22 марта 1434 года. Село Никольское под Ростовом

Гонцы мчатся куда быстрее обозов, так что в Москве знали о случившейся беде еще до того, как московская дружина добралась до Костромы. Поэтому к тому дню, когда разоренные полки добрались до Ростова, их уже ждал обоз с припасами. Еда, железо, юрты, щиты, стрелы, рогатины, а также княжеские поручительства, позволяющие брать во встречных селениях сено и овес в счет будущих платежей и налогов.

Вместе с обозом в помощь великокняжеской армии пришло две тысячи боярских детей под рукой князя Сакульского, принесшего тревожную весть: оказывается, князь Юрий Дмитриевич разослал к сыновьям приказ исполчаться. Случилось сие еще месяц назад – но покуда гонцы с вестями домчались до столицы, покуда Софья Витовтовна собрала обоз и людей, покуда они доехали до Ростова… Более свежих известий о галичанах у воеводы не имелось.

К счастью, после появления припасов и снаряжения настроение отступающих полков сразу улучшилось. На обширном наволоке между рекой Устье и отстоящим от берега осинником выросли многие десятки походных татарских юрт, очень часто попадающих в число трофеев и потому в достатке имеющихся в великокняжеских амбарах. Многие бояре и сами предпочитали брать в походы юрты, теплые и просторные. К сожалению, собирать их куда дольше, нежели ставить палатки, и далеко не все боярские дети имели достаточно холопов, чтобы с ними управиться. Только поэтому большого распространения в русской армии степные передвижные дома все-таки не получили.

Однако пользоваться юртами холопы умели и расставили их без особого труда. Внутри запылали очаги, наполняя войлочные дома теплом, над очагами повисли котлы, распространяя соблазнительные мясные ароматы.

Наконец-то обретя все возможные удобства, впервые за многие недели скинув одежду, досыта наевшись горячим, набив колчаны дармовыми стрелами и наполнив конские торбы великокняжеским овсом, воины приободрились и уже не так рвались домой, рассказывать о пережитом позоре. Куда более им хотелось отомстить и вернуться победителями, да хорошо бы еще с добычей.

В честном и открытом бою, без хитростей и уловок, да еще заметно большими силами московские бояре полагали стоптать галичан без особого труда, разом отомстив за все прошлые обиды.

Первый воевода тоже рук не опустил, ратную службу наладил по всем правилам: по всем тропкам и дорожкам разослал на день пути быстрые дозоры, сменяемые каждый вечер, на тракте выставил два сторожевых заслона по три сотни боярских детей в каждом и плюс к тому назначал «тревожный полк» в самом лагере – тысячу воинов, отдыхающих в броне при оседланных лошадях и потому готовых вступить не через полчаса-час после случившейся тревоги, а буквально сразу, в считаные минуты.

Так что теперь князь Серпуховской был твердо уверен – застать его врасплох более никому не удастся!

* * *

Сторожевая служба исполнила свой долг со всей тщательностью. Двадцатого марта дозоры принесли весть о стычке с галичскими разъездами, на другой день – о появлении на тракте вражеского головного полка.

Вечером двадцать первого марта дружина Юрия Дмитриевича появились в виду московского лагеря, после чего немного отступила и встала на ночлег в лесочке за наволоком. Место странное и неудобное – однако, вестимо, лучший воевода ойкумены не захотел занимать надобного для утренней битвы заснеженного поля.

Тем же вечером первый московский воевода созвал старших князей в юрту государя и, стоя за спиной и чуть справа от восседающего в складном кресле Василия Васильевича, объявил:

– Вы меня знаете, бояре, и ведаете, что я не единожды бывал в походах как под рукой князя Юрия Дмитриевича, так и супротив него сражаясь. Заметил я при том, что галичский князь зело любит на огненное зелье в битвах полагаться. Прячет тюфяки и пищали свои в некоем укрытии, опосля врагов своих притворным отступлением на поле пред ними выманивает, залпом пушечным урон наносит и уж потом, развернувшись, поредевших и растерянных добивает…

– Подумаешь, велика хитрость! – неожиданно перебил первого воеводу князь Сакульский. Вестимо, зрелого витязя возрастом сильно за сорок, с уже поседевшей окладистой бородой, обижала необходимость подчиняться двадцатилетнему юнцу, пусть даже и потомку Ивана Калиты. – Татары завсегда так поступают. Поперва пятятся, в ловушку заманивая, а потом из засады внезапно свежими силами бьют.

– Это верно, верно! – поддержали московского воеводу сразу несколько голосов. – Нам еще деды заказывали: за татарином попусту не гонись, обязательно пику в бок получишь! У татар в первую голову кочевья ищи да разоряй. После сего они сами завсегда на поклон приходят.

Князь Серпуховской спорщикам отвечать не стал – лишь пригладил обеими руками подбородок и положил ладонь на спинку великокняжеского кресла. А когда голоса притихли, продолжил:

– На наволоке перед нами слева осинник растет, справа течет река с весенними промоинами. Посему пушки токмо в одном месте спрятать возможно, в лесу. Полагаю, под их стволы Юрий Дмитриевич нас заманить и попытается. Мы же его хитрость супротив него самого обратим. Главные силы поставим на правом крыле. Когда галичане попятятся, пропущенные ими полки окружать ворога не должны, дабы нас всех там не расстреляли. Прорвавшимся силам надлежит вдоль самого берега, по правому краю поля наступать до вражеского обоза и лагерь их занять! Остальным полкам стоять на месте твердо, на уловки не поддаваясь! Оставшись в чистом поле без припасов, зажатый по обе стороны тракта нашими полками, никуда Юрий Дмитриевич от нас не денется, к вечеру сам оружие сложит.

При упоминании об обозе князья и бояре сразу повеселели:

– Любо, любо! Накажем галичан за разбой! Вернем свое добро сторицей!

– Дозорные сказывают, вражеской дружины не более трех тысяч набирается, нас же супротив них вдвое, – закончил первый воевода. – Хватит сил и здесь Юрия Дмитриевича сдержать, и путь к отступлению перекрыть. Во славу государя нашего, Василия Васильевича!

– Долгих лет государю нашему! Любо государю! – вразнобой ответили воины.

– Теперь ступайте! Готовьтесь к сече! – распорядился князь Серпуховской, и князья стали расходиться.

* * *

На рассвете, как и предвидел первый воевода, галичане выдвинулись первыми, развернулись на удалении всего двух полетов стрелы от крайних московских юрт, тем самым оставляя за спиной почти две трети наволока.

Василий Ярославович не стал мешать противнику выстраивать его наивную ловушку. Он позволил своим полкам собраться без спешки – и построиться стремя к стремени в линию длиною почти в половину версты и на семь рядов в глубину.

Цепочка галичан выглядела куда как жиже – всего две линии, и князь Серпуховской понял, что опрокинет их без малейшего труда. По его жилам побежал пьянящий азарт, кожа словно бы ощетинилась мурашками. От предвкушения схватки мышцы налились мощью, и, не в силах более сдерживаться, первый воевода вскинул над головою рогатину!

– За мно-о‑ой!!! Бей галичан, бояре! Москва, Москва, Москва!!! – с этими словами Василий Ярославович дал шпоры коню, разгоняясь для сшибки, и опустил рогатину, выцеливая ее острием первого врага.

– Москва, Москва!!! – послышался отклик за его спиной, и широкая, сверкающая в солнечных лучах огромная стальная лента из начищенных, любовно отполированных юшманов, бахтерцов, колонтарей, из шлемов, ерихонок и мисюрок, из тысяч сверкающих копейных наконечников, под каждым из которых развевался алый, синий, зеленый, желтый или еще какой пучок нитей, ленточек, волос или просто яркие флажки, – вся эта масса стали и железа ринулась вперед. Сама земля вздрогнула от сего великолепного зрелища, загудела от ударов многих и многих тысяч копыт тяжелых скакунов, несущих навстречу смерти облаченных в броню всадников: – Москва, Москва-а‑а‑а!!!

– Галич! Галич! – сорвалась с места навстречу великокняжеской рати жидкая лента заволочских бояр.

Краем глаза Василий Ярославович заметил, что тонкий вражеский строй является только перед ним, а на левом крыле Юрий Дмитриевич собрал чуть ли не половину рати, выставил там рядов десять, коли не более. Но сие главного московского воеводу ничуть не удивило и не встревожило. Ведь галичский князь завсегда ослаблял часть своего построения, дабы враг мог легко его прорвать и угодить в ловушку.

Вот только на этот раз…

– Москва-а!!! – До вражеского строя оставалось всего несколько шагов, и юный воевода отбросил посторонние мысли, собрался, прищурился, метя в лицо несущегося навстречу плечистого бородача в крупнопластинчатом колонтаре.

Как и рассчитывал Василий Ярославович, в последний миг враг не выдержал, испугался и вздернул щит, закрываясь, – но тем самым лишаясь обзора. Князь тут же опустил наконечник копья чуть ниже и, словно на тренировке, ровно и красиво вогнал его в самый центр деревянной капельки, разбивая чужую защиту в щепы и вгоняя рогатину галичанину точно в солнечное сплетение.

Вражеское копье тоже ударило ему в щит, впившись так глубоко, что вырвало из рук, а чужой конь ударился в грудь его туркестанца с такой силой, что князь Серпуховской качнулся вперед, теряя равновесие. И надо же так случиться, чтобы именно в этот самый миг проносящийся справа чужак вскинул свой раскрашенный под сияющее солнышко диск – и его ребром, тонкой железной окантовкой ударил воеводу в грудь…

Из глаз князя Серпуховского посыпались искры, ступни на миг потеряли стремена – и первый московский воевода кувыркнулся из седла вперед и влево, на истоптанную до влажного месива торфяную землю.

«Хоть не ранили…» – еще успел подумать Василий Ярославович, и тут же ему на спину жестко опустилась конская подкова. Возможно, даже его же собственного скакуна…

* * *

Однако потерявшие воеводу полки ни на единый миг не замедлили своего наступления. Все сотники были накануне битвы в юрте государя и знали, как надобно поступать. С великой легкостью, словно бы могучий ястреб голубиную стаю, московские витязи раскидали вражеский заслон и широкой рысью помчались вдоль берега реки вперед, стараясь держаться самой кромки льда.

В это самое время левое крыло великокняжеской армии завязло в жестокой сече, начав даже пятиться под напором превосходящих сил.

В результате между ушедшими вперед и оставшимися на месте полками образовался огромный просвет – вот в него тут же и скользнули четыре задних ряда галичского строя, устремляясь вперед вслед за бунчуком князя Дмитрия Юрьевича, среднего сына властителя Галича. Примерно треть всей армии – почти тысяча одетых в железо свежих ратных людей с длинными тяжелыми рогатинами в руках.

Первыми все поняли рынды, окружавшие государя и его малую свиту и вместе с ними следящие за ходом брани с высоты глубоких седел. Едва токмо в открывшемся просвете показались всадники под вражескими бунчуками и вымпелами, ближние телохранители без промедления схватили серого туркестанца Василия Васильевича под уздцы и потянули на Московский тракт, сразу перейдя на широкую рысь.

Прорвавшиеся галичане поймали лишь снежную пыль, кружащуюся над опустевшей стоянкой, однако не сдались и во весь опор помчались по широкой дороге вслед за беглецами.

В эти самые минуты прорвавшие строй москвичи уже заканчивали свою стремительную скачку, натягивая поводья у самого конца наволока. Там их встретило неожиданное препятствие – уходящий к реке овраг. Овражек небольшой, глубиной самое большее в рост человека и в две сажени шириной. Однако лошади с всадником – не перескочить. Спускаться – токмо ноги скакуну переломаешь. Спешиваться тоже смысла не имело – по ту сторону овражка маячили хмурые галичские обозники с оглоблями в руках. Из ямы супротив стоящего сверху врага много не навоюешь. Дадут дрыном по голове – никакой шлем не поможет.

Теперь стало ясно, отчего Юрий Дмитриевич выбрал для стоянки столь неудобное место – в лесу, между деревьев, где ни палатки не поставить, ни самим спокойно не улечься.

Место неудобное, но зато защищенное. С ходу не ворвешься.

– Влево! – сообразил кто-то из воинов. – Обойдем по тракту!

Сотни повернули, дали шпоры скакунам.

Но едва воины выехали на вытоптанную до галечной засыпки дорогу – навстречу москвичам грохнул пушечный залп, заставив всадников торопливо отпрянуть.

Оказывается, узкий проход к лагерю надежно запирали двенадцать тяжелых тюфяков, каждый из которых выстреливал по полпуда каменной картечи. И с расстояния в сотню шагов любой из таких камней мог переломать ребра, а то и руку оторвать. Двенадцать тюфяков[22] – двенадцать выстрелов, двенадцать рядов искалеченных людей, решившихся на атаку.

Московские ратники были готовы рискнуть собою ради добычи. Но только рискнуть, а никак не жертвовать жизнью без возможности уцелеть!

– Давайте по льду обойдем! – предложил боярин Свиридов.

– Слабый он уже, – отозвался крутящийся рядом князь Сакульский. – Рыхлый, весенний. Провалимся.

– Если вдоль берега, то неглубоко…

– Под осинником берег крутой, можем на омут наткнуться.

Однако бояре, не дожидаясь решения воевод, уже поскакали к реке.

Рискнуть на льду – это не под картечью стоять. Невелика опасность.

И тут вдалеке затрубили горны, играя отступление.

Воины, столпившиеся возле оврага, повернули головы, пытаясь понять, что происходит.

Бояре, рубившиеся возле московского лагеря, тоже ослабили напор. Ведь сигналы горнистов были одинаковы для всех – хоть ты галичанин, хоть рязанец, хоть москвич. Поди разбери, кому именно приказывают отходить?

– Все, хватит крови! – громко прозвучал над полками мужской голос. – Оглянитесь, битва закончена! Великий князь Василий бежал! Опустите сабли, бояре, вам больше не за кого отдавать свои животы! С вами говорю я, князь Юрий Дмитриевич, сын князя Дмитрия Донского, наследник престола московского по закону и завещанию! Мой юный племянник не справился с ношей, назначенной для умудренного мужа, и потому я забираю сей груз обратно на свои плечи! Опустите мечи, бояре! Вы следовали присяге, и я не держу на вас зла. Вы честно и храбро сражались за своего князя. Но битва окончена! Отныне я ваш Великий князь, а все вы – мои витязи! С настоящего часа все вы братья, а не враги!

К застрявшим возле оврага полкам помчался Олай Басманов, но его речь оказалась куда лаконичнее:

– Василий Васильевич сбежал, бояре! – объявил он. – Сражение окончено! Великий князь Юрий Дмитриевич не держит на вас зла за исполнение присяги. Те, кто исполнил в походах службу государю, могут возвращаться к своим семьям. Остальным надлежит примкнуть к нашей дружине и следовать на Москву.

Над полками повисла задумчивая тишина, в которой отчетливо прозвучало горестное сетование боярина Свиридова:

– Сразу надо было по реке нападать. Теперь – не судьба…

* * *

Князь Василий Ярославович пришел в себя, когда его холопы уже нашли господина и укладывали на попону, чтобы отнести в лагерь.

Первый воевода ощущал себя так, словно бы ему на спину высыпали груду пылающих углей, хорошенько раздули, а сверху поставили котел с кипятком. В первый миг князь Серпуховской даже испугался, что тяжелый удар переломил ему хребет, – приподнял руку, пошевелил перед глазами пальцами. Затем попытался согнуть ногу в колене – и почувствовал, как она подчиняется.

– Значит, я не калека! – одними губами пробормотал он, перелом сразу нескольких ребер показался воину удачным исходом.

Под ногами слуг похрустывал наст, мерно покачивалась попона, и показавшаяся поначалу совершенно нестерпимой боль потихоньку становилась не столь уж страшной. Первый воевода даже повернул голову, пытаясь осмотреться и прислушаться.

Впрочем, любоваться оказалось особенно нечем. Несколько кровавых пятен на перемешанном с торфом насте, одинокая конская туша, невесть как оказавшаяся вдалеке от места битвы, и многие десятки бояр, угрюмо бредущие к лагерю. Большой радости никто не проявлял, на победителей московские витязи не походили. Однако, раз они находились здесь, не спасались и не прятались, раз поле брани осталось за ними – значит, и разгрома не случилось.

Тогда что?

– Собирайте раненых, поминайте павших, – услышал Василий Ярославович знакомый голос. – Присягу принесете завтра утром. День сегодняшний оставим мертвым.

От понимания случившегося первый воевода болезненно застонал, поморщился.

– Потерпи, княже! – встревожился один из холопов. – Доберемся до юрты, дадим тебе настоя гвоздики с болиголовом. А не полегчает, так белены накапаем.

– Где Василий? – слабо прошептал Василий Ярославович, который и дышал-то с большим трудом. – Что с государем?

– Убег… – негромко ответил слуга, шагающий возле головы. – Галичане погнались, но покамест не слышно.

– Хорошо… – слабо выдохнул князь Серпуховской и позволил себе снова провалиться в беспамятство.

* * *

Когда первый воевода снова открыл глаза, то обнаружил себя лежащим возле жарко полыхающего очага на чем-то мягком, он был уже без брони и одежды, прикрытый рысьим плащом. Спина болела невыносимо, но любая попытка пошевелиться столь остро отдавалась во всей грудной клетке, что Василий Ярославович предпочел лежать на ране, лишь бы не ворочаться.

– Ты очнулся, княже? – присел возле него молодой кареглазый слуга, имени которого воевода даже и не помнил. – Дядька Басарга сказал, тебе надобно отвара мясного выпить, дабы от лекарства не стошнило. Сам сможешь али напоить?

– Что со мной? – тихонько выдохнул воевода.

– Ни единой царапины, княже, – словно бы даже с неким разочарованием ответил паренек. – Но спина ниже лопаток вся аж сизая, ако у мавра. Дядька даже…

Тут холоп запнулся, и князю пришлось его понукнуть:

– Ну, чего там? Сказывай!

– Опасается, как бы омертвения не случилось. Жиром вот барсучьим намазал…

– И на спину положил… – недовольно закончил за него Василий Ярославович.

– Э‑э‑э… – неуверенно отозвался паренек, из чего первый воевода сделал вывод, что дядька в подобной глупости не виноват.

– Там галичане из похода вернулись. Дядька побежал узнавать, – подтвердил его подозрения слуга. – Так как ты, Василий Ярославович? Кушать станешь али помочь?

Князь Серпуховской был настолько слаб и так сильно страдал от боли, что у него не имелось сил даже разгневаться, не то что ругаться на тупого холопа. Он лишь кратко проговорил:

– На живот меня переверни…

– Да, княже! Сей миг, княже!

Паренек наклонился к нему, взялся за плечо – воина пронзила острая боль сразу во всем теле, и раненый снова провалился в небытие.

* * *

Новое пробуждение он встретил, лежа животом на подушке, лицом к очагу. Обнаженную грудь и лицо щекотал густой каракуль. Спина, конечно же, болела. Но, на удивление, вполне терпимо. Похоже, к этой муке раненый начал привыкать.

– Ты как, Василий Ярославович? – Рядом опустился на колени пожилой ратник, одетый в скромную полотняную рубаху и коричневые шаровары. Однако многие шрамы – ромбовидный на шее, явно оставшийся от граненого наконечника стрелы, и еще один такой же на подбородке, плюс рассеченное левое ухо и обожженные когда-то кисти рук выдавали в седобородом мужике с наголо бритой головой бывалого воина. – Кушать станешь?

– Что государь? – выдохнул в ответ воевода.

– С пустыми руками, однако, галичане вернулись, – покачал головой Басарга. – Отвернул куда-то с Московского тракта Василий Васильевич, не нашли. А куда свернул, бог весть… Он теперича на целый день впереди! Не отыщут.

– Хорошо… – слабо улыбнулся князь Серпуховской.

– Оставьте нас! – вскинув подбородок, громко объявил дядька. – Мне надобно наедине князю кое-что поведать!

Разумеется, старый Басарга никогда не был воспитателем первого воеводы. Но он обучил, натаскал, объяснил правила службы большинству серпуховских холопов. Все они, понятно, звали наставника дядькой – и князь вслед за ними поступал так же.

Дождавшись, покуда юрта опустеет, старый воин наклонился над лежащим и предложил:

– Дозволь, княже, с ложки тебя накормлю? Вестимо, больно тебе ныне руками-то шевелить. Лежа же и вовсе морока. Дозволь, я быстро… Никто не узнает… – и, не дожидаясь ответа, зачерпнул деревянной ложкой из котелка густое варево.

Василий Ярославович вслух согласия не дал – но и противиться не стал.

– Вот и славно… – сразу повеселел старый холоп. – Вот и славно. Я тебе спину барсучьим жиром, смешанным с мятой и полынью, намазал. Таковое зелье и холодит, и боль сбивает. А как покушаешь, настоя лечебного с болиголовом и беленою дам. Оно, вестимо, сразу легче станет. Но дней пять, мыслю, придется полежать.

Первый воевода, покуда ел, хотел еще расспросить опытного вояку о делах в лагере и первых приказах победившего Юрий Дмитриевича, но по мере опустошения котелка его глаза стали слипаться, и потому, послушно запив густой до вязкости мясной отвар горьким настоем, князь Серпуховской опустил голову на торопливо подсунутый лисий малахай и закрыл глаза.

* * *

Когда Василий Ярославович снова проснулся – вокруг оказалось настолько тихо, что воевода, испугавшийся за собственный слух, громко рыкнул.

К князю тут же кинулись слуги, присели рядом, захлопотали:

– Как ты, княже? Чего надобно?

– Дядька где? – первый воевода покрутил головой: – Что там творится, Басарга?

– Дык, ушли все, Василий Ярославович, еще пополудни ушли. – Старый воин сразу понял, что беспокоит хозяина. – Поутру все бояре Юрию Дмитриевичу меч на верность поцеловали, опосля и на Москву двинулись. А про тебя, ты уж не обессудь, не вспомнили.

– Оно и хорошо, – ничуть не огорчился главный московский воевода. – Ибо моей присяге не изменишь. Она не людям, она богу принесена… – И вдруг спохватился: – Коли полки еще пополудни снялись, сколько же времени сейчас?

– Да уж темнеть начало, Василий Ярославович. Ты, почитай, всю ночь, да еще и весь день отдыхал. Как спина-то твоя, княже, не отпустила? Я посмотрел осторожно, вроде как лоснится кожа под жиром-то, не отмирает. Вестимо, коли в первый день обошлось, опасаться нечего. Живая, выходит, кожа-то.

– Тогда вели собираться, Басарга, – решил князь Серпуховской. – Поедем завтра и мы.

– Куда прикажешь, княже? Домой али в Москву?

– Домой, – вздохнул юный воевода. – В Москве мы, вестимо, более не нужны.

29 марта 1434 года. Москва, Кремль

Софья Витовтовна правила Москвой больше сорока лет. Тридцать с небольшим – вместе с мужем, Василием Дмитриевичем, и еще десять – вовсе единолично, именем своего сына Василия, ныне токмо вошедшего в юношеский возраст. И все равно так и не стала здесь своей. Для всего русского народа она осталась «литовской ведьмой». И едва только полки Юрия Дмитриевича показались в виду города, столица предала ее сразу, без малейшего колебания.

Куда-то моментально исчезла вся ее свита – всем сразу занедужилось, обнаружились неотложные дела, а иные сгинули и вовсе безо всякого объяснения. Пропали из дворца князья и воеводы, дьяки и приказчики, даже тиуны[23] и сотники. Равно как один за другим бесследно исчезали посыльные, отправленные сыскать хоть кого-нибудь из служивых бояр…

Все призывы княгини-матери о сборе людей, выдаче оружия, необходимости садиться в осаду – пропадали втуне, бессмысленно бились о стены. Их никто не слышал, не знал и знать не хотел.

Появилась на дороге галичская дружина – и, не дожидаясь приказов от воевод и Великой княгини, караульные с готовностью распахнули ворота перед тем, кого Софья Витовтовна и ее невестка считали смертным врагом, а вся остальная Русь – законным государем.

Когда же боярские полки миновали ворота, на многих звонницах и вовсе торжественно запели колокола, а на башнях затрубили горнисты.

Юрий Дмитриевич въехал во двор первым, во главе отряда самых знатных бояр, наряды которых лоснились бобровым, соболиным и рысьим мехом, сверкали золотом и самоцветами, желтели янтарными накладками на поясах, белели резной слоновой костью на ножнах и сумках. Галичане ведь собирались не воевать, а вселяться в законные хоромы Великого князя, посему броня, мечи и копья им не требовались. Равно как и помощь холопов, каковые на сегодня оставили хозяев в одиночестве. В передовом полку шли только знатные бояре: витязи галичские, московские, звенигородские, тверские – все вперемежку. Воины ото всех русских земель, ото всех городов и княжеств – и этот передовой полк сам по себе символизировал единение великой державы под рукой законного правителя.

Спешились витязи все одновременно, но вверх по ступеням крыльца Великокняжеского дворца сын Дмитрия Донского поднялся в полном одиночестве – не спеша, вкушая истинное удовольствие. Даже трое его сыновей следовали позади шагах в пятнадцати-двадцати. Трое крепких красивых воинов в похожих парчовых ферязях и одинаковых лисьих плащах.

Во дворец Юрий Дмитриевич тоже вошел один, неспешно прогулялся по выстеленным кошмой широким коридорам…

И хотя никогда он сюда особо не стремился, душа его все равно переполнялась гордостью и самодовольством.

Вполне простительное чувство победителя.

Простительное и очень приятное.

Настолько приятное, что ради него люди бросаются в сечу, отправляются в неведомые края, рискуют жизнью и всем своим имуществом. Рискуют ради того, чтобы потом глубоко и удовлетворенно вздохнуть, оглядываясь и…

– Что ты сделал с моим мужем?! – Из состояния блаженной гордости князя Юрия вырвала малолетняя пигалица, кинувшаяся на него с кулаками. – Он же любил тебя, негодяй, он тебе верил! А ты его раздавил! Где мой Василий?! Что ты с ним сделал?!

Удары кулаков по толстому поддоспешнику получались бесшумными и нечувствительными, а гнев невинной девочки казался даже забавным.

Парчовый сарафан, оплечье с самоцветами, резной черепаховый кокошник, перстни подсказали Юрию Дмитриевичу, с кем он имеет дело, и могучий витязь ласково спросил:

– Не устала, милая?

Девочка перестала махать кулаками, уткнулась лбом ему в грудь и зарыдала:

– Что ты с ним сделал?!

– Да ничего не сделал, лапочка, – погладил ее по голове могучий воевода. – Бегает где-то, живой, бодрый и здоровый. Как устанет, вернется. Куда он от такой красавицы денется? Ты ведь Мария Ярославовна, верно? Жена моего племянника?

Девочка, всхлипывая носом, кивнула.

– Наконец-то я с тобой познакомился! – поднял ее лицо за подбородок новый Великий князь. – Вижу, Василию повезло. Жена у него красивая, заботливая и храбрая. Ты, кстати, почему без свиты, Мария Ярославовна?

– Разбежалась… – еще раз всхлипнув, ответила девочка.

– Плохо, – нахмурился Юрий Дмитриевич. – Во дворце сейчас появятся много незнакомых людей. Как бы чего не вышло. Я прикажу приставить к тебе охрану.

– Постой, княже, – схватила его за руку девочка. – Скажи, что с нами теперь будет? Со мной, с Васенькой?

– Да ничего, – небрежно отмахнулся победитель. – Когда я племянника своего обижал?

– Василий сказывал, – уже успокаиваясь, кивнула княгиня Мария, – ты его всегда любил и баловал. Всегда прощал. Был ему как отец.

– Так и сказал? – напрягся Юрий Дмитриевич.

– Много раз сказывал, – всхлипнув, подтвердила Мария Ярославовна. – Всегда восхищался. За что ты его так любишь, княже?

– Он же мой племянник… – совсем уже сухо ответил воевода. – А я – его дядюшка…

Невинный для девочки вопрос заставил взрослого мужчину очень сильно обеспокоиться.

Князь знал великую силу женского любопытства, и ему очень не хотелось, чтобы Мария Ярославовна вдруг нашла среди его свиты кого-то из трех красавцев, знающих тайну, и завела с ними подобные речи. Ибо кто-то из троих вполне способен подобной смазливой девице и проболтаться…

– Если бы он победил, то обязательно простил бы тебя, княже! – торопливо произнесла девочка. – Ему так хотелось доказать свое благородство, проявить милость…

– Пойдем! – Юрий Дмитриевич повернул к парадным дверям, на полпути встретил свою свиту и тут же поманил самого верного слугу: – Боярин Олай, доверяю тебе свою возлюбленную племянницу. Отведи ее на наше подворье, там ныне самое спокойное место. Приставь девок, пусть заботятся.

– Да, государь, – положил руку на саблю кравчий. – Не беспокойся!

Новый Великий князь качнулся вперед и шепнул ему в самое ухо:

– И первым же кораблем отправь ее в Галич! Как можно быстрее прочь из столицы спровадь!

– Волос с ее головы не упадет! – пообещал боярин Басманов и поклонился почетной пленнице. – Прошу за мной, княгиня.

Юрий Дмитриевич снова отправился вперед по коридорам дворца. Однако же прежнее благостное настроение испарилось, и князь размеренно пошагал в святая святых Москвы, вскоре добравшись до малой Думной палаты. Одной из немногих комнат, стены которой были не обиты бордовым сукном, а расписаны диковинными зверями и неведомыми цветами. Здесь стояло на небольшом возвышении резное кресло из драгоценной слоновой кости. Красивое – но неудобное, с ровной высокой спинкой и жесткими подлокотниками…

На кресле восседала вдовая Великая княгиня Софья Витовтовна, одетая в сарафан со столь плотным золотым шитьем, что угадать его основу оказалось невозможно. Самоцветные перстни, самоцветное оплечье, самоцветный кокошник, красотой и формой больше похожий на царскую корону…

Чуть продолговатое лицо с широким подбородком, влажные коралловые губы, вздернутый носик, тонкие черные брови.

По сторонам от глаз и в уголках губ ослепительной красавицы появились тонкие морщинки, зрачки побледнели, сама кожа тоже заметно выцвела – но, да, это была она, прежняя! Та женщина, которая заставляла замирать его сердце и зажигала его душу лютой, нестерпимой страстью.

Князь прошел до середины палаты, услышал позади скрип двери, резко обернулся:

– Оставьте нас одних!

Сопровождавшая его на некотором отдалении свита послушно попятилась, затворила тяжелую тесовую створку.

После того как в Думной палате повисла тишина, сверкающая золотом женщина поднялась с трона, спустилась и встала перед Юрием Дмитриевичем. Настолько близко, что почти соприкоснулась своею грудью с его ферязью.

– Здравствуй, мой витязь, – полушепотом произнесла Софья Витовтовна. – Здравствуй, мой победитель. Так получается, что я снова стала твоей пленницей. И ты опять имеешь право делать со мною все, что только пожелаешь… Я вся твоя, мой храбрый лев. Так каковой станет твоя прихоть на этот раз, мой единственный властелин?

– Я никогда и ни за что не допущу унижения жены покойного брата похотью и бесчестьем, – нахмурившись, выдавил из себя князь Юрий Дмитриевич. – Ты свободна, Софья. Живи согласно своей воле и своему разумению и можешь всегда полагаться на мое покровительство…

– Как ты посмел, хорек?! – Софья Витовтовна с размаху влепила своему витязю звонкую пощечину. – Как ты посмел предать нашу любовь?! Я отдала тебе душу, я отдала тебе свою честь и свое тело, я рисковала позором, я родила тебе сына! А ты предал меня! Ты отрекся! Ты отрекаешься снова и снова!

– Горлица моя, – спокойно ответил воевода, ничуть не дрогнувший после хлесткого, но слабого женского удара. – Разве ты не помыслила о том, отчего я еще при жизни своей разделил свой удел, все свои земли между сыновьями? Отчего сделал их князьями, сам лишившись права на все сии звания? Неужели так трудно догадаться? Я собрался отречься от мира, Софья, дабы удалиться с тобою в удаленную обитель и провести там, в покое и нежности, все оставшиеся нам годы!

Вдовая Великая княгиня вздрогнула, попятилась и с явным трудом выдавила:

– Но… Почему… Но я… Я не знала… Отчего ты не сообщил?!

– Твой гонец ускакал, не дождавшись ответа, – пожал плечами Юрий Дмитриевич. – А у меня не успела появиться уверенность в своих новых слугах. Слишком многие из самых преданных людей ушли с сыновьями в их уделы. В свите и детинце многое изменилось, перемешалось. И прежде чем я успел найти доверенного человека для отправки столь тайного послания, – повысил голос князь, – ты ухитрилась направить моего сына воевать против меня и моей столицы!

– Неужели так долго найти обычного гонца?!

– Неужели так надобно спешно начинать войну по малейшей прихоти?! – хмуро спросил Юрий Дмитриевич. – Сколько успело пройти времени после твоего письма, прежде чем ты отправила полки? Месяц, неделя? Или еще менее? Откуда в тебе такая жажда крови, женщина?!

– Замолчи! – Софья Витовтовна, пытаясь выправить положение, положила пальцы ему на губы. – Остановись, спрячь свои когти, мой ненаглядный кречет! Все это пустое! Было, да быльем поросло! Главное, что ты согласен! Главное, что мы будем вместе! У нас еще половина жизни впереди! Еще не поздно стать счастливыми!

– Поздно, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Наша тайна перестала быть таковой. Мне пришлось рассказать обо всем сыновьям.

– Что-о?!! – опять отпрянула от него женщина. – Ты сказал сыновьям, что я изменяла Василию? Ты рассказал им, что мой сын внебрачный, что он – бастард?!!

– А что мне оставалось, Софья?! – Теперь уже мужчина подступил ближе и гневно сверкнул глазами: – Как мне было объяснить им, почему я возвращаю трон разгромленному племяннику?! Почему прощаю оскорбления?! Почему раз за разом милую многократно разбитого Василия?! Почему отрекаюсь от своего законного титула?! Они уже начали принимать меня за безумца! И невесть что могли бы натворить, кабы я не признался, что наш Василий на деле есть их сводный брат!

– Хочешь сказать, теперь весь белый свет знает, что мой Василий бастард? – злобно зашипела Софья Витовтовна. – Что он Великому князю не сын?

– Никто не знает, не паникуй! – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Я взял с детей клятву никому сего секрета не рассказывать. И не искать трона старшего брата. Но теперь они хотя бы знают почему! Они все трое клялись на мече и обещания своего не нарушат.

– Они знают, что наш Василий бастард… – Женщина шумно втянула воздух носом, а ее глаза сверкнули яростью. – Теперь рано или поздно кто-то из них проболтается! Спьяну, от обиды, ради хвастовства, по наивности или ради местнического счета. И тогда о моем позоре узнают все! И тогда Василий потеряет родовые права! Ты хоть понимаешь, что ты натворил, тупоголовый леший?! Ты поставил под угрозу права нашего сына на московский трон! Ты поставил под угрозу его титул! Его титул и мою честь!

– А о чем ты сама, Софьюшка, думала, когда раз за разом отправляла нашего сына мне на разгром? – поинтересовался воевода. – Когда оскорбляла моих детей, когда четырежды за год наводила супротив меня ратные полки? Как, по-твоему, мне надлежало оправдывать пред своими людьми и детьми свое долготерпение? Как объяснять, почему, несмотря ни на что, я оставляю своего племянника на московском троне?

– Ты предал меня! – оскалилась Софья Витовтовна. – Ты выставил меня на потеху своим детям, на потеху всему свету! Ты предал нашу любовь, предал нашу тайну, ты предал нашего сына! Как я была слепа! Как я могла любить такого подонка! Будь же ты проклят, галичское отродье! Ненавижу!!!

Она шагнула вперед, что есть силы, обеими руками отпихнула мужчину со своего пути, быстро прошла через палату, распахнула дверь, растолкала бояр и стремительно умчалась в глубину коридоров.

– Кажись, на сей раз литовская ведьма обломалась! – довольно усмехнулся Василий Юрьевич, провожая взглядом свергнутую женщину, и ласково погладил наборную рукоять кинжала. – Батюшку приворожить не смогла.

– Как ошпаренная кошка стреканула! – весело фыркнул Дмитрий Юрьевич.

– Да! – поддержал обоих братьев Дмитрий Красный и первым вошел в Думную палату.

Их отец стоял перед возвышением, задумчиво разглядывая монументальное, чуть желтоватое кресло, именуемое московским троном.

– Что прикажешь делать теперь, батюшка Великий князь? – громко спросил Василий Юрьевич.

Юрий Дмитриевич не ответил, продолжая рассматривать сиденье из слоновой кости.

– Примерь, батюшка! – предложил Дмитрий Красный. – Опустись на него!

– Да уж насиделся, – повернулся к сыну Юрий Дмитриевич. – Прошлым летом насиделся. Нечто забыл? – и лаконично пожаловался: – Неудобное.

– Прикажи поменять!

– Отцовское… – так же кратко напомнил князь.

Дверь отворилась снова, впустив в палату круглолицую женщину в бархатном платье с явственно великоватым корсетом. Женщина слегка поклонилась и громко спросила:

– Ты полагаешь пировать по случаю победы, княже?

– Тебе-то что за дело, рабыня? – оглянулся на нее Василий Юрьевич.

– Ты кто такая? – гневно спросил и Дмитрий Юрьевич. – Ты как разговариваешь с государем?!

– Оставьте, дети, я ее знаю! – улыбнулся Великий князь. – Это душа здешнего дворца. Вижу, Пелагея, ты так и не перешила своего наряда?

– Это уже другой, великий господин, – чуть склонила голову женщина.

– Вестимо, придется награждать тебя снова, – сделал вывод Юрий Дмитриевич. – Так чего ты желаешь узнать, дворцовая красавица?

– Коли вы пришли грабить, воля ваша, – развела руками Пелагея. – А коли владеть, надобен учет и порядок. Я ключница, кухня, амбары, ледники и погреба в моей заботе. Если ты собираешься пировать, мне надобно знать, сколько будет гостей, какой знатности и чем ты намерен их потчевать? У меня имеется семь бочек вина хорошего, десять вина обычного, пятнадцать вареного хмельного меда и двадцать бочек выстоянной браги для слуг. Коли ты готов ограничиться соленьями, ветчиной и заливным, стол можно накрыть через час, коли желаешь угощений жареных, печеных и убоины, стряпухи управятся часа через три, коли угощения особого, на блюдах, вертелах, с красотой и посадочной росписью, то токмо завтра, не обессудь.

– Вы слышали, дети мои? – улыбнулся Юрий Дмитриевич. – Разве она не заслуживает самого лучшего сарафана?

– Соленьями обойдемся! – поспешил ответить князь Василий. – Главное – вина поболее!

Ключница невозмутимо промолчала.

– Мои бояре с дороги, Пелагея, они устали и проголодались, – размеренно проговорил Юрий Дмитриевич. – Они не готовы ждать три часа и уж тем более томиться до завтра. Накрой столы как можно обильнее и как можно быстрее. И выкати брагу для холопов. Закуску тоже какую-нибудь для них поставь. Сможешь?

– Если вы со свитой готовы кушать ближайшую неделю токмо рябчиков и баранину, великий господин, я могу выставить худородным воинам все бочки с грибами, капустой, яблоками и прочие квашения, мочения и соления. Великокняжеских погребов хватит на всю Москву. Но токмо на один день.

– Пусть будет так! – кивнул новый Великий князь. – Потерпим недельку на мясе, покуда свежие припасы из усадеб не подвезут. Я тебе доверяю, повелительница дворца. Сделай пир как можно быстрее и веселее. Чем за сие придется заплатить, разберемся опосля.

– Пир на весь мир али токмо для бояр и дружины?

– Как? – не понял Юрий Дмитриевич.

– На улицы столы выставлять?

– М‑м‑м… – Великий князь заколебался.

– Как скажешь, великий господин. – Ключница сделала из молчания правителя какой-то свой вывод, поклонилась и вышла за дверь.

* * *

Ключница проявила себя достойно: уже через час столы в огромной дворцовой трапезной ломились от лотков с заливной и копченой рыбой, холодцами, блюдами с нарезанной бужениной и кусками солонины, мисками с солеными грибами и квашеной капустой. Но самое главное – здесь имелось сколько угодно вина, разлитого в медные, серебряные и глиняные кувшины. Слуги следили за их содержимым и постоянно доливали, черпая его из стоящих в соседней горнице бочек.

На княжеском пиру солений было мало – зато на уличных столах много. Там же во многих поставленных прямо на мостовую бочках плавали и многочисленные резные деревянные ковшики – бери любой желающий и черпай, сколько хочешь.

Общим на улице и во дворце стало только одно: и тут, и там все гости искренне и радостно кричали здравицы Великому князю Юрию Дмитриевичу, «славу» законному государю и желали ему долгих лет, многих побед и великой мудрости!

В самый разгар веселья в трапезную вдруг ввалился запыхавшийся гонец в грязном и запыленном кафтане и вскинул над головой свиток из желтой рыхлой бумаги:

– Князь Василий Васильевич в Шуе!!! – громко крикнул он. – Боярин Микурин отписался – он там!

– О‑о, попался!!! – радостно завопили собравшиеся гости. – По коням, други, по коням! Лови беглого! Теперь не уйдет!

– Теперь всяко не уйдет! – поднялся сидящий во главе стола Великий князь Юрий Дмитриевич. – Не станем прерывать пир из-за подобного пустяка! Завтра выступим! Ныне гуляем! Любо боярам русским! Любо храбрецам!

– Любо!!! – с готовностью откликнулись гости, наполняя кубки. – Любо нашему воеводе!!!

– Любо! – вскинул свою чашу Юрий Дмитриевич, но всего лишь пригубил и отставил. Поднялся из-за стола.

– Ты куда, отец? – удивился Василий, сидящий от Великого князя по правую руку.

– Племянника надобно ловить, покуда полки новые не собрал, – ответил Юрий Дмитриевич. – Чем раньше схватим, тем меньшей кровью обойдется. Посему завтра с рассветом выступаю. Ты же на правах старшего здесь останешься, место мое стеречь.

– Да, батюшка! – встрепенулся Василий Юрьевич. – Можешь не беспокоиться, прослежу за порядком со всем прилежанием!

* * *

С рассветом полторы сотни галичских бояр поднялись в седла, готовые отправиться в путь. Каждый имел под своей рукой кто пять, кто пятнадцать оружных холопов, так что дружина общим числом набирала никак не менее полутора тысяч воинов – вполне достаточно, чтобы взять не самую крупную шуйскую крепость в плотную осаду.

Однако, когда Юрий Дмитриевич уже спускался по ступеням дворца в сопровождении двух младших сыновей, тоже одетых по-походному, в распахнутые ворота Кремля влетело на рысях двое всадников.

– Великий князь, письмо у меня к тебе! – закричал из седла один из них, безусый и безбородый, одетый в ярко-изумрудный зипун и суконную шапку. – Князь Шуйский отписался, что Василия Васильевича он из усадьбы своей отпустил! Накормил, напоил по-родственному, но покровительства не дал и людей запрошенных тоже. Тебе же, государь, князь Шуйский поклон свой шлет и уважение. Просит не гневаться, что беглеца принял по незнанию. А князь Василий, вестимо, к Владимиру направляется.

– Нет его у нас! – поспешил заверить второй гонец, мужчина уже зрелый, с курчавой бородкой и вздернутым конопатым носом. – Намедни под стенами постоял, но горожане ворот не открыли. Дальше куда-то отправился.

– Вот те раз… – Юрий Дмитриевич с надеждой посмотрел на ворота… Но более там никаких всадников не появлялось. – И где же тогда его ловить? Из Владимира на Суздаль торный путь идет, и еще на Переяславль, и на Нижний Новгород.

– Или на Ростов, – добавил старший из Дмитриев. – Нас же там более нет, вполне может и вернуться к месту минувшей битвы.

– Вот же незадача… – вздохнул новый московский правитель. – Лови его теперь по всей Руси! Мне же по буеракам носиться недосуг, с хозяйством принятым надобно разбираться…

Он немного подумал и повернулся к сыновьям:

– Вестимо, Дмитрии, придется вам одним сей охотой заниматься. Выступайте к Нижнему, по пути рассыпайте рать на сотни, дабы все проселки и дорожки проверяли. Идите изгоном, покуда следы моего племянника не появятся. Опосля за ним поворачивайте – и в погоню!

– Да, отец! Сделаем, батюшка! – откликнулись юные Юрьевичи.

– Тогда с богом! – кивнул им Великий князь.

Дождавшись, покуда дети поднимутся в седла и первыми скроются за воротами, уводя за собой преданных дружинников, Юрий Дмитриевич поднялся обратно во дворец. Повинуясь некому неясному позыву, прошел в Думную палату и…

– Ну и как, Васенька, нравится? – невольно улыбнулся Великий князь, застав своего сына гордо восседающим на кресле из слоновой кости.

– Прости, отец! – Юный князь поспешно вскочил и отбежал в сторону. – Он твой, батюшка! Конечно же, твой!

– Ничего страшного, сынок, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Это коли самовольно на чужой стол подняться, то измена и крамола выходят. Тебя же я по собственной воле вместо себя оставил. Так что имеешь право.

– Но ты здесь, отец, – повинился Василий Юрьевич. – Кстати, почему ты остался?

– Пусть молодежь охотой развлекается, – пожал плечами Великий князь. – У меня же заботы иные, обыденные. Казну счесть, оружейные комнаты осмотреть, крепость проверить, списки разрядные, записи призывные, большой наряд, погреба зелейные, амбары зерновые…

– Крупы всякой в амбарах семьсот восемьдесят семь пудов, чего при осаде людям ратным вкупе с прочими припасами хватит ровным счетом на два месяца, – неожиданно прозвучал в Думной палате звонкий женский голос. – Сие есть всего четверть припасов обычных, однако же минувший год выдался трудным, дважды обозы ратные снаряжали, да еще зима позади, а нового привоза еще не случалось. Однако же браги в погребах не осталось вовсе, вина немецкого два бочонка, грибов соленых в трех лотках на донышке, капусты полторы бочки…

– Славно, выходит, попировали! – рассмеялся Василий Юрьевич. – Теперича пояса придется подтянуть.

– Коли государь изволит обедать с боярами служивыми и дьяками, вина уходит бочонок за неделю, – невозмутимо продолжила ключница, – обсуждать же дела важные они каждый день сбираются, за редким исключением. Грибы сытные, без них дворне непривычно станет, да и капуста…

– Я все понял, Пелагея, – словно бы сдаваясь на милость женщины, вскинул обе руки Юрий Дмитриевич. – Первым делом приказчикам отпишу, чтобы еду всякую сюда прислали. Прямо сейчас и отпишу.

– Воля твоя, великий господин, – склонила голову женщина, – однако же проще купить. Московский торг богат, три бочки грибов и солонины сегодня же в погреба привезут. Свои же припасы, из усадьбы, можно опосля без спешки доставить. Немецкое вино и вовсе токмо на торгу докупить получается. Но если ты прикажешь, великий господин, я могу подавать вместо него хмельной мед.

– И‑и‑и‑и? – вопросительно вскинул брови Великий князь.

– Надобно дозволение твое потратить семь рублей серебра из казны твоей на покупки для кухонной надобности.

– Покупай, Пелагея, – разрешил Юрий Дмитриевич. – Вижу, свое дело ты знаешь отлично. Все бы слуги столь же толковыми были. И да, моя благодарность тебе за пир. Ты справилась на диво, сотворив сие торжество за единый час!

– Рада служить, великий господин.

– Перешей платье себе в размер, Пелагея. Хочу, чтобы ты выглядела не хуже знатных княгинь, – подошел ближе к служанке новый московский правитель. – Ты этого заслуживаешь. Можешь сделать обновку за счет казны. Дозволяю.

– Как скажешь, великий господин, – поклонилась ключница, немного попятилась, затем повернулась и вышла из палаты.

– Толковая баба, – признал Василий Юрьевич.

– Вот токмо она здесь одна на всю Москву, – вздохнул Юрий Дмитриевич. – Со всем остальным хозяйством нам придется разбираться самим.

* * *

В эти самые минуты ключница как раз входила на женскую половину дворца. Привычным путем она направилась к великокняжеским покоям, толкнула дверь в горницу, склонилась в поклоне:

– Ты звала меня, великая госпожа?

– Да, Пелагея. – Вдовая княгиня была одета в светло-серое платье с собольей оторочкой на вороте, поясе и рукавах, сверху наброшена каракулевая душегрейка, волосы сколоты в нескольких местах и спрятаны под пуховым платком. Наряд сложный, без помощи спальниц не облачишься. Однако же Софья Витовтовна была одна. Совсем одна, и без свиты, и без холопок. – Я желала поблагодарить тебя за редкостное умение и старание. Ты смогла сотворить богатый пир для целой рати за единый час! Сей подвиг достоин восхищения.

– Это ты научила меня сему искусству, великая госпожа, – скромно признала ключница.

– Я всегда выделяла тебя, Пелагея, – негромко сказала Софья Витовтовна. – Награждала, верила, возвышала.

– Да, великая госпожа, – согласилась служанка.

– Могу ли я положиться на твою преданность, моя милая? – слегка приподняла брови вдовая княгиня. – Ответь, Пелагея! Я могу на тебя положиться?

– Да, великая госпожа, – тоже понизила голос холопка.

– Скажи, Пелагея, готова ли ты сослужить для меня настоящую, самую главную службу?

– Приказывай, госпожа, – склонила голову ключница.

– Ты знаешь, Пелагея, я умею награждать за честную и преданную службу… – Софья Витовтовна вроде бы как все еще колебалась.

– Приказывай, госпожа, – снова согласилась холопка.

Вдовая княгиня запустила пальцы себе в левый рукав, вытянула крохотную берендейку из бересты – скрутку размером всего лишь с указательный палец.

– Ныне я отправляюсь в Троицкую пустынь на богомолье. Выжди недели две или три и вылей вот эту приправу князю Юрию Дмитриевичу в вино. – Софья Витовтовна передала берестяной сосудик служанке. – Сие зелье действует не сразу, токмо на второй день. Посему на тебя не подумают. А лучше найди повод отлучиться, дабы отвести от себя любые подозрения. Чтобы самое страшное случилось, когда тебя и близко нет. Поняла?

Ключница молча приняла запечатанную воском посудинку и спрятала на груди.

– Сделай сие, Пелагея. Сделай, и я исполню любое твое желание! – пообещала вдовая княгиня.

Холопка низко поклонилась и молча покинула хозяйские покои.

4 июня 1434 года. Москва, Великокняжеский дворец

Вся мудрость, как известно, приходит в мир с Востока. Бухарские, самаркандские, персидские математики, географы, философы и поэты известны всему миру – равно как ордынские богословы или русские оружейники. Вот токмо красивыми женскими нарядами восточные страны никогда не радовали. Наряды любили придумывать в странах западных, и потому вслед за литовкой Софьей Витовтовной, с юности привыкшей к замысловатым платьям, на Русь потянулись польские и немецкие портные, готовые побаловать знатных княгинь и богатых боярынь модными сарафанами, похожими на платья их разборчивой государыни.

Поэтому, раз уж казна платила, Пелагея отправилась к лучшему пошивщику из немецкой слободки, и тот по рублю за наряд подогнал ключнице в размер сразу три платья, в разное время отданные служанке вдовой княгиней. Где-то швы распустил и ужал, где-то вставил костяные пластинки, выравнивая бока и живот, где-то закрыл вытертые рукава и плечи полосками собольего меха.

Разницу холопка ощутила сразу – по более низким поклонам, по долго смотрящим вслед стражникам, по замирающим на ее пути боярским детям. Когда же ключница явилась с очередным отчетом к Великому князю – Юрий Дмитриевич даже встал с кресла из слоновой кости и обошел ключницу кругом:

– Да ты просто красавица, дворцовая душа! – восхитился он. – Замечал я издавна, как ты собою хороша, ласточка, но не ожидал, что настолько!

Взгляд правителя наполнился такой жадностью, что у женщины по спине побежали мурашки и приятно потеплело внизу живота. Даже сквозь прочную, как кольчужная броня, парчу Пелагея ощутила близость мужчины. Настоящего мужчины! Ведь Юрий Дмитриевич был хорош. Хорош во всех смыслах: красив с лица, крепок телом. Да еще и знатен!

И не просто знатен – сам Великий князь!

Князь задержался за ее спиной – и ключнице померещилось его дыхание на шее и затылке; она готова была поклясться, что его ладонь скользнула по ее спине, а то и по бедрам…

– Сколько возков, сказываешь, доставили?

Пелагея вздрогнула, возвращаясь к реальности, торопливо выдохнула:

– Семнадцать сена и четыре с овсом! Плюс к тому свиней сорок голов. Прикажешь засолить, прикоптить али на ледник закинуть?

И опять она явственно ощутила дыхание государя справа на шее и на мочке уха, словно бы Юрий Дмитриевич собирался его поцеловать, но в последний миг передумал, не решился…

Всесильный правитель прошел вперед, так и не позволив себе ни единой вольности, повернулся, провел взглядом по ее лицу, груди, тонкому наборному поясу из янтарных бляшек.

– Сразу солить и коптить? – спросил Великий князь. – Может, подкормить на вырост?

В месте, на которое смотрел государь, Пелагее стало совсем горячо, – но тут Юрий Дмитриевич отвернулся, прошел дальше, опять поворотился к ключнице, теперь уже глядя прямо в глаза.

– В городе скотину держать одна морока, – хрипло ответила Пелагея. – Все содержание издалече возить приходится. Коли держать, то в поместьях. А коли в городе, то да, токмо под нож…

Женщина поняла, что князь смотрит на ее губы, плотно их сжала – но Юрий Дмитриевич уже опять отвернулся, кивнул:

– Коптить, – снова подступил ближе и негромко, полушепотом добавил в самую щеку служанки, защекотав ее кожу усами и бородкой: – Ты хорошо ведаешь свое дело, душа моя. Прямо диво дивное. Красива, как лилия, грациозна, как рысь, статна, словно юная лань, и умна, подобно древнему ибису. Откуда токмо таковое чудо редкостное на свет появилось? Молодец…

И отпустил ключницу в полном смятении чувств.

* * *

Так случилось и новым днем, и через неделю, и снова при очередном привозе…

Юрий Дмитриевич никогда не внимал ключнице свысока. Он подходил к ней, кружил, ако ястреб над затаившимся лисенком, слушал, восхищался и держался совсем близко, так что ощущался его запах, его дыхание, слабое щекотание его усов, – и только воображение могло подсказать женщине, что позволяет себе мужчина, стоя у нее за спиной или даже сбоку.

Причем возникающее раз за разом сладкое томление ткало в помыслах дворцовой служанки самые невообразимые фантазии…

И желания…

Прямо хоть сама князя за бороду хватай!

Может статься, и позволила бы Пелагея себе столь лихую бабскую вольность, да токмо Думная палата для сего баловства – не самое лучшее место. То стража заглянет, то стряпчие какие-то грамоты принесут, то бояре из свиты нагрянут.

Проходной двор, да и только!

«А вдруг потому ничего лишнего князь себе и не позволяет? – гадала Пелагея, в очередной раз выходя от князя вся горячая, словно после парилки. – Люди же кругом! Постоянно входят, выходят, рядом крутятся. Может, моему государю стоит в его помыслах помочь?..»

Нет, само собой, разумеется, ключница не питала относительно Юрия Дмитриевича особых надежд и не строила далеко идущих планов.

Она выросла при дворце и хорошо знала законы придворной жизни.

Главными героями в этой жизни были холопы: бесшабашные мужчины, добровольно продавшие свою жизнь и свободу за звонкое серебро и несущие за хозяином ратную службу. Жениться холопам запрещалось начисто – ибо любой из них в любой день и час мог сложить свою буйную голову, а плодить на Руси вдов и сирот, понятно, никому не надобно. Дворовым девкам выходить замуж тоже воспрещалось. Ибо жена – это баба с семьей и своим хозяйством. А откуда у девки таковое, если она сама при чужом хозяйстве состоит?

Однако же запрет на женитьбу вовсе не делал никого целомудренными ангелами. Равно как и «людская» – общая для дворни комната, где ночевала вся челядь вперемешку, – воздержанию не способствовала.

Разумеется, от сей жизни часто рождались крепыши и малютки, каковые воспитывались здесь же, при дворе, под общим присмотром, становясь потом умелыми слугами, храбрыми воинами или образованными хозяйственниками. Это уж кому как повезет и у кого к чему сердце ляжет. Родить ребеночка неведомо от кого позором для дворовой девки не считалось. Дело-то житейское. Родила – и молодец. Вырастет – помощником станет. Крепкие руки в огромном доме лишними не бывают.

Посему к любовному баловству дворня относилась с легкостью, соблазнить барчука, а то и хозяина считалось за прибыльное развлечение – без подарков ведь сие влечение не обходится!

В сей беззаботной жизни у девок имелся токмо один изрядный риск: получить от хозяйки за соблазнение ее супруга хлесткие соленые розги до крови. А то еще и ссылку куда-нибудь в глухую деревню, поросят пестовать на дальнем подворье.

Ведь при дворе никакой тайны не сохранишь, все и все про всех всегда знают. Так что хозяйку лучше не злить.

Но ведь Юрий Дмитриевич был вдовцом!

Как ни смешно, но за хозяйку при нем была она – Пелагея.

– По попе шлепнул бы меня хоть раз, что ли? – буркнула ключница себе под нос, разнося у себя в светелке цифры из расходных листов в учетные книги. – Или за ухо укусил! А то ластится, как кот на сметану. Да никак, зар-раза, не лизнет!

Она повела плечами, представив себя лакомством для кота, усмехнулась и отложила переписанный лист. Взяла следующий… И замерла, испуганно выпучив глаза!

Спустя уже полчаса она уже стояла со свитками в руках перед покоями Великого князя, дожидаясь, пока рынды доложат государю о нежданном визите.

Наконец телохранитель вышел, с неким многозначительным интересом окинул взглядом позднюю гостью, после чего посторонился.

– Юрий Дмитриевич дожидается.

Пелагея обреченно шагнула внутрь, сделала пару шагов по персидскому ковру, громко вздохнула и виновато склонила голову:

– Прости, великий господин. У меня случилась недостача. Семьдесят три пуда овса в приходных листах числятся, в амбаре же токмо горох, – ключница сглотнула и добавила: – Двадцать семь мешков…

– Сие так важно?

– Но ведь семьдесят три пуда…

Государь явственно собирался отойти ко сну. Он стоял посреди комнаты в одной исподней шелковой рубахе, поверх которой был наброшен бархатный халат, и его компанию разделял лишь кравчий Олай Басманов, вольготно рассевшийся под окном в атласной рубахе, полотняных штанах и войлочных тапочках.

И Пелагея – в легкой сатиновой рубахе, столь приятной телу в летнюю жару, и в столь же легком сарафане. Вроде как и приличном, верхнем, но уж очень сильно просвечивающем…

– Тогда понятно, – подошел вплотную к ключнице Юрий Дмитриевич, и его губы коснулись глаз женщины, ее переносицы, бровей. – Таковая весть утра никак дождаться не могла, – его сильные ладони легли ей на бока, неожиданно нежно скользнули вверх, почти коснувшись груди, даже чуть-чуть ее приподняв, но тут же ушли вниз, сжали бедра. Правитель наклонился и шепнул ключнице на ухо: – Беги отсюда скорее! Беги, покуда не стало слишком поздно!

Пелагея шарахнулась, оттолкнула мужчину, выскочила за дверь и там, снаружи, прижалась спиной к стене, тяжело дыша и пытаясь справиться с бешеным сердцебиением. В голове ее тоже творился сумбур, мысли путались, метались и сталкивались, перебивая друг друга.

«Почему он меня не взял?! – никак не понимала служанка. – Ведь мог, ведь вожделел! Ведь я вся была перед ним! Он уже трогал, уже целовал! Он хотел, он сгорал желанием! Почему прогнал?! А я? – Она даже поморщилась и чуть не застонала. – Зачем я убежала? Надо было ослушаться! Пусть стало бы поздно! Нужно было остаться!»

И от бросающего в пот жгучего внутреннего пламени ключница никак не могла понять, что за невыносимое чувство терзает ее душу. То ли – яростная страсть! То ли – яростная ненависть…

За тесовой дверью в эти самые мгновения тоже царило недоумение.

– Княже, зачем ты ее выгнал? – ошеломленно развел руками Олай Басманов, уже прокравшийся половину пути до двери. – Гнать нужно было меня!

– Слишком уж она хороша, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Как бы подвоха какого не вышло…

– Какой подвох, княже?! – еще выше вскинул руки изумленный кравчий. – Да она здесь перед тобой вся насквозь просвечивала! Булавки не спрячешь, не то что подвоха! Ты же ее с самого первого дня глазами пожираешь, княже, сие слепому видно! А тут сама пришла! Так зачем погнал? Обознался, что ли? Со мною перепутал? «Пшел вон, Олай!» хотел скомандовать?

– Вот то и подозрительно, что сама пришла… – вздохнул, глядя на дверь, Юрий Дмитриевич. – Вдруг хитрость в сем какая-то?

– Я тебе, государь, одну тайну открою, – покачал головой кравчий. – В сем деле хитростей не бывает. Токмо ласки, стоны и удовольствия!

– Ты меня, боярин, уму-разуму не учи, я тебя вдвое старше! – сурово отрезал Великий князь. – Я давно уже не юнец, чтобы очертя голову под каждую юбку кидаться, о последствиях не думая! И баба сия не простая холопка, каковую обрюхатил, к белошвейкам отослал и другую выбрал. Сие есть ключница дворцовая и зело толковая! Присмотреться к ней надобно, характер узнать, норов, привычки и желания.

– Три недели смотришь, княже! Чего еще ждать-то?

– Вдруг обидится, что лапают ее? Знаешь, сколько вреда умная ключница способна хозяйству из обиды сотворить?

– Какие обиды?! Она к тебе чуть не голая на ночь глядя пришла! На что после такового свидания обижаются?

– У нее недостача…

– Ага! У голой девки ночью недостача приключилася! Кто из нас взрослый, княже?

– Она очень ответственная…

На самом деле все сказанное князем было, конечно же, огромной ложью!

Пелагея понравилась Юрию Дмитриевичу с первого взгляда – еще год назад понравилась, когда он Москву в первый раз под руку свою взял. Так понравилась, что иные девки и боярыни интереса уже не вызывали.

Одна беда – ключница была женщиной из свиты Софьи Витовтовны. И Юрий Дмитриевич отлично понимал: стоит ему хоть раз поцеловать столь соблазнительные глаза – об этом сразу станет известно вдовой государыне.

Ему, конечно, очень нравилась умная, энергичная, да еще и красивая служанка, но любил-то он Софью! И Юрий Дмитриевич очень не хотел, чтобы Софье стало известно про его блудливое развлечение…

Вот и мучился, страдал. Тянулся – и сдерживался, жаждал – но манящего родника губами не касался.

Правда, в последние недели в сердце воеводы что-то начало потихонечку меняться. Чем чаще он встречался с совершенно изменившейся ключницей, внезапно распустившейся, как бутон дикого степного тюльпана, обретшей стать и яркость, тем сильнее Юрию хотелось обнять именно ее. И тем меньше князя беспокоило мнение проклявшей его княгини.

Еще немного – и первое желание почти наверняка одолеет второе.

Пожалуй что, если бы Пелагея не ушла, это случилось бы прямо сейчас!

* * *

«А может, просто брезгует? – продолжала терзаться сомнениями совсем рядом, за стеной, его соблазнительная зазноба. – Он – государь, я же девка дворовая! Он ведь целый месяц в Москве один, ни единой какой бабы рядом не случилось! Мужик здоровый, тела женского хочется, вот и тянется. А потому как я девка черная, в руки брать брезгует. Ровно с жабой пальцами рядом водит, но в ладони не берет…»

Жгучая обида наконец-то успокоила дыхание и сердце ключницы – и Пелагея, вскинув подбородок, с достоинством отправилась в свою светелку, отчаянно пытаясь привести мысли в обычное состояние.

Она – рабыня этого дворца!

И у нее есть дела поважнее государева чванства!

Нет, ну надо же так от величия своего зажраться – даже просто потискать и то брезгует!

* * *

Прошел всего месяц со дня принятия Юрием Дмитриевичем святой Руси в свои сильные руки, и потому мало кто мог заметить случившиеся изменения. Вот разве что бояр, почти год безвылазно проведших в ратных походах, новый Великий князь распустил по домам, к семьям и собственным хозяйствам, и потому столица заметно обезлюдела. Свита вдовой княгини исчезла вместе с госпожой – уж неведомо, то ли за Софьей Витовтовной отправилась, то ли просто по поместьям разъехалась; шумная свита юного Василия Васильевича вместе со свергнутым государем бегала где-то по Руси от младших братьев Юрьевичей; государь на службу никого не звал – ну так и чего тогда торчать князьям и боярам в тесной, душной и пыльной Москве? Особливо – накануне посевной, когда хозяйский догляд за пахотными землями особливо важен и полезен: где-то зерна посевного смердам ссудить, где-то лошадь в долг выделить, а где-то должников на барщину определить.

Опустела Москва, не шумели коридоры Великокняжеского дворца, не гуляли через день хлебосольные княжеские пиры. Государь все больше с дьяками и подьячими из приказов земельных, разрядных да посольских тихо беседовал.

Для казенных погребов да амбаров – одна сплошная экономия.

Что было хорошо для погребов и амбаров – то хорошо и для ключницы. Все заметили, как за минувшие недели Пелагея заметно посвежела, посветлела лицом, окрепла своею статью.

Хотя, может статься, сие ощущение возникло из-за того, что теперь она ходила в сарафане, не свободно болтающемся на плечах, а плотно облегающем хорошо сбитое тело, туго перехватывая его над широкими бархатными юбками, сжимая парчовым лифом, а две полоски из темного горностая, сбегая до пояса от плеч, заметно выделяли высокую, еще девичью грудь служанки.

Хорошее платье, известное дело, способно преобразить женщину до неузнаваемости.

Хорошее платье, сильное чувство, яркое желание…

И если душа Великого князя разрывалась между сладкой памятью о прежней любви и жгучим желанием новой близости – то и душа ключницы терзалась между похожей на ненависть мучительной страстью, постоянно сжигающей сердце, и желанием покоя, возвращения прежней, размеренной и безмятежной жизни!

Приходы, расходы, несложные поручения Софьи Витовтовны, щедрые награды и спокойные развлечения с парнями по своему выбору. Покой, безмятежность. Никто не заставляет томиться пустыми надеждами и не унижает брезгливостью, не зажигает страсти и не изгоняет прочь с обнаженной душой.

Почти что счастье…

Терзаясь выбором, Пелагея и стояла ныне в кладовой, что возле погреба, над полным темного вина кувшином – и мучительно размышляла, разглядывая витиеватую арабскую чеканку на начищенном серебре. Размышляла долго, то тяжело вздыхая, то прикусывая губу, то мотая головой. Пока вдруг не произнесла:

– Пусть сие дело господь своею волей разрешит! Убережет, значит, обережет. Ну, а нет… Нет, значит, нет… Стало быть, такова судьба.

С этими словами женщина вытянула за шнурок висящую на шее берендейку, сковырнула ногтем восковую пробку, вылила содержимое сосудика в кувшин, спрятала опустевшую берестяную емкость в поясную сумку и вышла на двор. Громко приказала ожидающим ее мальчишкам в цветастых полотняных штанах и атласных рубахах, опоясанных шелковыми шнурками:

– Карась, забери со стола кувшин. Пыхтун, возьми поднос с двумя кубками. И оба – за мной!

Отроки, яркая и дорогая одежда которых наглядно доказывала принадлежность к дворне из ближайших к государю слуг, шустро выполнили приказ и потрусили вслед за ключницей, весело переглядываясь и перемигиваясь.

Одно слово – дети. Обоим на вид и двенадцати годиков не дашь.

Возле малой Думной палаты Пелагея столкнулась с дьяком Сумароковым, из Разрядного приказа. Судя по хмурому виду, новый государь заставил его сделать что-то неприятное, обидное. Возможно, даже – принизить в местническом счете собственных друзей и родичей.

И не хочется – а куда денешься супротив великокняжеской воли? Либо подчиняйся, либо место более покладистому слуге уступай!

Низко поклонившись князю, Пелагея вскинула палец, заставляя мальчиков остановиться, шепнула: «Ждите приказа!», а затем толкнула расписную дверь, входя в Думную палату.

Юрий Дмитриевич пребывал здесь вместе с красавцем Олаем Басмановым, высоким, плечистым, в меру упитанным. Пелагея помнила сего витязя и с бородой, и чисто бритым, и щетинистым – молодой боярин все никак не мог решить, каковая внешность подходит ему более всего? Ныне он опять ходил с «босым» лицом, из одежды на нем были лишь белая шелковая рубаха и черные штаны из тонкого сукна вместо дорогих шубы и ферязи, положенных ему по придворному званию.

Великий князь, тоже видом настоящий богатырь, к такому же наряду добавил опушенную бобром сине-красную парчовую ферязь. И волей-неволей от вида этого красавца застучало, забилось в груди сердечко женщины, словно попавшая в силки канарейка.

– О‑о, душа нашего дворца! – Государь при виде ключницы расплылся в широкой доброй улыбке. – Расскажи хоть ты чего-нибудь радостное, журавушка моя ненаглядная!

– От Смоленска ушкуй пришел с немецким вином, великий господин, – стараясь сдержать оглушительный стук сердца, прошептала женщина. – Наши же погреба аккурат опустели.

– Ну, теперь не пропадем! – рассмеялся боярин Олай. – И вправду известие хорошее.

– Средь вин знакомых некое гышпанское у торговцев имеется. Сказывают, зело вкусное. Но за каждый бочонок пять рублей просят! Не иначе на серебре растят и на золоте настаивают. Коли брать, то токмо для тебя, Юрий Дмитриевич, да гостей особых. Ан и то, только если сильно понравится. Торговцы кувшин на пробу отлили. Отведаешь али сразу отослать?

Великий князь вполне мог отмахнуться от предложения, пожалеть серебра али положиться на мнение ключницы… Но он отер усы, пожал плечами и кивнул:

– Ну, коли отлили, тогда неси. Проверим, каково бывает на вкус золотое гышпанское вино!

– Прямо сейчас желаете попробовать? – Пелагея вдруг заколебалась в своем решении. – Может статься, к ужину поставить?

Но Юрий Дмитриевич подошел к ней, склонился, почти прикоснувшись губами к уху:

– Чего ждать, коли жажда прямо сейчас нестерпимо мучает? – и прошел дальше вокруг женщины, заставляя Пелагею опять гадать о своих желаниях, мучая и возбуждая…

Возбуждая столь нестерпимую жажду, что раз за разом отвергаемая государем служанка вздрогнула, вскинула подбородок и выдохнула:

– Воля твоя, Юрий Дмитриевич! На все твоя воля…

Ключница отошла к двери, открыла створку, впустила в палату юных слуг.

Пыхтун, хорошо зная обязанности, подбежал к повелителю, приподнял поднос. Карась, подойдя следом, наполнил сперва маленький кубок – для кравчего, затем большой – для Великого князя.

Олай пригубил угощение первым. Чуть поморщился:

– Странное оно какое-то. Сладкое, но при том с горечью изрядной. Дегтем ощутимо отдает.

– Дегтем? – Юрий Дмитриевич взял кубок, в несколько глотков полностью его осушил. Поморщился: – А и правда с горечью. Токмо сие не деготь. Когда наливка вишневая с косточками долго стоит, у нее тоже такая вот горчинка появляется.

Боярин Басманов пожал плечами, допил свое вино, подумал:

– Не знаю государь. Но сие больше не на косточки, а на кору сосновую похоже.

– И много ты сей коры кушал? – ехидно поинтересовался правитель.

– Еще как! В детстве кораблики из коры грызть любил. Вот как раз с таким дегтярным привкусом все они и случались. А может, можжевельник в сырье бочкаревое попал? Он ведь вонючий, спасу нет! Одной досочки на бочку запросто хватит весь напиток испортить. Интересно, в Гышпании можжевельник растет?

– Полагаешь, просто порченое? – Великий князь протянул кубок, и мальчик поспешно наполнил его вином. А затем долил вино кравчему.

– Торгаши страсть как любят свои провалы за успехи выдавать, – щелкнул пальцами Олай Басманов. – Испортили бочку, а теперича за особую тонкость выдают и тройную цену взять пытаются!

Юрий Дмитриевич принюхался к своему кубку, сделал несколько глотков. Задумчиво пробормотал:

– Но что-то в этом все-таки есть…

И допил до дна.

Ключница, глядя на все это, вздохнула, не без горечи прошептала:

– Значит, судьба… – и смиренно опустила голову.

* * *

Пятого июня заждавшиеся пробуждения государя постельничьи осторожно просочились в опочивальню – и обнаружили, что Юрий Дмитриевич не дышит.

Великий князь преставился тихо и незаметно, испив смертную чашу богини Мары не на поле брани, как полагалось бы лучшему воеводе обитаемого мира, а в теплой и мягкой глубокой перине. Закрыл глаза ввечеру, здоровый и веселый – и черной ночью ушел к своим великим предкам в недоступные для живых миры.

Нежданное известие погрузило всю Москву в горе и смятение, в печаль и глубокий траур, и мало кого удивило известие, что преданный государю боярин Олай Басманов к вечеру слег от горя, а к закату умер вслед за своим господином.

Кроме него во дворце внезапно скончались еще двое мальчишек из дворни – но кто обратит внимание на подобную мелочь? Что это в сравнении со смертью великого сына князя Дмитрия Донского, победителя Орды и собирателя Руси, непобедимого воеводы и благородного боярина, честнейшего и преданного слуги своего брата, предавшегося затворничеству после его смерти и отказавшегося в своей скромности от законного русского престола? Его смерть потрясла всю великую державу от края и до края, став трагедией для всех бесчисленных русских городов и малых весей.

Лучшего меча ойкумены – более не стало.

Сможет ли обойтись без него великая Русь?

Страшно и подумать…