На спуске к тропе, по которой вышел из деревни, подстрелил пару рябчиков, прятавшихся от дождя, сунул их в туесок и добежал бы до дома одним духом, но из-под камня донесся знакомый оклик: «Мяу!» Мой кот сидел на сухих листьях в уютной пещерке и пережидал непогоду. Расположился он с удобством, предпочитая отлеживаться и неделю, но попусту не мочить свой хвост.

Я вытащил его, брезгливо цеплявшегося за мою мокрую одежду. Лезть за пазуху он не пожелал и все косился на туесок, напрашиваясь в компанию к рябчикам.

— Морда треснет! — проворчал я, рассовал птиц по карманам, а кота посадил на их место.

Дом был тих и уютен. Я сбросил одежду, завернулся в одеяло и принялся разводить огонь в печи. В дверь постучали. Вошла Ведмениха в мужском плаще. Улыбаясь, поставила на стол миску со сметаной. Обошла стороной кочергу, села на краешек сундука. Кот перестал разглядывать рябчиков и забегал вокруг стола. Получив пинок под зад, залез под койку и стал напоминать о себе оттуда заунывным мяканьем.

— В такую погоду корову нельзя гнать на выпас — простынет, бедная. А сена нет! — всхлипнула гостья и слезы ручьями потекли по ее щекам.

— Накосим! — с готовностью отозвался я, понимая, за какое дело принесена сметана.

— Уже накошено, — шепнула она. Слезы на глазах мгновенно высохли. — Нужно перетаскать… Тайно!

— Для чего же тайно? — не понял я.

— Косил Домовой мне, а отдать не может, потому что в долгу перед лесником. Тому сено ни к чему — разве что сгноить. А просить я у него не могу, потому что в ссоре. В прошлом году про меня, честнейшую, сказал туристам, будто сливки с молока снимаю. Теперь отказывается от своих слов: свидетелей-то нет… А я точно знаю — говорил…

— Не понял! — замотал я мокрой головой, хлюпнул носом: — Косить не надо! Надо перетаскать?

— Да! — прошептала Ведмениха, делая бровями какие-то знаки на дверь. Я выглянул — никого. — Показалось, что подслушивают, — еще тише проговорила она и заговорщицки подмигнула, не сводя глаз с моего носа: — Ведь мы друг друга понимаем… Я баньку натоплю, Лесника с Домовым завлеку, дури на каменку брошу, старика напою, ты старуху в доме тайком запри и… Сено перетаскай… Потом никто ничего не докажет!

Я выпучил глаза и задергал носом, стараясь не сердиться: на берегу святого моря замышлялась болотная распря, и в нее, как в топь, завлекали меня, пришедшего в деревню, чтобы жить с ними по-людски.

— Нет! — сказал резко. — Против людей ничего делать не буду! Днем, у всех на виду, перетаскаю… С радостью.

— А мы что, не люди? — вскрикнула она, закатывая глаза. И слезы, крупные как горошины опять покатились по ее щекам. Увидев, что я смутился, Ведьмениха захохотала, вынула из-за обшлага окурок сигары с золотыми ободками, щелкнула зажигалкой, выпустила дым из ноздрей. — Ты им плохо делать боишься, а они у тебя доски с завалинки таскают, — сказала, сверкнув глазами.

Едва захлопнулась за ней дверь, кот выскочил из-под койки и стал делать круги возле стола.

— Кот, а кот? — завыл я, с тоской глядя на сметану. — В деревне люди есть?

Но кота, кроме сметаны, интересовали только мокрые рябчики, бессильно уронившие головки с красными гребешками. Даже на то, что сметана дана за работу, делать которую я отказался, коту было начхать, впрочем, как и на заботы о завтрашнем дне.

Вспомнив, что Ведмениха что-то говорила про доски, я вышел под дождь. Со стороны речки от завалинки были оторваны две плахи. К дому Домового по земле тянулась глубокая борозда. Не хотелось идти к нему по непогоде с одеялом на плечах. Я вернулся. Кот пулей сиганул со стола и спрятался за печкой, облизывая усы. До сметаны, прикрытой тяжелой сковородой, он не добрался, но головы рябчикам пооткусывал.

Дождь моросил и моросил. Жарко горела печь, сварилась дичь и просохла одежда. Я вымел пол и накормил кота. Без стука вошел Домовой. В горле у него клокотало. Капли дождя висели на кончике длинного носа и беззвучно слетали на пол в такт его неровному дыханию. Он поводил глазами по углам, метнул испепеляющий взгляд на кота и прорычал:

— Он сожрал моего лучшего гуся! Всем гусям был гусь. Нынче за такого рядятся до миллиона!

— Куда ж он в него влез? — стал я ощупывать кота, примеряя к его животу вес ощипанной птицы. — Рябчика осилит, а гуся — никак.

— Он ему горло перегрыз, — поправился Домовой. — Гусь издох. Все равно убыток.

— Тащи гуся! Будем договариваться, — сдержанно предложил я, хотя мой голос уже подрагивать.

— Мы его сварили и съели — не пропадать же добру! — Домовой повел носом к потолку. На щеках его заалели пятна.

— А кто видел, что гуся задрал кот? — уверенней спросил я.

— Больше некому! — раздраженно рыкнул Домовой, еще больше наливаясь краской. — Другие кошки и собаки смотрели на моих гусей так просто, а твой кот — хвостом подергивал.

— Зачем доски оторвал? — кивнул я в сторону завалинки.

— Мои доски. Я прошлый год бабе Марфе дом утеплял.

Я поскрежетал зубами, не добром поминая про себя зеленобородого старика, которому продулся ни за грош и вынужден теперь не противиться злому, не поддаваться ярости.

— Подумаю! — сказал холодно, растягивая губы в улыбку.

Домовой потоптался на месте, переминаясь с ноги на ногу: то бледнея, то заливаясь румянцем. Я молчал, и он не зная, что сказать, вышел, ругаясь под нос.

Я пощупал гладкий ухоженный живот кота, спросил:

— Что же ты гусятинкой не поделился?

«Мышью буду — не я!» — муркнул он и запел о том, как прекрасно урчат его прелестные кишочки, когда по ним путешествует рябчик. Мне и поесть не удалось — постучала Ведмениха. Одной рукой она держалась за вздымавшуюся грудь, другую прикладывала ко лбу.

— Мои куры! Четыре курочки и бедный петушок… Пропали!

— Поискать? — поднялся я из-за стола, отодвигая стынущего рябчика.

— Это все — разбойник! — она ткнула пальцем в кота.

— Какой разговор, кота воспитывать надо и меня тоже, — мирно согласился я. — Но за один присест разве только волк съест гуся да пять кур.

— Может быть, не съел, — всхлипнула Ведмениха. — Нет тому свидетелей.

Вдруг даже не давил, а просто напугал. Они с испуга попрыгали в речку и утонули.

Пока я скоблил затылок, пытаясь понять свою вину и вину кота, соседка ушла. Не успел я доесть рябчика, приполз старик. Он был изрядно пьян, сел на порог и тупо уставился на кота.

— Ну, скажи, что он твоего пса задрал! — подсказал я.

Старик долго и пристально смотрел на меня. Потом опустил голову на колени и заплакал.

— Я их всех жалею. Быват, кормлю, когда есть чем! У тебя выпить нет?

Займи бутылку! — он икнул, содрогнувшись всем телом: — Говорят, Марфа тебе наследство оставила!

— Куда тебе? И так хорош!

— В меня сколь не лей — все мало! — старик прислонился к косяку, закрыл глаза и всхрапнул.

«Сговорились они, что ли? — думал я с тоской. — Что делаю не по-людски, если все идут против меня? Ведь может же кот жить, радоваться удаче, терпеливо переносить невзгоды, не впадая ни в ярость, ни в ненависть. У меня же, отчего-то все через пень колоду». Голова шла кругом от страшной догадки: либо бабушка учила меня чему-то не тому, а леший что-то напутал или единственный встреченный мной в жизни правильный человек — это мой кот…

Вывести из состояния полного оглупения, подсказать, что делать и как жить, мог только лес. Я поймал себя на мысли, что не верю, будто папаша утопился, хотя поверить в то, что охотник ушел в лес без ружья, было еще трудней.

К вечеру дождь кончился. Теплый ветер сдувал его тяжелые капли с листвы деревьев. Волна неспешно набегала на почерневшие от непогоды берега. Запах перезревшей травы и прелых листьев струился над старыми шпалами, над черными плахами перрона. Ветер дул с северо-востока и волна пела душевные песни. Но народ, собравшийся к поезду, все равно был зол.

Домовой приглушенно спорил со своей непрерывно курившей бабенкой. Стоя в стороне, воротил от меня нос. Старик почти протрезвел, хмуро посматривал на море и переругивался со старушкой. Лесник поглядывал на всех с презрением. Ведмениха носилась взад-вперед по железнодорожному полотну. Ее долгополый плащ то и дело цеплялся за стыки рельс. И только Хромец, отстраненный от их суеты, с таким видом всматривался в скальный склон, из-за которого должен был показаться поезд, будто видел, что за ним.

Под насыпью, на заборе, в короткой удавке болтался уродливый пес с высунутым набок языком. Он облез в течение дня, потеряв пышный хвост. Боясь поветрия и лишаев, хозяин прекратил его муки решительными действиями. Хозяйка же ворчала и охала, намекала, что пса кто-то сглазил. При этом бросала на меня подозрительные взгляды.

Защелкали, затрещали рельсы, послышался гул. Обдавая склоны перегаром, из-за береговых скал показался поезд. Кроме обычных стареньких вагонов к нему был прицеплен другой, чистый и блестящий с белоснежными занавесками на окнах. Пышущая жаром металла громада остановилась, не дотянув до перрона. Пьяный турист попытался прыгнуть из вагона.

Вцепившись в поручни, поболтал в воздухе ногами. Деревня с затаенным дыханием ждала: вдруг выпадет! Старик напрягся, поглядывая на него, как щука на карася, прошлепал, было, иссохшими губами: «Мой!» Но тот раздумал высаживаться, удержавшись от случайного падения, вполз в тамбур, скрючился, устрашающе сгорбатился, закашлял и стал пускать дым из всех полостей, похваляясь, каков он, молодец-удалец.

Лязгнули бронированные двери. Открылась вагон-лавка. Косатый лавочник вождистски вытянул руку:

— Есть все!

Деревенские жители подтолкнули вперед меня. Старушка зашептала:

— Конфет бери, пряников, пшена и риса… Водки и винца — по три бутылки, не боле… Старику не наливай до срока, не то замучит.

Я взял все, что она сказала. Сверх того мешок муки. А деньги все равно остались. Увидев такое богатство и расточительство, старик, еще минуту назад вполне бодрый, стал закатывать глаза и трястись всем телом, показывая, что желает подлечиться.

Поминая добрым словом бабушку, я взвалил на себя покупки. Краем глаза увидел, как старушка купила бутылку водки и спрятала под подол. Старик попытался сунуть туда же поблекший нос. Она огрела его по лысине черствой булкой и, подгоняемая бранью, засеменила к дому.

Тепловоз взревел как раненый зверь, пустил по ветру черное облако извержений, продвинулся вперед, поставив блестящий вагон к перрону. Из тамбура выскочила чистенькая девица в униформе, протерла поручни, приветливо улыбаясь, вытянулась, освобождая проход.

Из вагона, сияя нездешними, ослепительными улыбками, вышли два неброско одетых мужика — один был тощ, другой брюхат. За ними выпорхнула крашеная, стриженая, плоская бабенка в очках. Как и мужчины выставила напоказ ослепительной белизны вставные зубы.

Следом за гостями из тамбура высунул голову мужик с соседней станции. Старик впился в него взглядом и проблеял, вытягивая трепещущие руки: «М-е-е-р?» Тот приветливо кивнул, властным жестом подозвал его к себе. Старик кинулся к нему со всех ног. Ведмениха с лесником сложили свои покупки на землю и стали выгружать коробки, мешки, ящики.

Тепловоз пустил по ветру новое облако и потащился к тоннелю, оставив на перроне озиравшихся гостей, местного мэра и кладь. Черная дыра в скале, искусно отделанная тесаным камнем, всосала состав. С омытых летними дождями гор с новой силой задули ветра, выметая городской дух. Волны брезгливо вышвыривали на сушу плевки, окурки и бутылки.

Озабоченный старик догнал меня у дома. От него уже попахивало хорошей водкой, глаза его блестели и смотрели вкось. Он был в том самом расположении духа, когда уже хорошо, но мучительно хочется большего.

— Стол ставят, — кивнул на прибывших. — Меня лечить будут. Ты тоже приходи, скажи, что алкаш. После мэр флакон даст. А пока, налей сто грамм?

— Не налью, — ответил я без смущения и добавил, задрав нос: — А лечиться мне нет нужды.

Гостей усадили за стол на морском берегу. На него выставили бутыль со святой водой, ароматизированной и профильтрованной в городе. Напротив них усадили старика. Лесник подсел, принарядившись в просторные трусы из парусины и накрасив брови. Ведмениха завила волосы по-африкански, натерлась сажей и стала черней нового сапога.

— О-е! — хохотали гости и одобрительно хлопали ее по полным плечам. Мэр затянул на шее удавку потрепанного галстука, выплюнул под ноги окурок и поднялся для приветственной речи:

— К нам приехали известные на весь мир борцы с алкоголизмом и наркоманией, бывшие наркоманы и алкоголики, которые исправились и ездят, значит, по всем странам, рассказывают, что пить вредно…

— О-е! — поднялся тощий, показывая зубы. — Я есть… — он выразительно ткнул оттопыренным пальцем в локтевой сустав, — морфий, опий, ЛДС, — сладострастно сощурился от воспоминаний, вздохнул, сжал губы блином. — Теперь — о! — Показал тощие бицепсы. — Споот! Путешествий!

Старик виновато уронил голову, вздохнул и из-под руки подмигнул мэру, раскуривавшему новую сигарету.

— О, как я пиль! — поднялся толстый, похлопывая себя по животу: — пиво пиль, вино пиль, виски пиль…

— Мешать вредно! — сочувственно обронил старик.

— Мешать — пиль, вредна — пиль! — подхватил толстяк…

— Ну, вот, поговорили, — поднялся мэр. — Все поняли, что пить вредно. А это, — кивнул на оскалившуюся заморскую бабенку, — и проститутка, и наркоманка, и алкоголичка. Короче, пить бросила, сейчас в президенты болот…тируется, но, тока, по-нашему ни бум-бум!.. Ладно! Поговорили, теперь накрывай стол…

Старик сорвался с места, притащил привезенную коробку, позвякивавшую стеклом, и стал выставлять фигурные бутылки. Ведьмениха расставляла на столе посуду. Лесник побежал за рыбой, которая заморским гостям была в диковинку.

Кандидатка в президенты что-то испуганно проворковала толстяку. Тот делово спросил, за чей счет накрывается стол. Узнав, что все закуплено местной властью по закону гостеприимства, гости повеселели, похотливо поглядывая на этикетки.