавать собственные карманные вселенные нужных форм и размеров, то вы измените всю цивилизацию!

Как я уже говорил, он был маленьким, сухим, совершенно не внушительным человеком. Скорее, он вызывал жалость, а на

лице его была написана ненависть к человеку, который скоро станет почетным гостем страны и нашего города. Он попытался выслушать меня. Думаю, он в самом деле пытался, но затем лишь улыбнулся неестественной, жалкой улыбкой.

— Амиго, — вяло сказал он, — У меня сейчас голова не работает. Позже я обдумаю этот вопрос, но сейчас мне надо переговорить с моими старыми друзьями. Не об этом открытии, а о Гуттиэрезе, который будет теперь вдали от своего дворца и многочисленной охраны.

В голосе его даже не слышалось никакого волнения. В нем была ненависть, но ненависть настолько старая, что даже она лишилась всех эмоций, а стала такой же естественной и неизбежной, как необходимость дышать. Но тогда я этого не замечал. Я сочувствовал ему абстрактно, но мои мысли горели от возможностей, которые я видел в замкнутых вселенных, таких, какие создает его диамагнетик.

Я заставил его слушать. Наскоро рассказал о некоторых возможностях, которые первыми пришли мне на ум. Похоже, Сантос вообще не думал ни о каком практическом применении своего открытия. А я видел различные способы такого применения. И описал их ему.

Теперь я тоже жалею, что сделал это.