16 июня 1434 года. Нижегородский тракт близ Владимира

Русская земля начисто отринула литовского сына – и несчастный Василий Васильевич метался, неприкаянный, от Суздаля к Клину, от Железного Устюга к Белозерску, от Волоколамска к Старице. Никто не желал открывать перед бывшим государем ворот, никто не желал дать приют и защиту свергнутому правителю, и уж тем паче – пополнить его воинство, состоящее лишь из четырех сотен верных телохранителей.

Вслед за беглецом метались и Дмитрии Юрьевичи, рассылая заставы по дорогам и рекам, перехватывая гонцов и речных путников, скача со своими сотнями на каждый сигнал, – но неизменно опаздывая, встречая в разных городах лишь уверения в преданности, в любви к Великому князю и похвалу тому, как решительно Юрий Дмитриевич с сыновьями погнали «литовского выкормыша» со своих земель.

Мысленно ругаясь, Юрьевичи хвалили союзников, пополняли припасы – и снова устремлялись в погоню: от Белозерска к Устюжне, от Устюжны к Волоколамску, из Волоколамска Василий Васильевич двинулся в Великий Новгород.

Юрьевичи одолели уже половину пути к Ильменю, когда встречный гонец, мчащийся в Смоленск, сообщил, что новгородский епископ отправил свергнутому правителю письмо с заверением, что на Волхове Василий Васильевич также не люб. И потому опальный государь наверняка свернул куда-то в сторону.

Дружина Дмитриев метнулась к Твери, но опять опоздала. Все, что они смогли перехватить, – так это слухи из Торжка о том, что Василий Васильевич от полной безысходности решил бежать в Орду.

Юрьевичи бросили лошадей, посадили две сотни воинов на три быстрых ушкуя[24] и помчались вниз по течению – где-то на веслах, а где-то помогая себе парусами. Четырнадцатого июля они сошли на причалы Нижнего Новгорода, истребовали себе лошадей и уже новым утром выехали на тракт, получив от наместника в помощь три новгородские сотни.

И только здесь наконец-то впервые за полтора месяца, смогли опередить своего врага! Вскоре после полудня, сразу за торговым селом Вязники братья лоб в лоб столкнулись с идущими навстречу рындами под густо-малиновым великокняжеским стягом.

– Это они!!! – первым сообразил старший Дмитрий. – Трубите атаку!

Спустя несколько мгновений воздух над трактом наполнился песнями горнов, и полки стали разворачиваться для битвы. Бояре, направляя скакунов в стороны, выстроив в широкую цепь, спешно нахлобучивали на головы шлемы, опускали личины, хватали щиты с крупов коней, вынимали рогатины из седельных петель.

Они еще не успели сбиться в полк для копейного удара, опустить наконечники, многие еще только нащупывали рукояти щитов и надевали шлемы – но одного лишь появления полутысячной кованой рати, готовой одним ударом стоптать любого врага, беглецам хватило за глаза и за уши. Они стали поворачивать коней и бросаться наутек.

Битвы не случилось – просто на тракте возник затор, в котором и увяз, словно бы в человеческом болоте, несчастный князь Василий Васильевич.

Подъехавшие галичские дружинники, бесцеремонно растолкав в стороны княжеских телохранителей, ласково сняли бедолагу с седла, скрутили ему руки за спиной, затем примотали их к телу, хорошенько спутали пленнику ноги, перекинули получившийся тюк через холку его же собственного туркестанца, взяли за поводья и повели к воеводам.

– Ну, здравствуй, братец! Как же я рад тебя видеть! – с вполне искренним дружелюбием похлопал хорошо увязанного Василия Васильевича по спине старший из Дмитриев Юрьевичей. – А уж как твой дядя по тебе скучает – и не передать! Так что поехали-ка мы, братец, домой…

24 июня 1434 года. Москва, Кремль

В Боровицские ворота галичские полки входили весело, с шутками и прибаутками. Однако стража встретила их довольно хмуро, встречные горожане радости тоже не проявляли, и потому задорное настроение дружинников быстро угасло. Общая тревожность передалась и юным князьям.

– Не расседлывайте пока, – распорядился ближним сотникам Дмитрий Красный, спешиваясь вслед за братом. – Мало ли что?

Старший Дмитрий крепко взял за локоть спешенного холопами Василия Васильевича и повел к ступеням дворцовой лестницы.

На крыльце Юрьевичей встретило трое солидного вида бояр – зело упитанных и седобородых; наряженных, несмотря на жару, в душные и тяжелые собольи шубы, крытые дорогим индийским сукном и украшенные самоцветами.

– Милости просим, княже! – уважительно поклонились они. – Следуйте за нами.

Переглянувшись, Дмитрии прошли во дворец и уже знакомым путем оказались в малой Думной палате…

– Васька? – хором изумились они, увидев старшего брата восседающим на кресле из слоновой кости. – А где отец?

– Батюшка наш в начале июня отошел в лучший мир, братья мои, достойно отпет и похоронен, – степенно ответил Василий Юрьевич, не вставая и крепко сжимая подлокотники. – По закону родового старшинства тогда же я принял на себя всю тяжесть великокняжеского звания. Теперь я – ваш законный государь.

– Отец умер?! – одновременно охнули братья. – Батюшки больше нет?! Но как сие случилось, отчего?!

– Великая Мара оказалась великодушна к нашему родителю, – все так же степенно рассказывал Василий. – Он отошел тихо, без страха и страданий, спокойно заснув вечером и не проснувшись утром. Мне жаль, что сие печальное известие добралось до вас токмо сейчас. Грустно, что именно мне пришлось поведать вам о случившейся беде.

– Батюшка наш, батюшка… – с непередаваемой горечью выдохнул Дмитрий Красный, сложил вместе ладони, поднес к лицу, закрыл глаза. Немного так постоял, а затем вдруг решительно вскинулся, выдернул нож, шагнул к пленнику и одним взмахом рассек путы на его руках. Повернулся к креслу: – Давай, Васька, вставай! Уступай место законному государю.

– Чего?! – не поверил своим ушам Великий князь Василий Юрьевич.

– Уходи, говорю, с трона! – повысил голос младший из братьев. – Али ты забыл, каковую клятву мы отцу на его мече приносили?! Василия Васильевича за брата старшего своего почитать, трона под ним искать и служить ему честно и преданно. Так что давай, вали из кресла. Вот он, – встряхнул пленника младший из братьев, – вот он отныне наш государь!

– Да как ты смеешь?! – вскочил, но только не из послушания, а во гневе московский правитель. – Это измена! Крамола! Предательство! Я здесь Великий князь! Я ваш господин и повелитель!

– У меня под окнами три тысячи копий, брат, – с неожиданной холодной твердостью произнес юный князь Дмитрий Красный. – И здесь я решаю, кто из нас государь, а кто слуга!

– Скажи ему, брат! – с надеждой повернулся к другому Дмитрию Василий.

– А ведь Красавчик прав, – покачал тот головой. – Мы все поклялись на отцовском мече почитать за старшего Василия Васильевича и подчиняться его власти.

– Но он воевал с нами, братья! – в отчаянии вскинул руки Василий Юрьевич. – Мы его разгромили! Он просто пленник!

– Он и с отцом постоянно воевал и бит был неизменно, – спокойно возразил князь Дмитрий, – и в плен к отцу тоже попадал. Однако же батюшка неизменно трон московский Василию Васильевичу возвращал! Посему, в память об отце, мы поступим точно так же. Уходи от кресла, брат. Это более не твое место. Законный Великий князь вернулся!

Оба Дмитрия положили ладони пленнику на плечи и толкнули его вперед.

– Нет, нет, нет! – замотал головой Василий Юрьевич. – Это неправильно!

– Уходи, Васька! – опять же в два голоса предложили князья. – Уходи, не то поможем!

– Да вы обезумели оба! – еще раз воззвал к разуму братьев Василий Юрьевич. – Это же наш стол! Наше законное место!

Однако приближение двух крепких воинов заставило его отступить.

Дмитрии усадили пленника на трон и опустились перед ним на колени, склонили головы:

– Сим клянемся тебе, брат наш, Великий князь Василий Васильевич, в вечной своей верности, честной службе и безусловном повиновении!

– Обещаю вам… – сглотнул порядком растерявшийся государь, – обещаю вам, храбрые князья, быть справедливым правителем, оборонять ваши пределы, ако свои собственные, и не требовать с вас службы бесчестной али позорной…

– Василий! Иди сюда! – поднявшись, поманил рукой старшего брата Дмитрий Юрьевич. – Клянись в верности нашему государю!

– Да пошли вы все!!! – во весь голос рявкнул князь Василий Юрьевич и выскочил из палаты, громко хлопнув за собой дверью[25].

* * *

Три тысячи копий оказались самым весомым аргументом в вопросе родовитости и престолонаследия. Князь Василий Юрьевич, не имея под рукой даже нескольких сотен бояр, никаких возражений найти не смог. И потому, бросив все, вплоть до сундуков с рухлядью, в бессильном бешенстве умчался в свой удел в Звенигород.

Вернувшийся на престол Великий князь Василий Васильевич никаких торжеств по сему поводу устраивать не стал, учинив взамен сего тризну по своему любимому дядюшке, столь много баловавшему его в детстве и столь многое прощавшему в юности.

Самыми почетными гостями на сих поминках стали братья Дмитрии Юрьевичи, с ними государь Василий Васильевич сидел за отдельным, опричным столом в дворцовой трапезной. С ними часто обнимался, выражая искреннюю скорбь по общей утрате и свою благожелательность. Им Василий Васильевич дал клятву быть честным и любящим братом, лучшим другом до самого скончания веков!

И точно такую же клятву получил от братьев в ответ.

Трое внуков Дмитрия Донского наконец-то признали себя одной семьей!

А затем все Юрьевичи мирно отправились в свои уделы.

За сими торжествами без лишнего шума вернулась в столицу Софья Витовтовна.

Расположившись в своих покоях, княгиня-мать призвала приказчиков и дьяков с отчетами о хозяйских делах.

Принесшую для «великой госпожи» расходные книги Пелагею более уже никто не терзал мучительными безнадежными желаниями.

Вслед за вдовой княгиней возвратился в столицу оправившийся от тяжелой раны первый московский воевода князь Серпуховской, приехали «отлучившиеся по делам» конюшие, постельничьи, кравчие, стольники, вокруг престола быстро разрослась знакомая свита…

Правда, никто не знал, как, когда и куда бесследно исчезла юная Великая княгиня Мария Ярославовна?

Но в остальном все вернулось к знакомым порядкам и на прежние места.

Словно бы и не было в Москве двухмесячного правления непобедимых галичских князей…

15 сентября 1434 года. Город Галич, верхний детинец

На сей раз князь Дмитрий Юрьевич по прозвищу Красный возвращаться домой не торопился. Война на Руси закончилась, с южного порубежья тревожных вестей не приходило, в уделе никаких срочных дел не было. И потому юный правитель Галича распустил дружину прямо в Москве – мало ли у кого из бояр какие хлопоты али интересы в столице имеются? Сам же с малой свитой направился в шумный портовый город Дмитров, выросший на реке Яхроме всего в двух верховых переходах от Кремля.

Здесь, на обширном торгу, мало чем уступающему московскому, он провел полных две недели, без спешки закупаясь персидскими сластями, индийским кашемиром, китайским шелком, сирийской чеканкой, французскими кружевами и немецким вином, одновременно знакомясь с купцами, интересуясь сложившимися ценами и ходовыми товарами, зазывая всех и каждого к себе в Заволочье – за мехами и железом, солью и поташем, квашениями, рыбой, ревенем и медом. Ведь новый торговец на домашнем причале никогда лишним не бывает. С каждого хоть малая копеечка, но в казну упадет.

Закончив с делами хозяйственными, князь погрузился на ушкуй, по реке Яхроме доплыл до Волги, вниз по ней всего за три дня спустился до Костромы, где корабль взяли на бечеву крепкие бурлаки и зашагали против течения сперва до Вексы, а потом уже и по ней. Оказавшись на просторе Галичского озера, ушкуй впервые за все время пути развернул паруса – и спустя три часа красиво пришвартовался к одному из вытянувшихся под городскими стенами причалов.

Своего юного властителя город встретил колокольным звоном и пением горнов, навстречу вышли многие из оказавшихся в крепости бояр, в детинце же началось приготовление к пиру.

Как оно исстари заведено на Руси, сперва путники отправились в баньку. Попарились, смыли дорожную грязь, утолили первый голод и жажду, переоделись во все чистое – и только после этого вышли к накрытому во дворе детинца длинному широкому столу.

Князь Дмитрий Красный, понятное дело, сел во главе – в то самое кресло, каковое многие, многие годы занимал знаменитый воевода Юрий Дмитриевич. Справа от него сел сухонький седобородый Басарга Тютечев – самый знатный из находящихся ныне в городе бояр.

Слева от галичского властителя…

Слева от него опустилась на скамью буквально утонувшая в пышных соболях смутно знакомая девица: большеглазая, хрупкая, с нежным светлым пушком на щеках, всего лет пятнадцати на вид. Столь красивая, что у Дмитрия даже перехватило дыхание.

«Меня что, женили?!» – испуганно екнуло у него в груди, ведь место-то слева от хозяина дома предназначено его жене!

Но вместе с тем князю подумалось, что от такой изящной, словно ювелирное чудо, супруги он бы не отказался.

Дмитрий Юрьевич немного выждал, надеясь, что хоть кто-нибудь объяснит ему сию странность.

Однако гости вели себя так, словно бы все происходило естественно и правильно. И тогда он не выдержал, да и спросил незнакомку прямо в лицо:

– Прости, красавица, а ты кто?

– Мария Ярославовна, – скромно потупила взгляд девочка. – Великая княгиня московская.

Юный князь ощутил себя так, словно бы получил удар ослопом по голове: в уме взорвалось что-то горячее и во все стороны посыпались искорки.

Пожалуй что, назовись девица его женой, – Дмитрий Красный удивился бы куда меньше.

– Как же ты здесь оказалась, Мария Ярославовна? – громко сглотнул правитель Галича.

– Так полонянка я твоя, – виновато улыбнулась правительница Руси. – Как вы с батюшкой Москву захватили, так меня сюда в неволю и отправили.

– Ага… – повел подбородком князь Дмитрий.

Теперь, за смертью отца, о планах родителя можно было только гадать. Странно, что Юрий Дмитриевич отчего-то отправил пленницу к себе в Галич, а не просто в ссылку. Странно, что вообще стал лишать свободы супругу своего сына. Странно, что никак о сем с законным правителем города не обмолвился.

Может статься, просто кто-то из бояр излишне ретивым оказался? Или Марию Ярославовну выслали, когда Дмитрий уже умчался в погоню за ее мужем?

Поди теперь узнай…

Но теперь хоть стало понятно, отчего девица сидит слева от него. Ведь пленница она или нет, но Мария Ярославовна является самым знатным человеком во всем Заволочье! И ее место – на одну ступень ниже хозяина дома.

– От мужа прячешься, красавица? – на всякий случай уточнил юный князь.

– Да что ты, как можно?! – вскинулась девица. – Я мужа люблю! Тоскую!

– Тогда чего же ты тут сидишь? – не понял Дмитрий Юрьевич. – Поезжай к нему! Беги, собирайся. С первым же утренним кораблем и отплывай.

– А что, можно? – приподнялась со своего места пленница.

– Можно, – кивнул галичский князь.

– Правда-правда? – все еще не верила полонянка.

– Правда! – подтвердил Дмитрий Красный.

– Спасибо, княже! – вскочила Мария Ярославовна, в порыве восторга крепко обняла юного правителя Галича, поцеловала его в щеку, поспешно выбралась из-за стола и устремилась к угловой башне.

– Как-то ты уж очень быстро девицу спровадил, – несколько удивился Басарга Тютечев. – Познакомился бы, поговорил, подружился. Все же Великая княгиня московская! Глядишь, хорошее знакомство и пригодится…

– Поверь моему опыту, боярин, – покачал головой Дмитрий Красный, – с чужими женами лучше не знакомиться. Особенно с Великими княгинями[26].

* * *

В Галичском княжестве, далеко-далеко от неугомонной Москвы, наконец-то наступили мир и покой. Розмыслы[27] ставили на ключах все новые и новые солеварни, белое золото грузилось в трюмы тяжелых ладей десятками пудов. Стоящие на полноводных речных реках мельницы надували мехами горны плавильных печей, приводили в действие тяжелые молоты, из-под которых выходили топоры, рогатины, совни, мечи… А также скобы и гвозди.

Куда в живом мире без гвоздей? Гвозди всему голова! На каждый проданный меч галичские кузни отгружали ордынским и персидским купцам по два пуда скоб и гвоздей! И именно они, а не сабли или копейные наконечники были главным кузнечным товаром.

В обмен на соль и железо, на меха и ревень торговцы везли на Галичское озеро кошму, ткани, сласти и серебро. Город богател, княжеская казна наполнялась – и улицы города стали застилать деревянные мостовые, на звонницы поднялись новые колокола, внутренние стены детинца работники обивали разноцветным сукном, кладовые наполнялись зерном, оружейные комнаты – броней и снаряжением, погреба – огненным зельем, ледники – мясом и рыбой.

Здесь, в уюте густых чащоб, людям жилось спокойно и сытно, и только заезжие купцы привозили сюда вести о том, что в большом мире Василий Юрьевич никак не успокоится, что все еще пытается собрать сторонников для свержения государя Василия Васильевича. Но собственная дружина старшего из братьев для сего дела оказалась слишком мала, Новгород и Тверь ссориться со столицей не желали, и единственными, кто отозвался на призывы старшего сына Дмитрия Юрьевича, стали вятские ушкуйники[28].

Однако речным пиратам, известное дело, все равно, кого грабить, – хоть Орду, хоть Москву, хоть Данию, хоть Персию. Хватило бы токмо сил выбранную жертву одолеть!

И тем не менее какую-то рать князь Василий за два года все-таки собрал – и решил вновь бросить вызов сводному брату. Вестимо, собрался еще раз малой силой превосходящие полки разгромить. Раньше ведь завсегда получалось!

О последней неприятности князь Галичский узнал уже не из приносимых купцами слухов, от государева гонца, в конце февраля примчавшегося из Москвы. Письмо с великокняжеской печатью призывало в поход супротив крамольника Василия Юрьевича.

Против собственного брата…

Возможно, присяга верности и заставила бы Дмитрия Юрьевича перешагнуть через родственные чувства, но спокойствие и тишина отчего Заволочья успели до краев наполнить его душу, и возвращаться к суете и скандалам, к предательству, обману и кровавым сражениям московских будней ему не хотелось.

Спустя неделю галичский князь призвал гонца и передал ему запечатанную грамоту.

– Верный своему долгу, я с радостью помогу своему брату, нашему государю, – на словах объявил он посланцу. – Но мои дружинники ныне разъехались по усадьбам, лесные дороги завалены снегом. Собрать бояр получится не быстро. Передай Василию Васильевичу, я могу задержаться.

– Все передам в точности, – поклонился московский воин и покинул горницу.

– Что прикажешь, Дмитрий Юрьевич? – все же спросил правителя стоящий возле трона боярин Гордей, сын Полуяра. – Созывать ополчение?

– Ничего не прикажу, – ответил Дмитрий Красный. – Пусть московские князья разбираются в своих бедах сами. А нам здесь и без них хорошо. Перестанем отзываться, и надеюсь, в Москве про нас вскорости и вовсе позабудут.

14 мая 1436 года. Берег реки Череха, неподалеку от Ростова

Обширное поле на высоком берегу реки, судя по неровной земле, распахивалось о прошлом годе под огороды, а ныне стояло под парами. Вернее – стояло бы, кабы не пять тысяч храбрых русских витязей, пришедших сюда со многих краев земли, откликнувшись на призыв Великого князя к исполчению. Пять тысяч воинов, пять тысяч телег, почти двадцать тысяч лошадей – и покрытый свежей зеленью луг оказался всего за пару часов истоптан до земли и превращен в сухую глинистую корку, словно приготовленный к обжигу, уже хорошо просушенный горшок.

На обширной, в несколько верст, территории, лишь в некоторых местах украшенной небольшими березовыми рощицами, да отдельными ивовыми полосками, выросшими возле неглубоких ручейков, вольготно раскинулся ратный лагерь из многих и многих сотен полотняных палаток, татарских юрт и простеньких шалашей, окруженных из составленных в круг оглоблей с накинутыми на них коровьими или конскими шкурами.

Среди обычных походных домов великокняжеский шатер выделялся высотой и размерами. Его центральная часть длиной и шириной в двадцать шагов, щедро украшенная синим и алым атласом, поднималась на четырех слегах, в пять саженей высотой каждая, к ней примыкало два крыла, десяти саженей от края до края. Над входом выдавался обширный полог, землю под которым закрывала хоть и подвытертая, но толстая кошма. Внутри, само собой, пол закрывали цветастые ногайские ковры, стены утепляло сукно, расшитое львами и сказочными цветами. Причем на роспись мастера не пожалели ни яркого катурлина, ни золотых и серебряных нитей.

Внутри уже пылало пламя в выложенных камнями очагах, растекался запах жареного мяса и хмельного меда, а возле расстеленной прямо на полу скатерти сидели, поджав ноги, московские воеводы – в очередь зачерпывая ковшами стоячий хмельной мед из большого дубового бочонка и закусывая его копченым судаком, отламывая белую ароматную плоть прямо от лежащей на блюде рыбьей туши не меньше двух пудов весом.

Не самый роскошный, понятно, пир – но что поделать, коли слуги еще не разобрали возки с посудой и мебелью, а оленьи туши над огнем не успели достаточно прожариться?

Вот и приходилось служивым терпеть походную скудость. На то ведь они и воины, чтобы не склонять головы перед лишениями!

За скромным походным столом Великого князя собралась высшая русская знать: князья Дмитрий Юрьевич и Василий Ярославович, князь Владимир Старицкий, князь Петр Воротынский и Кудеяр Устюжский, а также уважаемые воеводы бояре Гордей из Нижнего Новгорода и Мамай из Тулы, приведшие с собой ополчение из тамошних городов. И раз уж здесь собрались одни воины, то и разговор, понятное дело, шел о делах ратных, походных.

– Как полагаешь, Дмитрий Юрьевич, – обратился государь к сидящему рядом, во главе стола, своему недавнему врагу, а ныне лучшему другу и союзнику. – На что надеется твой брат? Ведь у него всего полторы тысячи бояр супротив наших пяти! Почему он не отступит, зачем сражается?

– Ты когда-нибудь играл в шахматы, государь? – прожевав рыбу, ответил сын лучшего полководца ойкумены. – Для победы в оной игре необязательно иметь преимущества в силах. Надобно лишь сразить «короля». Если тебе удалось поставить мат королю, то неважно, насколько больше у него слонов, коней и пешек. Победитель получает все!

– Но мы же не в шахматы играем, брат мой, – возразил Василий Васильевич. – В настоящей войне иные законы!

– Как знать, государь, как знать, – пожал плечами Дмитрий Юрьевич. – Подумай, брат мой, ведь чтобы справиться с тобой одним, хватит и нескольких сотен воинов. А без тебя, нашего властелина, какой смысл во всех прочих пяти тысячах ратных людей?

– Скажешь тоже, княже! – рассмеялись собравшиеся воеводы. – Кто же Великого князя одного оставит?

– Способов немало, – невозмутимо ответил Дмитрий Юрьевич. – Можно главные силы ворога на ложную цель выманить, а тем временем всеми своими силами ударить по оставшемуся в одиночестве правителю, можно засаду устроить и на переходе аккурат одну свиту атаковать, можно на лагерь внезапно напасть, покуда все воины, бездоспешны и безлошадны, отдыхают. Супротив безоружных да пеших ратников несложно и десятикратно меньшими силами управиться.

– Да ладно, княже, как такое возможно?! – продолжили отмахиваться собравшиеся за походным столом бояре. – Сие лишь пустые фантазии! В настоящих походах таковых случаев отродясь не случалось.

– Мой брат хитрый, – пожал плечами Дмитрий Юрьевич. – Он чего-нибудь придумает.

– Да чего тут можно придумать-то? – попивая медок, мотали головами воеводы. – У нас пять тысяч воинов, у него только полторы. Как ни хитри, а такового преимущества не поменять!

Неожиданно полог откинулся, внутрь заглянул рында – великокняжеский телохранитель, одетый по причине похода в кольчугу панцирного плетения. Однако оружие у него осталось прежним, церемониальным: боевой топорик с широким лезвием и резной рукоятью в полтора локтя длиной.

Впрочем, сабля у воина тоже имелась. Но только в ножнах, а не в руках.

– Прости за беспокойство, государь, – басовито проговорил чернобородый стражник, – однако же монах какой-то к тебе просится. Сказывает, письмо у него от князя Василия Юрьевича.

– Коли так, то зови, – разрешил Василий Васильевич.

Монах оказался самым обычным – в серой выцветшей рясе, с полотняным мешочком вместо сумки на поясе, без шапки, каковую должен был заменять капюшон, с бритой головой, уже успевшей покрыться щетиной, со впалыми щеками и редкими зубами и длинной узкой бородкой, каштановой с проседью. На вид – лет сорока, может чуть более.

Сразу за порогом прибывший упал на колени и ткнулся лбом в шерстяной пол, жалобно заскулив:

– Не вели казнить, великий государь, я всего лишь посланец! Супротив воли князь Василий из Борисоглебской обители[29] меня забрал и к тебе направил…

Боярин Мамай, как самый младший, поднялся из-за стола, подошел к жалкому гонцу:

– Где письмо?

Инок сунул руку за пазуху, вытянул туго скрученную грамоту с восковой печатью.

– Ступай… – Боярин бросил святому отцу какую-то монету, после чего вернулся к столу и с поклоном протянул свиток государю.

Василий Васильевич принял грамоту, мельком глянул на печать, сломал, развернул, пробежал глазами и громко возмутился, качая головой:

– Каков наглец! Пишет Василий, что ныне он уже здесь и намерен завтра сразиться со мною лицом к лицу! Предлагает признать над собою его старшинство, стол великокняжеский передать и на верность ему присягнуть. Тогда обещает стать милостивым господином и старшим братом. Времени на раздумье дает до завтра. Коли не соглашусь, обещает завтра разгромить и привести в Москву в оковах.

Воеводы зашумели, загомонили:

– Каков наглец! Крамольник! Изменник! Ну, мы ему завтра покажем! Еще посмотрим, кому в Москву в железе ехать придется! Узнает Василий, почем фунт лиха! Завтра мы ему полки-то причешем булатною гребенкой!

– А ты чего смеешься, Дмитрий Юрьевич? – неожиданно спросил боярин Гордей. – Нечто не веришь?

– Как же вас легко провести!.. – покачал головой князь Дмитрий. – Васька молодец, ничего не скажешь. Находчивый шельмец!

– Ты о чем, княже? – встревожился первый воевода.

– Шахматы, Василий Ярославович, шахматы! – повысил голос Дмитрий Юрьевич. – Чтобы малой силой врага победить и мат «королю» поставить, надобно главные фигуры противника как-то из игры убрать. Подойти незаметно мой брат не может, дальние дозоры его людей уже давно углядели. Посему он открыто и говорит, что уже пришел. Но коли вы сражения станете ждать токмо завтра, то сегодня через отдыхающий лагерь Васька пройдет со своею дружиною, как раскаленный нож сквозь теплое масло. Шах и мат, конец игры.

– Проклятье! – вскочил на ноги князь Серпуховской. – Нужно трубить тревогу и выстраивать полки!

– Ни в коем разе! – вскинул палец Дмитрий Юрьевич. – Коли мой брат услышит звуки тревоги и увидит готовые к сече рати, то просто развернется и уйдет. Он не настолько глуп, чтобы попусту биться слабым лбом о прочную стену.

– А как бы посоветовал поступить ты, мой возлюбленный брат? – очень вежливо, даже вкрадчиво спросил государь, оглаживая пушистый от небольшой темной бородки подбородок.

– Тихо поднять полки и увести на выпас, – ответил Дмитрий Юрьевич. – Там оседлать коней и ждать нападения. Коли обозных лошадей выгнать вперед, спешенных ратников за ними видно не будет. В лагере, дабы он не выглядел брошенным, оставить обозников и слабых холопов, выставить напоказ запасное оружие. Возле шатра собрать всех рынд, дать им щиты и копья. Телохранители возле ставки подозрения не вызовут. Когда Васька кинется на лагерь, поднять бояр в седла и с разгона всеми силами ударить его сотни в бок.

– Ага… – Василий Васильевич размышлял всего несколько мгновений, затем хлопнул в ладони: – Все слышали моего двоюродного брата, бояре? Ступайте к полкам, поднимайте людей, уводите к табуну, там снаряжайтесь к битве! Ждите нападения!

– Дык, княже… – неуверенно возразил боярин Мамай. – Седла, упряжь, оружие на себе, что ли, тащить? Тяжеловато выйдет.

– Пусть слабые холопы помогут сильным донести снаряжение и приготовиться к сече, а опосля возвращаются в лагерь, толпу изображать, – распорядился Дмитрий Юрьевич. – Коли в бок удачно ударить, можно и меньшими силами обойтись. А нас при любом раскладе втрое больше получится. Посему число засадного полка неважно. Важно ворога раньше времени не спугнуть!

* * *

Все решала выдержка.

Князь Василий Юрьевич тянул до последнего. Он хотел, чтобы его послание добралось до государя, чтобы московские воеводы поверили, расслабились, чтобы ратники разошлись отдыхать, чтобы сняли броню и занялись проверкой снаряжения перед завтрашней битвой. Посему атаковать следовало в тот миг, когда враг совсем уже не ждет опасности, когда считает, что никто уже точно не нападет, – но когда до темноты остается еще достаточно времени, чтобы провести один-единственный, быстрый, но решающий удар!

Прорваться, захватить, показать пленника московским князьям и боярам, вынуждая опустить оружие.

А уж потом – пусть наступает ночь.

Московским ратникам тоже было несладко. Сперва бегали, таская конские седла на собственных головах, искали своих скакунов, седлали. А потом…

Потом долго стояли рядом с лошадьми в жарких тяжелых доспехах, ничего не видя и покорно дожидаясь неизвестности.

А по залитому солнцем пастбищу растекался аромат луговых цветов, порхали бабочки и стрекотали кузнечики, высоко в небесах пели беззаботные птицы, повсюду носились стремительные стрекозы, тяжело жужжали глянцевые майские жуки. Все казалось столь мило, нежно и даже блаженно, словно бы в раю…

– Здрав будь, князь Василий Ярославович!

Первый воевода повернул голову на голос, прищурился на гололицего боярина с широким шрамом поперек всего лица. Поначалу слегка нахмурился, но потом узнал и улыбнулся:

– Боярин Титомир из Гремячего ручья! И тебе здоровья, служивый! Здесь-то какими судьбами, витязь?

– Когда Юрий Дмитриевич удел свой делил, мой ручей в доле среднего сына оказался, – воин кивнул на стоящего неподалеку Дмитрия Юрьевича. – Теперь, так выходит, я его слуга.

– Значит, сегодня на одной стороне бьемся, – сделал вывод князь Серпуховской.

– На одной, – согласился боярин Гремячий. – Однако же про долг свой я не забыл. Бочонок хмельного меда с меня, княже. Куда велишь прислать?

– Живы будем, вместе разопьем, – пообещал первый воевода.

– А чего не быть? – удивился Титомир, сын Лягуты. – Первый раз, что ли, рубимся? Дело привычное, не пропадем.

– Тихо! – вскинул палец первый воевода. – Не иначе как топот?

Московские ратники переглянулись. Сразу несколько холопов, стоящих покамест без шапок, опустились на колени, прижали уши к земле…

– И вправду, конница! Конница на рысях идет! – вскоре крикнули с нескольких сторон, и все воины стали торопливо застегивать шеломы, оправлять броню, затягивать подпруги скакунам.

– Главное – не поспешить! – громко сказал князь Дмитрий Юрьевич. – Бить следует сбоку и чуть сзади! Как раз тогда атака самой удачной получается!

Топот нарастал и уже не просто слышался, а заставлял землю мелко дрожать и угрожающе гудеть.

Василий Ярославович, не выдержав, поднялся в седло, поначалу прижавшись к гриве коня, затем приподнялся в седле, тут же снова резко пригнулся, немного обождал, распрямился. Повел плечами. Еще чуть выждал и зычно крикнул:

– По коням, бояре! По ко-оням!!!

Воины стали спешно подниматься в седла, и оттуда, с высоты, наконец-то увидели, как вдоль берега реки, на удалении всего трех сотен саженей несется на рысях кованая конница под несколькими незнакомыми бунчуками.

– Вперед, вперед, вперед! – дал шпоры своему драгоценному туркестанцу главный московский воевода, вскинув над головой рогатину, и стал разгоняться для смертельной сшибки.

* * *

Василий Юрьевич спешил ударить по ворогу еще до того, как в лагере поднимется тревога, до того, как московские бояре расхватают щиты и копья и смогут выстроить правильную оборону. Нужно успеть ворваться в лагерь в тот миг, пока ратные люди еще лежат в палатках, занимаются ужином или снаряжением, пока они рассеяны, безоружны и разобщены, – и потому его дружина неслась во весь опор, не жалея лошадей. Топот копыт, тряска, понукание, выкрики, опущенные личины, через которые видно токмо крупы и спины воинов впереди.

Не самый удобный момент, чтобы смотреть по сторонам.

* * *

С посвистом и гиканьем распугав в стороны обозных лошадей, московские полки на рысях вырвались на открытое поле, разогнались в галоп – и ударили именно в тот миг и с той стороны, откуда увлекшийся враг не чуял опасности…

– Вперед, вперед, Москва-а‑а!!!

Князь Василий Серпуховской, ощущая, как по жилам растекается шипучий огонек смертного азарта, опустил копье, выискивая острием рогатины цель, промчался последние сажени до текущего мимо врага и что есть силы ударил наконечником в середину вражеского щита, чуть выше умбона. Он даже и не понял, попал в кого-то или нет – деревяшка разлетелась в щепу, всадник на его пути кувыркнулся из седла, а следом, от удара в бок грудью туркестанца, опрокинулась и сама лошадь. Воевода нацелился рогатиной далее и в силу простой случайности попал по вражескому шелому – специально ведь так не примеришься! Чужой боярин от удара обеспамятовал, клюнул носом и кувыркнулся под копыта, его лошадь ушла куда-то вбок и вниз.

Василий Ярославович ударил снова, дальше, теперь в щит – наконечник рогатины прочно засел в деревяшке, но копейного напора хватило на то, чтобы вытолкнуть всадника из стремян. Еще несколько шагов совсем потерявшего скорость туркестанца, еще один удар – вернее, толчок грудью коня с пустым седлом…

И впереди открылась река, запруженная людьми и скакунами!

Большую часть вражеского войска московские полки не разгромили – просто спихнули с возвышенного берега под обрыв. И теперь храбрые ратники князя Василия барахтались в ледяной весенней воде, о сече более не помышляя.

Первый московский воевода отпустил копье, поднял личину и снисходительно улыбнулся:

– Вылавливайте крамольников из реки и тащите к кострам сушиться! А то как бы не простудились…

Он чувствовал себя весело, бодро и очень, очень странно.

Ведь это была первая в его жизни битва, каковую он закончил не на земле, ломаный и израненный, а верхом, да еще и без единой царапины!

– Ай да Дмитрий Юрьевич, – пробормотал князь Серпуховской себе под нос. – Ай да молодец! Вот она, кровь лучшего воеводы, како сказывается. Снес врага начисто, никого из своих ратников вовсе не потеряв. Ай да Дмитрий Юрьевич…

* * *

– Ай да Дмитрий Юрьевич! Ай да молодец! – На шумном и радостном победном пиру Великий князь крепко обнял своего брата, постучал ладонями по спине, троекратно поцеловал. – Вот он, настоящий воевода! Великий воевода! Даже громадный! Ты просто шемяка[30] какой-то, Дмитрий Юрьевич! Выручил, спас! Победу всему нашему воинству заместо поражения принес! Вот что значит настоящий брат!

– Любо князю Дмитрию! – подхватили тост веселые, довольные разгромным успехом бояре. – Любо воеводе! Достойный сын у Юрия Дмитриевича вырос! Настоящий шемяка! Любого одолеет!

– Любо! – согласился государь и махнул рукой, требуя тишины. – Знайте все, что любил я дядюшку своего, князя Юрия Дмитриевича, почти как отца родного и всячески уважал его и победами его восхищался! Выпьем за Юрия Дмитриевича, славного витязя!

– Любо, любо! – поддержали тост бояре.

– Наливайте, – потребовал Великий князь и снова поднял кубок: – А теперь выпьем за Дмитрия Юрьевича, воеводу храброго и умелого, достойного сына отца своего, моего брата и верного друга! Пусть знают все в этом мире, что не перевелись еще мечи вострые на святой Руси! И что держимся мы все заедино, накрепко, и ни одной силе нас не одолеть!

Василий Васильевич крепко взял брата за руку и вскинул вверх сцепленные вместе ладони:

– За Дмитрия!

– Любо, любо! Любо шемяке нашему! – поддержали все воины. – Слава братьям государевым! Слава государю!

– Дайте мне сказать! – потребовал уже Дмитрий Юрьевич. – Слушайте меня, бояре! Слушай меня, брат мой, Великий князь! Все мы есть слуги твои преданные, твою волю исполняем, твоих приказов держимся. И потому любая победа наша есть и твоя победа, государь наш Василий! Ты на сем поле победитель, за тебя кубки свои поднимаем!

И теперь уже он взял брата за руку и поднял сцепленные ладони:

– За государя нашего Василия Васильевича! За Великого князя, любящего брата и верного друга моего!

И опять закричали, завеселились бояре, опустошая медные и серебряные кубки:

– За Шемяку! За государя! За братство наше русское! Слава!!!

А знатнейшие князья святой Руси снова крепко и искренне прилюдно обнялись:

– Брат мой! Как же я рад, что ты у меня есть!

– И тебе за все спасибо, мой славный брат! Мой верный лучший друг!

И сердце радовалось у всех бояр и князей победоносных русских полков от такого единения двух внуков знаменитого Великого князя Дмитрия Донского.

16 июня 1436 года. Москва, подклеть Великокняжеского дворца

Под присмотром четырех рынд трое плотников споро срубили вокруг брошенного на пол князя Василия Юрьевича клеть, уперев верхний ряд сосновых чурбаков в черный пол наверху. Бревнышки были легкими, небольшими, с две ладони толщиной, и потому опытные мастера управились быстро – двух часов не прошло.

Тонкие-то тонкие – однако голыми руками подобного сруба не разобрать. И потому по завершении работ рынды тоже ушли, оставив взятого после битвы на Черехе пленника в полном одиночестве.

Однако вскорости послышался громкий стук, и спустя некое время через одну из стен пробился слабый огонек масляной лампы. В ее свете плотник продолбил меж бревен окошко размером чуть больше головы – но вдруг собрался и ушел.

– Эй, ты куда?! – крикнул ему вслед Василий Юрьевич. – Долби еще!

– А зачем? – послышался тихий женский голос. – Миска и ковш сюда пролезут, а большего тебе и не надобно. Тебе ведь выбраться отсель наружу не суждено, двери и окна не надобны.

– Софья? Это ты, литовская ведьма? – заметался перед окошком пленник, не в силах выглянуть наружу.

– Угадал, Василий. Молодец. – За окошком качнулся свет свечи, но что-либо разглядеть все равно не удавалось. – Мыслила просто в порубе тебя оставить, да токмо подумалось, преставишься ты уж очень быстро. Без удовольствия. А я хочу, чтобы ты с братьями своими напоследок поболтал, когда я их всех рядом с тобою посажу. Всех вас, погань юрьевскую, всех под корень изведу! Никого на развод не оставлю!

– Ведьма! – зло выдохнул пленник. – А ведь все из-за тебя, ты все это начала, ты затеяла! Какого рожна ты на нас с отцом так окрысилась?

– Твой отец меня предал, – спокойно ответила Софья Витовтовна. – А вам лишнего разболтал. Но ты ведь теперь никому сего не расскажешь, Васенька? – злорадно засмеялась женщина.

– Так вот чего ты так боишься, похотливая ведьма?! – ударил кулаком по бревнам князь Василий Юрьевич. – Что все про блуд твой позорный узнают?! Не надейся, я твоего секрета беречь не стану. Всем до единого расскажу!

– Рассказывай, Васенька, рассказывай, – разрешила вдовая княгиня. – Мне рассказывай, мышам рассказывай, бревнам сосновым рассказывай. Больше ты до конца жизни своей никого не увидишь, не надейся. Так что болтай, сколько пожелаешь!

– Не я, так братья людям глаза на нутро твое поганое откроют!

– Не успеют, Васенька. – Софья Витовтовна явно наслаждалась получившимся разговором. – Все твои братики очень скоро здесь, рядом с тобою окажутся. Я тебе обещаю.

– Зубы обломаешь, змея подколодная!

– Обожди – и увидишь, – невозмутимо ответила вдовая княгиня. – Да, чуть не забыла. Чтобы ты сего дождался, слишком рано не окочурившись, придется мне тебя кормить…

Она поставила на край окна миску с кашей, а затем демонстративно чем-то в нее капнула из маленького пузырька.

– Это настой дурмана, Василий. Тебе он очень не понравится, но других кушаний у меня для тебя не будет. Хочешь ешь, хочешь не ешь. Дело твое.

Вдовая княгиня опять злорадно засмеялась, после чего свет над миской исчез, и в подклети наступила мертвая тишина…

28 ноября 1436 года. Москва, Кремль

В эту осень зима пришла рано, и Покров случился еще в середине октября. В начале ноября на реках встал лед, к середине месяца он окреп настолько, что на озерах, протоках и непроходимых летом болотах заработали зимники. Снегопады случались несколько раз, сугробы поднялись до колена, и великокняжеский двор впервые отправился на охоту – выслеживать по свежим следам оленей и кабанов и поднимать из берлог сонных зажиревших медведей.

На второй день после отъезда государя в непроходимые истровские леса в его столицу с несколькими слугами прибыл князь Дмитрий Юрьевич, к которому стараниями Василия Васильевича накрепко прилипло прозвище Шемяка. Остановившись на своем подворье, князь Дмитрий попарился и отдохнул, хорошо выспался на мягкой перине в жарко натопленной спальне, утром облачился во все чистое и отправился в Великокняжеский дворец.

Разумеется, знатного гостя и лучшего друга Василия Васильевича впустили в государевы хоромы без единого вопроса.

Вот токмо внутри огромного здания он, почитай, вовсе никого не застал. Даже рынды не караулили переходы между личными покоями государя, посольскими и думными палатами, трапезной – и в прочих обычных для стражи в белых тулупах местах.

Спросить, что случилось, и то не у кого!

– Кажется, я не вовремя, – наконец смирился гость и повернул к выходу. Но всего в двух проходных горницах от входных дверей угличский князь увидел многолюдное столпотворение: два десятка стражников, несколько солидных бояр, опирающихся на тяжелые посохи, десяток женщин в собольих и бобровых душегрейках, в самоцветных кокошниках, в парчовых и бархатных платьях. Все они столпились полукругом вокруг своей госпожи, облаченной в темно-синий наряд с пышными юбками, с песцовой накидкой на плечах и скромным пуховым платком на волосах.

– Хорошего тебе дня, Софья Витовтовна, – склонил голову перед княгиней-матерью гость. – Что-то пусто ныне у вас во дворце.

– Мне токмо-токмо поведали о твоем появлении, Дмитрий Юрьевич, – степенно поклонилась в ответ женщина. – Насилу поспела встретить! Что за нужда привела тебя в Москву, княже? Чем могу я тебе помочь?

– Скажи, княгиня, где твой сын? Что-то ни его самого, ни свиты не видно, – развел руками князь по прозвищу Шемяка. – Ведомо мне, о тревогах военных, смутах и крамолах на Руси более не слышно, в походы дальние Василий Васильевич не уходил, в столице все время пребывал. Ан нет!

– Что тебе вдруг за нужда такая в моем сыне случилась, Дмитрий Юрьевич? – ласково поинтересовалась княгиня-мать.

– Нужда счастливая и радостная, Софья Витовтовна! – широко улыбнулся молодой князь. – Хочу самолично государя нашего, моего старшего брата и друга близкого, на свадьбу свою пригласить! Женюсь я, Софья Витовтовна! Женюсь на прекрасной княжне Софье, дочери князя Заозерского. Хочу, чтобы и брат мой за меня порадовался, со мною повеселился!

– У меня для тебя тоже есть известие, князь Дмитрий Юрьевич, – склонила голову набок княгиня-мать. – Не будет у тебя никакой свадьбы. Нам все сие совершенно ни к чему. – Женщина повернула голову к охраняющим государеву матушку стражникам и распорядилась: – Взять Шемяку – и в подклеть! В поруб его рядом с братиком засадите! А то Васька Косой совсем уже там в одиночестве заскучал.

Телохранители не колебались ни мгновения – исполнили полученный приказ решительно и быстро, гость и за пояс схватиться не успел. Смог только крикнуть что-то растерянно и неразборчиво – и был споро утащен вдаль по коридорам.

– Вот и со вторым Юрьевичем покончено, – подвела итог Софья Витовтовна. – Остается только один. Жаль токмо, засел он у себя в Заволочье, как сыч в дупле, и носа наружу не кажет. Прямо не знаю, что и делать?

Она сложила ладони на животе, пошевелила пальчиками, и весь ее облик показал, что многоопытная женщина обязательно что-нибудь придумает…

* * *

Царственные охотники вернулись в столицу только через две недели, торжественно въехав через Фроловские ворота. Впереди – рынды на белых скакунах, в белых зипунах и белых песцовых шапках, с боевыми топориками в руках. За ними – Великий князь с княгиней, Василий Васильевич с Марией Ярославовной. Молодые супруги ехали румяные и улыбались, крепко держа друг друга за руки. И всем издалече становилось ясно, что меж ними настоящая любовь.

За государем с государыней следовала свита: тоже молодые и веселые бояре и боярыни, каковые переглядывались, перешучивались, хохотали. Их наряды украшали собольи, бобровые, рысьи и песцовые меха, их охабни и шубы отливали драгоценной парчой, а плащи были сшиты из дорогого индийского сукна. Пояса сверкали самоцветами и янтарем, на шеях покачивались толстые золотые цепи, на уздечках звенели серебряные колокольчики, сопровождая выезд непрерывной задорной мелодией.

За свитой катились розвальни с лежащими на них тушами медведей и оленей, волков и кабанов, лосей и рысей. Может статься, помимо этих зверей было добыто также немало зайцев, рябчиков и лис – но столь мелкой добычей охотники предпочли не хвастаться.

Разумеется, о возвращении правителя было известно заранее, и потому путников встретил не только радостный колокольный звон, но и жарко натопленная баня.

Покуда добытчики парились, отмывались и отдыхали, переодевались в чистое, дворня разбирала обоз, выгружала добычу, под хозяйским приглядом Пелагеи споро сортируя: что в амбары, дабы потом разделать и с пользой употребить, что сразу на кухню, дабы на пиру дичью угоститься, что освежевать и в погреб, дабы насквозь не промерзло. Порченые и ломаные тушки – на кусочки резать – и в лотки; целые и красивые – на блюдо и целиком в печь, для украшения стола.

Дело свое ключница знала споро, и потому всего через два часа, когда переодевшиеся охотники стали собираться в трапезную, – их уже ждали расставленные лавки, обитые бархатом и сукном, накрытые парчовыми скатертями столы, на которых красовались кубки и кувшины, миски с соленьями и сластями, ревенем и медом, мочеными яблоками и квашеной капустой.

Гостей невысокой знатности сегодня не ожидалось – и потому бочонков с ковшами Пелагея велела не выставлять.

Вскоре в трапезной стали собираться бояре. Пир был общим, не ратным и не посольским с иноземцами – и потому многие из знатных людей пришли с женами. Обширная палата быстро наполнялась людьми в бархате и парче, в атласе и шелках. Куда ни глянь – сверкали самоцветами перстни и оплечья, пускали перламутровые радуги жемчуга на черепаховых кокошниках, солнечно переливались янтарные ожерелья, соревнуясь красотой с резной костью на поясных сумках, рукоятях ножей.

В трапезную наконец-то вошла Софья Витовтовна – в сарафане нежно-бирюзового цвета, с бобровой опушкой на поясе и с нешироким оплечьем вокруг шеи, набранным, однако, из крупных яхонтов и смарагдов. Кокошник ее, надетый поверх шелкового платка, обилием золота и самоцветов с легкостью затмил бы любую корону.

Все собравшиеся бояре разом повернулись к опричному столу, у которого стояла женщина, дружно поклонились.

Свита княгини-матери разошлась, растворившись среди гостей, – и как раз в этот момент в трапезной появились Василий Васильевич с супругой.

– Слава государю! Любо Великому князю!!! – тут же закричал кто-то из гостей, и все собравшиеся в огромной палате знатные люди дружно подхватили: – Лю-юбо-о!!!

– Благодарю вас, служивые, – степенно поклонился московский правитель и развел руками: – Прошу к столу, гости дорогие! Преломите со мною мой хлеб насущный.

Гости устремились к лавкам, государь сел за стоящий на возвышении опричный стол. Слева от него в глубокое кресло опустилась супруга, румяная и по виду чем-то смущенная Мария Ярославовна, справа – его матушка, вдовая Великая княгиня.

За их спинами застыли кравчие, готовые животом своим защитить повелителей от яда или просто испорченного угощения.

За большим столом уже разливали вино, несколько голосов сразу предложили:

– За твердую руку государя нашего выпить надобно! Как он оленя-то одной стрелой уложил? С тысячи саженей наповал! Никто и охнуть не успел…

– Представляешь, матушка, Василий на сей охоте первым дичь взял! – встрепенулась Великая княгиня и чуть не всем телом повернулась к свекрови. – Мы с саней в седла пересели, ибо там завал по пути случился, да и двинулись по тропе далее. Ан Василий вдруг лук из колчана выдернул, тетиву натянул… Никто и охнуть не успел! А сокол мой ясный спокойно так и сказывает: «Ступайте, зверя подберите». Слуги свернули, а и правда, олень! Уже и не дышит! Со ста шагов прямо в сердце!

– Да уж, мой сын оружие в руках держать умеет, – довольно улыбнулась Софья Витовтовна и взялась за кубок.

– За руку твердую государя нашего! – наконец провозгласил первый тост князь Петр Воротынский. Сам он на охоте не был, ибо в силу возраста предпочел развлечению дворцовую службу, однако суть истории прекрасно уловил: – За руку твердую и глаз острый повелителя нашего!

– Любо, любо Василию Васильевичу! Долгие лета!

Следящая за происходящим у двери Пелагея недовольно поморщилась:

– Да куда же они так спешат?

Но деваться было некуда, и она толкнула створки, кивнув подворникам:

– Пора!

Одетые в атлас и сукно, опоясанные шелковыми шнурами молодые слуги один за другим внесли в трапезную четыре большущих блюда. Два, с небольшими ланями, – на крылья стола, одно, с тяжеленным вепрем, – во главу, и еще одно, с большим, целиком запеченным оленем, украшенным огромными рогами, – отдельно на опричный стол.

– Да, матушка! – совершенно по-детски обрадовалась юная Великая княгиня. – Это он, он и есть! Смотри, какой огромный!

Василий Васильевич огладил пояс, вытянул из ножен оба ножа и принялся разделывать тушу…

Тем временем в трапезной возник и побежал от одного гостя к другому тревожный шепоток – покуда не добрался и до опричного стола, от боярина Горчакова к княгине Замятиной, кравчей юной правительницы:

– Слыхала, Людмила Лисьевна? Оказывается, покуда мы охотились, Софья Витовтовна тоже зверя красного отловила. Князя Дмитрия Шемяку в поруб заковала!

– Как это – Шемяку? – поднял голову от оленьей лопатки Великий князь. – Кто заковал? Матушка, ты что, повязала Дмитрия Юрьевича?

– Есть такое, споймала, – спокойно кивнула женщина. – Отбегался ублюдок юрьевский. Почитай, третью неделю в подклети гниет.

– Ты схватила Дмитрия Шемяку? – сглотнул Великий князь. – Моего брата двоюродного, моего союзника и друга? Второго по знатности князя земли русской и умелого полководца?

– Мальчик мой, Дмитрий Юрьевич есть твой самый злобный и лютый враг, – заботливо проговорила вдовая великая княгиня. – Он тебя ненавидит, он ищет твоей погибели, он тебя изгнать мечтает и место твое на московском троне занять.

– Мама, это он посадил меня на сей трон! – повысил голос Василий Васильевич. – Это он ради меня изгнал из Москвы собственного брата, а потом сражался со мной плечом к плечу и разгромил Василия Юрьевича в жестокой битве!

– Вот именно, именно так, сынок. – Софья Витовтовна накрыла ладонь правителя своими тонкими пальцами. – Он слишком много о себе воображает! Мыслит, что способен менять властителей по своей воле, что в его власти карать и миловать. Ты должен доказать, что в сей державе власть токмо у тебя! Что только ты решаешь, кому…

– Хватит, мама!!! – Не выдержав, Василий со всей силы ударил ладонью по столешнице. – Хватит! Мне надоело, что ты ссоришь меня с друзьями и союзниками! Что ты воюешь со всеми, кому я доверяю! Хватит! Это ты поссорила меня с дядей! Это ты отвергла его союз и заботу! Это ты затевала военные походы на галичан каждый раз, когда они желали мне мира и процветания! Теперь ты же ссоришь меня с моим братом! Хватит, мама! Мне надоело терять тех, кого я люблю! Мне надоело быть битым в сечах и изгоняемым из своей столицы! Мне надоело, что вся ойкумена считает меня лживым, подлым и неблагодарным уродом! Хватит! Немедленно отпусти князя Дмитрия! Ты слышишь меня, мама? Отпусти его в сей же миг!

– Я забочусь только о тебе, мое возлюбленное чадо, – тихо ответила княгиня-мать. – Дмитрий Шемяка есть твой лютый враг! Его надобно извести до того, как он успеет тебе хоть как-то навредить…

– Отпусти его, матушка, – Великий князь заговорил спокойным голосом, но его тон не сулил ничего хорошего.

– Все Юрьевичи старинные ненавистники твои, Василий! Они ищут под тобой твоего трона и твоего титула…

Василий Васильевич встал, осмотрел трапезную и вытянул руку:

– Петр Михайлович! Сделай милость! Возьми стражу, ступай в подклеть, освободи там моего брата Дмитрия Юрьевича, передай ему мои сожаления о случившемся и пригласи к столу.

Князь Воротынский, мгновенно побледневший, поднялся, одернул коричневую кашемировую ферязь с россыпью бисера на плечах и золотым шитьем на груди, пригладил бороду. С надеждой посмотрел на Софью Витовтовну.

Однако женщина глянула на него столь же сурово, как и юный правитель, и никаких знаков, служащих возможной подсказкой, не делала.

– Князь Петр Михайлович! – напомнил о себе государь. – Я жду!

– Это… Я… – Многоопытный воевода лихорадочно пытался найти выход из возникшей ловушки, проклиная себя всеми словами за то, что отправился на охотничий пир. Князю страсть как не хотелось гневить юного властителя. Но и ссориться с действительной правительницей державы он тоже не мог!

– Княже, твой государь отдал тебе приказ! – твердо объявил Великий князь, и Петр Михайлович понял, что это конец. Разозлившийся Василий Васильевич желает прямо здесь и сейчас доказать всем и каждому, кто есть истинный властитель державы. И если ему не подчиниться, то за открытый бунт и измену мальчишка вполне способен приказать снести крамольнику дурную голову с уставших плеч. Худородным стражникам до большой политики дела нет, исполнят сие указание без колебаний.

Князь Воротынский размышлял недолго. Своя голова показалась ему сильно дороже благосклонности Софьи Витовтовны. Посему Петр Михайлович поклонился и стал деловито выбираться через лавки.

В трапезной повисла мертвая тишина, в которой звонко и уверенно прозвучал спокойный голос Великого князя:

– Вот, матушка, отпробуй оленины. Над передними лопатками мясо у зверя самое вкусное.

Бояре, поглядывая на дверь, вернулись к трапезе – однако шум и веселье куда-то выветрились, и тостов более никто не провозглашал.

Томительные полчаса показались всем вечностью.

Наконец в просторную палату вернулся князь Воротынский и низко склонился возле дальнего крыла стола:

– Прости, государь, но князь Дмитрий Юрьевич от приглашения на пир отказался. Пожелал отправиться на свое подворье. Я послал с ним стражу уважительно проводить. Они доложат во всех подробностях, как он добрался, что говорил и что делал.

– Дмитрий Юрьевич принял мои сожаления? – громко спросил Василий Васильевич.

Петр Михайлович уныло промолчал.

– Поздравляю, мама! Ты только что лишила меня моего лучшего друга и союзника! – поворотил голову ко вдовой княгине Великий князь.

– Он не был твоим союзником, сын! – твердо ответила Софья Витовтовна. – Дмитрий Шемяка есть хитрый и злобный интриган! И он желает извести тебя и занять твое место.

– Отныне я запрещаю тебе тревожить князей Юрьевичей, матушка! – холодно ответил ей юный государь. – Тревожить любым каким бы то ни было образом! Это мой приказ! Приказ Великого князя!

Софья Витовтовна, ни слова не говоря, резко отодвинула от себя тарелку с мясом, поднялась из-за стола и покинула трапезную.

* * *

Спустя два дня после размолвки с сыном Софья Витовтовна неожиданно посетила невестку в ее покоях.

– Рада видеть тебя, матушка, – привстав со своего места, поклонилась вдовой княгине Мария. – Мне жаль, что у тебя… У вас… Размолвка таковая случилась.

– Пустое, Ягодка, – легко отмахнулась гостья, подходя ближе к столу, в то время как ее свита молчаливо растеклась вдоль стены. – Он же мой сын, разве я могу на него обижаться? С мальчишками завсегда так. Они уже в три года самовлюбленные витязи, каковые полагают, что ведают обо всем на свете куда как лучше взрослых. И еще слов толком не складывая, уже приказывать и требовать норовят. Когда своих родишь, Ягодка, ты меня поймешь. Не признают мальчики, что у родителей опыта жизненного в несколько раз более. Все и всегда по-своему сделать норовят.

– Да, матушка, – не стала спорить восемнадцатилетняя правительница.

– А ты чем занимаешься?

– Желаю Васеньке тафью новую вышить. – Мария Ярославовна указала на цветной египетский бисер, разложенный поверх скатерти небольшими кучками.

– А почему девкам вышить не прикажешь?

– Так ведь то для супруга любимого, матушка! – несказанно изумилась девушка. – Своими руками делать надобно! С любовью и нежностью!

– Девичье развлечение, – покачала головой Софья Витовтовна. – У замужней женщины, у хозяйки настоящей на сие баловство времени обычно не хватает.

– О чем ты, матушка? – насторожилась Великая княгиня.

– Меня зело радует, Ягодка, что ты с сыном моим так милуешься, что все минутки свободные рядом с ним проводишь, что вместе с ним веселишься и тревожишься. Однако же долг женщины не токмо в том состоит, чтобы детей растить и с любимым ласкаться. Женщина завсегда за хозяйство отвечает, за расходы и прибытки, за порядок и сытость общую. Супруг, он ведь то в походы долгие отправляется, то по делам посольским уезжает, то его по тревоге внезапной призывают. Хозяйка же всегда при хозяйстве. За скотиной следит, за амбарами, за слугами и домом. Дьяки и приказчики, они ведь таковы… Коли чуть отвернешься, они уже не к твоей выгоде командовать начинают, а по своему разумению, и так все поворачивают, чтобы карман свой серебром наполнять. Если же догляд на полгода пропал, как нередко с походами дальними случается, так ведь и вовсе разорить способны.

– Да, матушка, я понимаю, – согласилась Мария Ярославовна. – Во многих повестях и романах о сем сказывается. Как вернулся боярин из долгого похода, а в поместье разор полный, все продано и растащено, приказчик же или староста в бегах.

– И то верно, во многих книгах о сем сказывается, – кивнула вдовая княгиня. – Однако же наше с тобою хозяйство – это не деревня или подворье торговое, а вся огромная держава. Всей Руси заботливые руки женские надобны. Посему я так полагаю, Ягодка, надобно тебе со мною рядом находиться, когда я с тиунами, дьяками и воеводами счет веду и росписи проверяю. Сперва посмотришь, потом некоторые хлопоты на себя примешь, а там и сама повелевать начнешь.

– Но ведь ты и сама хорошо справляешься, матушка, – как-то испуганно пробормотала юная правительница. Словно бы девочка почуяла в сем предложении скрытый обман.

– Но я не вечна, Ягодка, – покачала головой Софья Витовтовна. – Рано или поздно, но тебе придется принять сей груз из моих ладоней. К тому часу тебе надобно быть готовой.

– Хорошо, матушка, – поднялась Мария Ярославовна. – Я стану учиться.

– Сперва тафью для Василия закончи, – милостиво разрешила вдовая княгиня. – За три-четыре дня ничего не изменится.

Софья Витовтовна направилась к выходу, но вдруг остановилась, обернулась:

– Ты сказывала, Ягодка, князь Дмитрий Красный тебя из полона без условий и позора отпустил? Почему бы тебе в благодарность за сие не послать ему к Рождеству бочонок хорошего вина с письмом и поздравлениями?

– До Рождества всего две недели, матушка. С подарками не поспеть.

– Верховой поспеет. Вино на скакуна навьючить, и вся недолга.

– Дмитрий Юрьевич очень милый отрок, – осторожно подбирая слова, ответила Великая княгиня. – Добрый и отзывчивый. Я не хочу, чтобы с ним случилась какая-то беда.

– Да что же вы все на меня так смотрите, ровно я Баба-яга какая-то! – всплеснула руками Софья Витовтовна. – Будто я всем и всегда токмо зла желаю, беду накликиваю, порчу навожу! Не хочу я князю Красному никаких напастей. Просто раз уж сын мой желает с Юрьевичами сдружиться, я пытаюсь ему по мере сил помочь! От меня Дмитрий Юрьевич никаких подарков точно не примет. А от тебя возьмет.

– Я ничего не говорила про порчу… матушка… – на всякий случай напомнила юная правительница.

– Коли опасаешься подвоха, выбери вино сама, – предложила вдовая княгиня. – Я к бочонку и близко не подойду и грамоты даже не коснусь. Сделай все своею рукой, я же покамест велю Пелагее подобрать доверенного гонца.

– Да, матушка, – не посмела спорить восемнадцатилетняя Великая княгиня.

– Я пришлю ключницу, – пообещала Софья Витовтовна. – Она в винах даже поболее меня разбирается. Пусть ради такого случая разыщет самое лучшее!

Покинув покои правительницы, вдовая княгиня спустилась на кухню.

Прогулялась за спинами стряпух, заглядывая в котлы и лотки, в топки огромных печей, никогда не знающих покоя. Остановилась возле холопки, раскатывающей тесто, отщипнула кусочек, помяла между пальцами, немного откусила, тщательно прожевала, оценивая вкус, двинулась дальше.

– Мое почтение, великая госпожа! – склонилась застигнутая возле кладовой ключница.

После того как вернувшаяся с богомолья Софья Витовтовна внезапно одарила свою холопку за честную службу суконной фабрикой, дающей три сотни рублей годового дохода, Пелагея перестала одеваться «с княжеского плеча», и теперь выглядела ничуть не хуже княгинь из великокняжеской свиты: сарафаны сшиты в точности по телу, огибая и подчеркивая каждый его изгиб, и опушены горностаем, на перстах рабыни появились самоцветы, а на груди – ожерелья. Теперь даже встречные бояре, незнакомые с дворцовыми порядками, кланялись ей, словно истинной княгине.

Пожалуй что, имея такой доход и связи при дворце, ключница вполне могла покинуть службу и заняться своей жизнью и своим делом.

Однако…

Однако она выросла при дворце, была воспитана Софьей Витовтовной с малых лет и совершенно не мыслила иной жизни, кроме как среди бездонных кладовых, ледников и погребов, среди знатной челяди и высших властителей, среди дворцовых интриг и хитростей и нежданных наград.

Вот и сейчас ключница кратко и таинственно поведала:

– Он ждет, где приказано… – произнеся слова, непонятные никому, кроме той, кому они предназначены.

– Славно… – кивнула княгиня-мать. – Ступай к государыне, помоги ей выбрать вино. Надобно такое, чтобы Дмитрий Красный предпочел выпить его сам, не отдавая на сторону.

– Но я же не ведаю, что именно он любит, великая госпожа!

– Надеюсь, сие удастся разузнать… А пока просто подбери хороший напиток на свой вкус…

– Будет исполнено, великая госпожа!

Софья Витовтовна кивнула служанке и прошла мимо нее к задней двери, предназначенной только для слуг. Вышла через «черный ход» на «черное крыльцо», спустилась на двор, медленно прошла через задние проулки крепости к храму Вознесения, каковой так и не смогла достроить за все время своего пребывания в Москве. Остановилась у дверей, повернулась к свите:

– Я желаю помолиться в своем приделе. Подождите меня здесь.

Давно уже прошли те времена, когда свита тщательно оберегала госпожу от одиночества, независимо от ее желания. С тех пор Софья Витовтовна перестала быть всевластной госпожой… Однако же теперь ее воле не смел более противоречить никто на всем белом свете! Ни в большом, ни в малом!

Женщины замерли на морозном воздухе, а их повелительница прошла в церковь, перекрытую на высоте будущих куполов балками с настеленным на них тесом.

Перекрестившись, вдовая княгиня свернула в боковую дверцу, за которой находилась часовенка с совершенно голыми стенами и единственным распятием у восточной стены. Здесь и мялся легко узнаваемый по зеленым глазам круглолицый конопатый паренек лет восемнадцати, одетый в меховые штаны, заправленные в валенки, синий зипун с пришитыми на швы красными шнурами и лисий треух. И хотя зипун считался одеждой нарядной и достаточно дорогой, по облику юноши становилось понятно, что он смерд.

При появлении Софьи Витовтовны паренек торопливо поклонился и сдернул шапку, открыв мелкие рыжие кудряшки, больше похожие на пух новорожденного птенчика.

– Твое имя? – спросила вдовая княгиня.

– Вторуша, великая госпожа.

Похоже, до сего времени паренек не смог заработать себе даже клички, все еще живя под детским именем. Ведь Вторуша означает всего лишь второй ребенок в семье.

– Три года назад ты отвозил в Галич письмо, Вторуша, – с тяжким вздохом напомнила Софья Витовтовна. – Вскорости мне стало известно, что ты не дождался ответа. Без сего ответа я понесла великую утрату, а Москва начала тяжелую и позорную войну.

Юный холоп сглотнул и упал на колени.

– Я хочу спросить тебя, Вторуша, – вытянула из ножен длинный обеденный кинжал вдовая княгиня. – Чего ты желаешь? Наказания, – она показала клинок, – или искупления? – она показала принесенный из кухни кусочек теста.

– Искупления, великая госпожа, искупления! – взмолился мальчишка.

– Тогда дай мне свою руку…

Женщина крепко сжала пальцы юноши, резанула по тыльной стороне ладони, наклонила ее, позволила небольшому количеству крови стечь на тесто, тщательно его размешала, поднесла к щеке, негромко зашептала:

– Ты – плоть от плоти земной, прах от праха земного. Ты хлеб колосистый, от Макоши-матушки родился, ее плотью питался, ее водами упивался, ее солнцем золотился. Прими, хлеб земной, в себя плоть новую, плоть вторую, прими плоть смерда, вторым рожденного, молоком материнским вскормленного, на хлебе земном выросшего, прими в себя плоть его и душу вечную, стань плотью и кровью его, стань душой и помыслом. Отныне и навеки…

– И что теперь?.. – голос паренька оказался каким-то свистящим.

– Ничего страшного, – подняла на него взгляд внучка богини Беруты. – Теперь через кровь твою твоя плоть и душа заключены в этом тесте. Я прикажу испечь из него пряничного человечка и спрячу в темную шкатулку. Если ты вдруг откажешься мне повиноваться, я скормлю сей пряник собакам. И тогда с твоим телом и твоей душой случится то же, что и с пряником… – Вдовая княгиня резко сжала кулак, и тесто полезло между ее пальцами. Усмехнулась: – Да не бойся так. Покамест это всего лишь бесплотная мякоть, ако еще нерожденное дитя. Плотью она станет токмо завтра. До рассвета можешь быть совершенно спокоен и даже наделать еще глупостей, достойных наказания. И сие будет прощено. Но с завтрашнего полудня больше не ошибайся!

– Да, великая госпожа! – поклялся юноша и прижал порез к губам.

– Ты можешь встать, – разрешила княгиня. – Готовься в путь. Поскачешь в Галич с подарком. Будешь там, попытайся вызнать, какое именно вино более прочих любит Дмитрий Красный? Можешь не бояться переборщить со старанием и расспросами, ведь ты всего лишь желаешь как можно лучше угодить тамошнему правителю. И на сей раз возвращайся с ответом, а не по своей прихоти!

– Да, великая госпожа! – поклонился Вторуша. – Клянусь, Софья Витовтовна! Я искуплю свой грех!

– Может статься, это всего лишь воля небес? – глядя на него, задумчиво повторила слова своего покойного витязя княгиня-мать. – Может статься, боги желали, чтобы предатель получил свою кару? Кто знает… Но тебе повезло, несчастный, что я не нашла тебя сразу. Что мне пришлось отъехать. Иначе заслуженная кара обрушилась бы на тебя безо всякого твоего выбора. Однако теперь у тебя появился шанс. Постарайся его не упустить!

Вдовая государыня повернулась к кресту, несколько раз размашисто осенила себя знамением, а затем вышла из часовенки, закончив свой недолгий молебен.

* * *

Вторуша вернулся в Москву токмо в конце февраля, привезя огромную белужину. Для ее доставки пришлось даже покупать длинные розвальни – ибо шестипудовую тушу, понятно, на лошадь не навьючишь. Великой княгине Марии Ярославовне паренек доставил письмо, перед вдовой Великой княгиней отчитался изустно:

– Сказывают, князь Дмитрий терпкие и сладкие вина предпочитает. Но пуще всего стоячий хмельной мед, каковой галичане сами хорошо варят, – теребя шапку, рассказал он. – Уезжать из княжества своего он не желает и зело беспокоится из-за подарков государыни. Удивлен сильно подобным вниманием. Хотел бы он, чтобы о нем в Москве и вовсе позабыли.

– Прячется, юрьевское отродье, прячется, – поджала губы Софья Витовтовна. – Чует кошка, чье мясо съела… Похоже, с медом же придется заковыку придумывать. Но ничего, справимся. Не он первый, не он последний. Теперь слушай меня внимательно, Вторуша. В следующий раз повезешь Дмитрию Красному подарок на Пасху. Яйцо большое серебряное с эмалью. Отправишься на ушкуе с вином и испросишь у правителя дозволения лавку свою открыть. Князь, знамо, доброму гонцу милость окажет. Ты там местечко удобное для торга присмотри и оседай. Пусть галичане к тебе привыкают.

– Отдариться князь пожелает, великая госпожа! Прикажет подарок ответный доставить!

– Ничто, – покачала головой женщина. – Наймешь помощника, пусть без тебя за торговлей присматривает. Нам твоя лавка не для прибыли надобна. Возьмешь быстрый струг, за месяц обернешься. В Галиче старайся шибко не выделяться, будь как все. На торговлю налегай, старайся, ибо какой ты купец, коли о прибыли забываешь? В убыток товар токмо Дмитрию Красному продавай, старайся стать ему главным поставщиком.

– Как прикажешь, великая госпожа! – не стал спорить юноша. – Однако же для лавки капитал надобен. Мне ведь ни места, ни товара никто просто так не отдаст!

– Получишь у Пелагеи, – сухо ответила княгиня-мать. – Она тебе первые вина выбрать поможет. Ключница моя в сем искусстве на голову лучше любого купца разбирается. Посоветует, как лучше начинать, кому что предлагать и как сразу не разориться.

– Да, великая госпожа, – подтвердил Вторуша. – Я буду стараться, великая госпожа.

– За мною сразу не выходи, – напомнила ему вдовая княгиня. – Не нужно, чтобы тебя видели поблизости от меня. И кстати… Как встретишь Пелагею, скажи, что я травницу свою искала. Пусть отправит кого-нибудь за нею. Нужна. Мазь от боли в коленях желаю наварить.

Женщина размашисто перекрестилась и покинула часовню.

* * *

Давным-давно миновали те беззаботные времена, когда девочка Софья сама бегала по полям или шарила вдоль берега папиного острова в поисках цветов и корешков для снадобий по рецептам бабушки. Великая княгиня, собирающая по болотам всякие разные стебельки-листочки, выглядела бы по меньшей мере странно.

По счастью, во дворце всегда крутились знахарки-травницы, готовые сделать горчичную мазь от болей в пояснице, лопуховый отвар от колик в животе, настой болиголова от головной боли и всякие прочие зелья. Из многих Софья Витовтовна выбрала самых разумных и молчаливых, каковым время от времени и давала важные задания.

Сейчас ей требовалось собрать не меньше трех фунтов корней веха – причем сделать это по весне, с появлением самых-самых первых побегов травы. Ибо чем ближе лето – тем водянистее становятся корешки. Замучишься вываривать. Выходит, нужно дать задание знахаркам прямо сейчас, покуда снег еще не сошел.

19 апреля 1437 года. Москва, Кремль

В середине апреля, по самому половодью, Вторуша отправился в путешествие, увозя в Галич новые подарки и товар для своей лавки.

В тот же день уже довольно престарелая знахарка по имени Гвоздичка принесла вдовой княгине увесистый лыковый мешок.

Само собой, в дворцовые покои подозрительную ведьму, наряженную в пышные, цветастые ситцевые юбки, в коричневую вязаную кофту и такой же платок, стража не пустила. Софья Витовтовна, оставив свиту наверху, сама спустилась к странной гостье на кухню.

Возле черного входа княгиня-мать кивнула травнице, раскрыла мешок, внимательно осмотрела добычу.

– Неплохо, – решила она. И громко добавила: – Зело к месту постаралась, Гвоздичка! А то колени так разболелись, просто мочи нет!

– Отборные корешки, княгиня, – заверила знахарка, – один к одному выбирала.

– Помой хорошенько, – распорядилась Софья Витовтовна и повернулась к занятым своими делами стряпухам. – Эй, кто-нибудь! Котелок мне найдите!

Разумеется, для истинной властительницы державы тут же был выставлен полуведерный глянцевый горшок.

Под присмотром княгини знахарка промыла корешки, мелко-мелко их порезала, кинула в емкость и залила водой. С помощью ухвата отправила пузатый черепок глубоко в топку одной из раскаленных печей.

Вскоре оттуда потянулся нежный аромат тушеной моркови[31], окончательно отводя подозрения от двух странных поварих.

– Последи здесь, чтобы никто не влез, – распорядилась внучка Беруты и удалилась в свои покои.

Вернулась она спустя четыре часа с серебряным кувшином. Вместе со знахаркой литовская ведьма процедила ароматный отвар в покрытую изящной чеканкой посуду, после чего Софья Витовтовна бросила помощнице пару монет и унесла драгоценное зелье с собой.

* * *

Спрятанный под потолком на кирпичном уступе у печной трубы, кувшин оказался забыт до самой зимы.

За это время Вторуша успел еще раз скататься между Галичем и Москвой, доставив от Дмитрия Красного бочку добротного стоячего меда и увезя в ответ бочонок немецкого вина. Юноша похвастался, что лавка его удалась и даже приносит некоторый прибыток. Причем, как и рассчитывала княгиня-мать, изрядную часть заморских напитков покупала местная казна.

Ради такой удачи Софья Витовтовна извела корзину лимонов, повелев выдавить из них сок в бочонок крепленого вина. Сие творение уплыло в Заволочье под наименованием редкостного «ревеневого меда», стоящего вдвое дороже обычного.

Вторуша, обернувшись, поведал, что оный напиток пришелся Дмитрию Красному по душе.

Отвар в кувшине тем временем усох почти до донышка. Софья Витовтовна перелила его в китайскую пиалу, прикрыла тряпицей и вернула на прежнее место.

К весне в мелкой посудинке от поставленной на холодное усыхание жидкости осталась только тонкая маслянистая пленка на самом дне.

Вдовая княгиня собственноручно собрала ее пчелиным воском, катая по донышку маленький шарик размером с половину большого пальца. Софья Витовтовна разминала его и снова раскатывала, снова разминала, а поверх полученного шарика накатала тонкий слой уже обычного воска. А затем очень долго и старательно, с едким прачечным щелоком отмывала себе руки в нескольких сменных водах.

Вдовая государыня проявила огромное терпение, выждав еще лето и дав Вторуше войти галичанам в доверие, а дружбе Дмитрия Красного и Марии Ярославовны окрепнуть. Весной же сорокового года она изготовила еще один бочонок «ревеневого меда».

* * *

Вторуша отчаливал в Галич в конце июля, на добротном ушкуе с полными трюмами товара. Теперь это был уже не юноша, а молодой человек с широкими усами и пушистой бородкой. И хотя он носил пока еще все тот же зипун и ту же шапку, штанами обзавелся добротными, шерстяными, широким кожаным поясом с сумкой и двумя ножами. Вторуша больше не напоминал затюканного раба, а выглядел вольным смертным, имеющим некоторый достаток и уверенным в себе.

И потому, когда перед отъездом он посетил часовенку, лихо сбив перед хозяйкой шапку и низко поклонившись, вдовая княгиня тихо напомнила зазнавшемуся купчишке:

– Не забывай, где спрятана твоя душа, жалкий смерд…

– Я твой верный слуга, великая госпожа, – поспешно уверил ее молодой человек. – Ведаю, чьей милостью вознесен и в чьих руках нахожусь… Не сомневайся во мне, великая госпожа, я – твой верный раб до гроба. Приказывай!

– Получишь у Пелагеи бочонок меда с кислинкой, – сказала Софья Витовтовна. – Отвезешь и хорошо расхвалишь его князю. Потом продашь. Прежде чем отдать товар, бросишь в бочонок вот это… – она раскрыла поясную сумку и достала восковой шарик. – За себя можешь не беспокоиться. Зелье пересохло, в меду будет растворяться неделю или две. Посему поначалу пить вино окажется безопасно. Когда случится странность, на твой мед, многократно проверенный, никто плохого не подумает. И на тебя тоже. Все понял?

– Да, великая госпожа! – Приняв шарик, Вторуша заметно побледнел. Вестимо, только сейчас он осознал, во что ввязался и чем придется расплачиваться за милость литовской ведьмы.

– Ты все понял? – повторила вопрос многоопытная правительница, сразу ощутив перемену в своем лазутчике.

– Да, великая госпожа… – уныло кивнул молодой купчишка, и обреченность в его голосе вполне удовлетворила вдовую княгиню.

Подобная обреченность возникает у людей, не знающих выхода, и потому исполняющих любую волю хозяина. Даже ту, каковая им не по нраву. Не хитрят, не ищут лазеек, не пытаются наложить на себя руки. Просто покорно следуют своей судьбе, ако идущие на заклание овцы.

– Добрые известия должны появиться в Москве еще до Покрова! – твердо потребовала Софья Витовтовна. – Иначе я могу усомниться в твоей преданности.

– Да, великая госпожа… – еще ниже склонился Вторуша. – Я все исполню в точности.

– Не ошибись, – посоветовала вдовая княгиня, решительно развернулась и оставила лазутчика наедине с распятием.

* * *

Водный путь из Москвы в Галич занимает почти месяц – на сей дороге слишком долго приходится идти на бечеве. Еще две недели княгиня-мать мысленно отвела на торговлю – далеко не всегда и не у всех, увы, получается достаточно быстро всучить товар покупателю. И, как всегда, оказалась совершенно права. В точности по ее подсчетам, аккурат третьего октября в Москву из далекого Заволочья примчался гонец, сообщивший, что князь Дмитрий Юрьевич Красный внезапно скончался по непонятной причине.

Софья Витовтовна, услышавшая это известие в Думной палате, при большом стечении людей, покачала головой и громко посетовала:

– Горе-то какое, горе! Такой молодой! Даже жениться еще не успел! Наследников тоже не оставил… Но ничего, не все так страшно. Ведь один из Юрьевичей все еще жив.

И от этого напоминания очень многим царедворцам сразу стало не по себе…

4 декабря 1440 года. Волга у Нижнего Новгорода

Известие о смерти младшего сына Дмитрия Юрьевича разнеслось далеко по обитаемым землям, и очень многие соседи сделали из сего верные выводы. Той же зимой в окрестностях Нижнего Новгорода появились быстроногие татарские разъезды. Они перехватили несколько неудачно оказавшихся на зимнике обозов, растеклись по дорогам, ведущим к беззащитным деревням, поймали кого-то из зазевавшихся крестьян.

Новгородцы заперли ворота, выдвинули в слободы отряды ополчения, быстро организовали на улицах завалы. Однако же татары, вопреки обыкновению, затевать штурма и разорения не стали. Так и не дождавшись обычного удара в спину от галичской дружины, степняки ушли, почти не причинив русским землям вреда.

Разгадка столь странному набегу пришла всего через месяц, когда реку заполонили уже многие тысячи воинов, сопровождаемые длинными ратными обозами, идущими по льду сразу в четыре колонны.

На сей раз новгородцы даже не попытались остановить врага возле слобод, сразу отступив за высокие прочные стены.

Татары бесчисленным темным потоком растекались вокруг древнего города, занимая брошенные избы и сараи, вытаскивая с сеновалов ароматную траву и бросая ее лошадям, выкатывая из погребов бочки с соленьями, каковые хозяева поленились увезти в город, ловили оставшихся без хозяев куриц и овец.

К воротам же подъехало пятеро всадников, одетых в начищенную броню и островерхие шеломы. Один из переговорщиков нес посеребренный бунчук, два хвоста на котором были рыжими конскими, а один – волчьим.

– Слушайте меня, жители Новгорода, и не говорите, что вы не слышали! – прокричал безбородый молодой нукер, отобранный для переговоров, вестимо, как раз за звонкий голос. – Всемогущий хан Улу-Мухаммед решил взять вас под свое покровительство! Он обещает стать вам заботливым и справедливым правителем. Помните, жители Новгорода, Москва далеко, а из Галича помощи не случится, ибо ныне остался он без головы. Всемогущий хан Улу-Мухаммед дарует вам на размышление шесть дней! Когда он поставит под ваши стены осадные тюфяки, милость и доброта покинут его сердце. С первыми залпами закончится пора милости и придет пора огня. Ваш город будет предан пламени и разграблению, а сами вы – жестокой смерти или рабству. Слушайте меня, жители Новгорода, и не говорите, что не слышали! Шесть дней даровано вам на размышление! Присягайте на верность всемогущему хану Улу-Мухаммеду или умрите!

Посланцы развернулись и ускакали к реке.

Собравшееся тем же днем вече стало шумным – но не особо горячим.

Новгород стоял на Волге – Казань тоже. Между русским и ордынским городом сложились крепкие торговые связи, новгородцы хорошо знали казанцев, имели среди них множество друзей и родственников, Улу-Мухаммед был им известен, наслышались о его разумности, его покровительстве христианской вере – и слову сего государя доверяли.

И знали Василия Васильевича, несколько раз беспричинно ходившего воевать Галич, отвечавшего черной неблагодарностью на доброту князя Юрия Дмитриевича и по непостижимой дурной прихоти сажавшего в поруб князя Дмитрия Шемяку.

Теперь вот еще и юный Дмитрий Юрьевич скончался при очень странных обстоятельствах…

В общем – умирать за право платить подати московскому государю желающих почему-то не нашлось.

Если казанский хан обещает заботу и справедливость, если не случится грабежей и насилия, зачем самим искать разорение на собственные дома и семьи? Проливать кровь, терять детей под каменными ядрами осадных тюфяков…

Чего ради?

Шести суток не понадобилось. Уже на второй день Нижний Новгород открыл перед ордынским ханом ворота, а на третий – город единодушно присягнул Улу-Мухаммеду на верность.

* * *

Из Новгорода Улу-Мухаммед начал раздвигать свои границы в сторону Суздаля, Владимира, Мурома и Рязани, и только слишком рано наступившая весна, принесшая вместе с собою распутицу, вынудила татарские тысячи отступить к широко разлившейся Волге.

Впрочем, планы казанского хана от сей заминки не изменились, и он продолжил деловито прибирать русские земли. В сорок третьем году ордынский государь принял присягу от жителей Рязани, а в сорок четвертом – от Мурома.

Москва попыталась сопротивляться – потеряв Муром, Василий Васильевич смог отбить обратно Рязань. Посланное им войско под рукой князя Оболенского в жестокой битве перебило всех вышедших на битву с русскими татар, включая их воеводу, царевича Мустафу.

Знамо – ордынцам еще никогда не удавалось победить русских кованых полков в открытом чистом поле!

После сего успеха Великий князь тоже решил получить свою долю ратной славы – и новым летом сам повел московские полки к осажденному ордынцами Суздалю!

7 июля 1445 года. Суздальская дорога возле Спасо-Евфимьева монастыря

Татарские сотни встретили головные русские полки еще на дальних подступах к Суздалю. Ордынцы, сменяя друг друга, раз за разом подлетали на удаление в двести-триста шагов, торопливо пускали стрелы и тут же шарахались обратно. Обширная равнина из полей и лугов, раскинувшаяся здесь от горизонта до горизонта, позволяла легким быстроногим степнякам заходить то с одной, то с другой стороны, тревожа не только передовые отряды, но и сотни Большого полка, портя настроение сразу всем боярам.

Разумеется, падающие на излете стрелы не могли причинить вреда одетым в броню ратникам – но каждый час полки теряли ранеными десятки лошадей, что ничуть не добавляло войскам бодрости.

Разумеется, по уложившимся правилам каждый воин уходил в поход о двуконь, а то и триконь – однако заводные лошади тянулись в обозе, далеко позади, и до привала заменить подбитых лошадей на свежих было невозможно. Случись стычка до ночлега – раненый скакун станет в бою плохим помощником.

Разумеется, бояре отвечали ворогу из луков‑рогачей, выбивая из вражеской конницы не только лошадей, но и всадников, однако татары не унимались. И по ощущениям, их становилось только больше.

– Зря стараются. – Князь Серпуховской ехал рядом с государем стремя к стремени под темно-красным знаменем с ликом Спаса Нерукотворного. – Стрелами русские полки не остановить. Не первый век со степью воюем. Да, многих лошадей потеряем, без сего не обойтись. Но до Суздаля дойдем и Улу-Мухаммеда оттуда погоним. Орде супротив русской рати еще никогда в жизни выстоять не удавалось!

– Хватит ли сил, Василий Ярославович? – хмуро спросил Великий князь, одетый в позолоченный бахтерец с украшенными арабской вязью пластинами, перемежающимися с пластинами, на которых красовались полный титул и имя Великого князя, сделанные глаголицей. – У хана, сказывают, людей куда как более получается.

Тревога Великого князя была понятна. Ведь в его ополчение не явился Дмитрий Шемяка с полками, – ибо пребывал в обиде после пребывания в порубе, не пришло заволочское ополчение, отрезанное от Москвы широко раздавшейся в своих границах Ордой, не пришли полки нижегородско-суздальские, ибо земли сии либо уже находились под властью Орды, либо ею осаждались. Не пришли муромцы и рязанцы, не пришли новгородцы с Волхова, а многие иные земли отделались от призыва к ополчению лишь малыми ратями. И некогда бесчисленная московская армия усохла до размеров всего лишь в три тысячи копий.

– Ничто, государь, – мотнул головой первый воевода. – В сече один воин в броне четырех бездоспешных стоит. Степняка в халатике любая стрела, любой укол насквозь протыкает, легкое сабельное касание пополам рубит. Ратника же русского, чтобы сразить, стрелы и сабельки мало. Надобно в упор, да еще и с изрядной силой удар нанести. Иначе токмо кольчугу оцарапаешь.

Одетые в юшманы, бахтерцы и колонтари бояре, мерно покачиваясь в седлах, двигались вперед. Они скакали справа, слева, скакали перед государем и, словно бы подтверждая слова князя Серпуховского, обращали на изредка долетающие стрелы не больше внимания, нежели на самый обычный осенний дождь. Островерхие шеломы и ерихонки, сверкающие кольцами бармицы на плечах, щиты на крупах коней, рогатины – поставленные ратовищем на стремя и нацеленные остриями в синее небо, усеянное ватными хлопьями облаков. Таких воинов выпущенными издалека легкими стрелами не остановить…

– Каковы полки у ордынского хана, известно? – спросил у первого воеводы государь.

– Сказывают, ордынцы общим числом тысяч пятнадцать насчитывают, – ответил Василий Ярославович. – Однако же они ныне по всему левобережью раскиданы. Часть в Новгороде осталась, часть под Костромой, часть у Владимира и Рязани. Под Суздалем татар тысячи четыре, не более. Управимся с легкостью.

Над полями и лугами, над пыльной дорогой потянулся протяжный и заунывный колокольный звон. И было совершенно непонятно – то ли Спасо-Евфимьевская обитель приветствует наконец-то пришедшие из столицы отряды, то ли оплакивает тяжкую судьбу русской земли, в самом сердце которой вольготно хозяйничают ордынские чужаки.

Татар же становилось все больше и больше. Они проносились вдоль идущих ратей, тренькая тетивами луков, теряя скакунов и всадников, улетали вдаль, чтобы спустя некоторое время вернуться и опять осыпать путников ливнем стрел.

На что рассчитывал Улу-Мухаммед – непонятно. Если надеялся опустошить русские колчаны, то напрасно. Со степью Русь воевала долго и успешно, правила сражений усвоила, и посему для перехода бояре прихватили с собою запасные связки стрел, да сверх того юные отроки на стремительных туркестанцах постоянно подвозили припас из обоза.

Может статься, хан собирался московскую армию обезлошадить?

Но ведь перед сечей бояре все едино пересядут на свежих скакунов!

– Тата-а‑ары!!! – тревожный возглас никого среди русских ратников не потревожил, ибо татары были здесь постоянно, сразу со всех сторон. – Тата-а‑ары!!!

Очередная татарская сотня, даже не имеющая колчанов у седел, но зато одетая в тегиляи с нашитыми по всей длине железными пластинами, ринулась в копейную атаку молча, без залихватских выкриков и посвистов, без предупреждений – и первый воевода, привыкший к близкому кружению вражеских всадников, заметил опасность слишком поздно. Только тогда, когда татарские копья отделяли от крайних рядов окружающих государя телохранителей всего лишь считаные сажени.

– Трубачи, играй к бою!!! – заорал во все горло князь Серпуховской. – Рынды, рогатины вправо! Все вправо! Большой полк сюда! Спасайте государя! Государя!!!

Крайние воины успели схватить в руки щиты, опустить навстречу врагу копья – но не успели повернуть лошадей. Посему два правых ряда полегли сразу – пусть даже приняв на рогатины многих и многих врагов. Сбить лошадей с ног сильным боковым толчком не так уж и трудно. Первый воевода неожиданно для себя вдруг оказался в самой гуще схватки. Быстро опустив личину и рванув из-за спины украшенный тремя глубоко засевшими стрелами щит, князь Серпуховской прикрылся от направленной в грудь пики, выхватил саблю. Вдруг увидел прямо перед лицом расщепивший дерево кончик копейного наконечника, чуть отклонился – и щит вместе со вражеской пикой ушел дальше, за спину. Самого излишне шустрого ордынца Василий Ярославович с широкого замаха рубанул под ребра сбоку и сзади. Туда, где не имелось железных пластин. Оглянулся, снова закричал:

– Трубачи, играйте! Большой полк сюда!

Татары напирали, стремительно опрокидывая велико-княжеских телохранителей. Главного московского воеводу снова попытались заколоть в грудь, но князь Серпуховской успел повернуться всем телом и пропустить наконечник по нагрудным пластинам, тут же рубанул сжимающие древко пальцы, ибо до самого врага саблей не дотягивался, отмахнулся от сверкнувшего справа клинка, попытался уколоть в ответ, но сопротивления плоти, в которую входит лезвие, не ощутил. Снова откачнулся, отбил меч, рубанул в ответ. Татарин прикрылся щитом, и клинок глубоко вошел в его край.

Ордынец выглянул, чуть отведя деревянный диск. Круглолицый, рыжеусый, с большими голубыми глазами.

Василий дернул к себе саблю, но она крепко засела в мягкой древесине.

– Вот проклятье! – успел выдохнуть первый воевода.

Татарин широко улыбнулся и от всей души ударил его саблей – уверенно и сильно, чуть снизу вверх, чтобы клинок легко вошел между лежащими «елочкой» пластинами бахтерца.

Василий Ярославович с невероятной ясностью ощутил холод вошедшей глубоко в тело стали – и наступило небытие.

* * *

Между тем рынды с отчаянием обреченных бросались между Великим князем и татарскими копейщиками, один за другим падая под копыта коней, но выигрывая драгоценные мгновения для спасения правителя. Другие телохранители, взяв под уздцы туркестанца Василия Васильевича, пытались увести государя назад, под защиту совсем близких полков. Однако бояре, ринувшиеся им в помощь, загораживали свите путь к отступлению; по сторонам кружили татары, на дороге не прекращалась сеча.

Трубы, не умолкая ни на миг, продолжали отчаянно играть сигнал тревоги, приказ к выступлению. Большой полк начал медленно разворачиваться к битве, но по еще рыхлой людской массе, не успевшей принять правильное плотное построение, несколько раз ударили ордынские отряды, пробивая в боярской коннице глубокие бреши. Пытаясь сомкнуться, русские полки начали отступать – а потом и вовсе побежали, помышляя уже не о победе, а о собственном спасении.

Татары гнали побежденных москвичей до самого обоза, где обильная добыча заставила их забыть про перепуганных врагов.

И только благодаря ордынской жадности большинство бояр смогли живыми и невредимыми скрыться за спасительный горизонт…

На поле брани осталась лишь немногочисленная царская свита в окружении бесконечной татарской конницы – и последние рынды, более не видя путей к спасению, опустили оружие.

Ордынцы, обмениваясь веселыми шутками, деловито обшарили самых знатных бояр русской державы, распихивая себе по сумкам все, что только в них помещалось, накрепко связали пленников, перекинули их, словно кули, через холки коней и поскакали к недалекому Суздалю.

Задержавшиеся татары подобрали своих раненых и убитых, с куда большим уважением укладывая их на спины коней, собрали оружие, сняли с мертвых врагов снаряжение, оставив в одних штанах и рубахах, и поспешили за своими товарищами.

Прошло еще несколько часов, и уже в поздних сумерках распахнулись ворота Спасо-Евфимьева монастыря. На опустевшее поле брани выехали две скромные крестьянские телеги. Монахи, постоянно крестясь, собрали отважных защитников земли русской, не пожалевших живота своего в кровавой смертной битве.

Но когда одно из тел стали затаскивать на возок, внезапно послышался болезненный протяжный стон.

– Никак, живой? – изумились иноки. – Надобно его поверх прочих положить, дабы не задавили. В обители образом Спаса Нерукотворного рану накроем. Бог даст, оклемается.

* * *

Монахи оказались правы. Милостью господа князь Серпуховской, Василий Ярославович, спустя три дня открыл глаза и покушал. Спустя еще два дня он начал говорить, а через две недели смог подняться на ноги. В середине августа за хозяином приехали оружные холопы, числом в три десятка человек. Они одарили обитель пятью рублями вклада от имени князя, пообещали монастырю двухпудовый колокол от имени Великой княгини, после чего увезли раненого воеводу домой для полного исцеления.

7 июля 1445 года. Суздаль, военный лагерь Улу-Мухаммеда

Хан поволжской Орды чем-то напомнил Василию дядюшку Юрия Дмитриевича: ухоженная окладистая бородка в три ладони длиной – каштановая, из мелких кудряшек; морщинистое светлое лицо, крупный нос, большие голубые глаза под густыми бровями. Правитель сидел перед парусиновым шатром в обитом бархатом складном походном кресле, накинув на плечи крытый шелком халат с собольей опушкой. Под халатом были видны шелковая же рубаха и атласные штаны.

– Великий князь московский Василий Васильевич к тебе с визитом, досточтимый хан! – громко объявил воин, швырнув связанного пленника к ногам господина, и все стоящие окрест ордынцы громко расхохотались над удачной шуткой.

– Давно хотел свидеться, Василий Васильевич, – зевнул с высоты своего кресла хан Улу-Мухаммед. – А ты все не едешь и не едешь. Подарков не везешь, милостей не просишь. Невежливо.

Василий, лежа на боку, уткнувшись носом в колючую кошму, промолчал.

– Но сегодня, Великий князь, ты, прямо скажем, навестил нас на диво удачно… – и Улу-Мухаммед кивнул стоящему слева от кресла весьма знатному, судя по роскошным доспехам с воронеными пластинами, эмиру с бритым лицом: – Фетох-бек, сделай милость. Сволоки сего несчастного к воротам Суздаля, покажи горожанам и скажи, что мы взяли Москву, что Великий князь у нас в плену, и вели им открыть ворота. Станут упрямиться, пообещай отрубить ему голову прямо у них на глазах.

– Да, всемилостивый господин, – поклонился бек, взял московского государя за шиворот и потащил к городу.

Вернулся он уже один и весьма хмурый.

– Суздальцы отказались сдаваться, мудрейший из ханов, – мрачно ответил Фетох-бек. – Они сказывают, что сражаются не за Москву, а за свою свободу. И мне показалось, они зело обрадовались, когда я пообещал отрубить Василию голову.

– Тогда где он?

– Прости, великодушный и прозорливый, но таскать московского князя за собой очень тяжело. Я велел отогнать его к остальным пленникам.

– Государь большой державы, мой храбрый воин, это удачная добыча, – наставительно проговорил ордынский хан. – Если за города обычно платят выкуп по пять тысяч рублей, то за Великого князя можно истребовать все пятьдесят. У русских много золота. Мно-ого… Но даже они не раскошелятся ради дохлой тушки.

– Я велю отделить Великого князя, развязать ему ноги, кормить со своего стола и перевозить в телеге с дорожными припасами, – сделал вывод ордынский царедворец.

– Ты всегда был умным советником, Фетох-бек, – улыбнулся Улу-Мухаммед.

– И потому я должен честно сказать тебе, о премудрый, пусть даже рискуя обрушить твой гнев на мою несчастною голову, что твоя непобедимая бесчисленная конница…

– Да знаю, знаю, советник! – поморщился правитель Орды. – Моя конница сожрала всю траву на три дня пути окрест, сожрала все зерно из деревенских амбаров, всю репу и брюкву из погребов, все сено из стогов, все яблоки, посевы и даже молодые ветки на деревьях, и если мы не отступим сегодня, то завтра скакуны начнут дохнуть с голоду. Ступай к воротам и скажи суздальцам, что я снисхожу к их мольбе. Пусть присылают в Нижний Новгород переговорщиков. Если сей город принесет мне клятву верности, то взамен я согласен даровать их жителям свободу… Уж не знаю, что именно они здесь называют этим забавным словом?

– Обычно о свободе сказывают, когда желают сохранить собственный суд и скидку от податей, – высказал свое мнение ханский советник.

– От посольства узнаем, – не стал вдаваться в подробности ордынский хан и махнул рукой: – Вели отступать. В конце концов, мы уходим не с позором. Нам есть что показать новгородцам по возвращении домой.

* * *

Спустя три дня Нижний Новгород, встречающий радостным колокольным перезвоном вернувшегося из похода повелителя, мог насладиться невероятным, редкостным зрелищем: за одетым в парадный доспех ханом Улу-Мухаммедом, едущим впереди своего войска на высоком белоснежном жеребце, бежал на привязи Великий князь Василий Васильевич, в одной рубашке, босой и с непокрытой головой, да еще и с тяжелой осиновой колодкой на натертой до крови шее.

17 июля 1445 года. Углич, княжеский детинец

После обеда князь Дмитрий Юрьевич любил почитать. Он выходил в яблоневый сад, разбитый под северной стеной, садился там в кресло, раскатывал одну из дешевых книжонок, столь активно проклинаемых христианскими волхвами – «Повесть о старике и царской дочке», «Сказ про Петра и Февронью» или «Как Святогор жену сыскал», – и без спешки погружался в волшебные миры приключений, чудес и нежданных хитростей.

О том, что князь был «книжником», знали все, и потому он много раз слышал попреки по поводу того, что «тратит свой разум» на подобное позорное чтиво – вместо того чтобы постигать Священное писание[32]. Но что тут поделать – появившееся в юности увлечение оказалось сильнее его христианских убеждений.

В этот час никто не смел тревожить покой молодого правителя – и потому князь Дмитрий по прозвищу Шемяка сильно удивился, когда его уединение нарушила целая толпа взъерошенных смердов и не менее неопрятных бояр во влажных рубахах и запыленных дорожных плащах.

Угличские холопы пытались гостей остановить – но безуспешно. Не саблями же на знатных гостей замахиваться!

Среди толпы Дмитрий Юрьевич узнал князя Петра Воротынского, недовольно поморщился, скрутил берестяной свиток, отложил на стол к кувшину кваса и вскинул руку:

– Хватит спорить! Пропустите их, раз уж случилась такая спешка!

Знатные гонцы склонились перед князем:

– Долгие лета тебе, Дмитрий Юрьевич! Сбирайся скорее, в Москве ты надобен!

– Зачем? – не понял князь Шемяка.

– Рази ты не слышал о сече под Суздалем, княже? Наш государь ныне в плену!

– И что?

– Ты брат двоюродный нашего государя, княже! Так, выходит, ты ныне самый старший из всех родов княжеских. И получается, по любому праву наследному отныне тебе трон великокняжеский принадлежит!

– У Василия Васильевича есть сыновья, – пожал плечами князь Дмитрий.

– Младенцы, княже! – воскликнул Петр Михайлович.

– Пусть за ними присмотрит любимчик Софьи Витовтовны, наш брат князь Михаил Верейский.

– Он сгинул в сече.

– Тогда другой любимчик, князь Серпуховской.

– Он сгинул в сече.

– Тогда князь…

– Они все сгинули, Юрий Дмитриевич! – громко взмолился Петр Михайлович. – Нет ныне никого более, пропали!

– Тогда кто же меня призывает? – не понял Дмитрий Шемяка.

– Земля русская тебя зовет, Дмитрий Юрьевич, – ответил князь Воротынский и неожиданно упал на колени: – Нет более никого, способного ношу столь тяжелую поднять, княже Дмитрий Юрьевич! Земля русская пропадает. Спасай!

24 июля 1445 года. Москва, Кремль

Когда князь Дмитрий Юрьевич въехал в столицу, она выглядела так, словно бы уже оказалась захвачена татарами. Распахнутые окна, потерянный на улицах скарб, пустые дворы с открытыми створками, дома без ставен и многие сотни телег, едущих к распахнутым воротам. Взглянув на сие, прямо на въезде князь Шемяка вскинул руку и отдал первый приказ:

– Боярин Иван Андреевич, возьми из моей дружины шесть сотен боярских детей, поставь караулы у каждых ворот. Возки с барахлом и рухлядью, детей, баб, стариков и смердов выпускайте, служивых людей и телеги с припасами разворачивайте и отправляйте к дворцовым амбарам, бояр же ко мне посылайте, я им все объясню.

Спустя несколько минут он спешился у крыльца Великокняжеского дворца, забежал по ступеням, вошел внутрь, немного огляделся, затем выглянул в окно, хмыкнул:

– Однако хоть здесь все спокойно. Кто ныне старший во дворцовой страже?

– Рабыня одна… – ответил князь Воротынский. – Исстари заправляет… Вестимо, вот-вот появится… Все знает, про все слышит… Без нее тут и муха не проле… Кланяйся, холопка! Великий князь Дмитрий Юрьевич перед тобой!

Женщина, одетая как знатная княгиня – в сшитом по размеру платье, с жемчужным ожерельем, жемчужными же браслетами и перстнями на пальцах, – низко поклонилась.

– Кто службу несет? – спросил ее Дмитрий Шемяка.

– Никто, – покачала головой ключница. – Рынды с Василием Васильевичем ушли, прочих служивых Софья Витовновна в охрану себе забрала, когда бежала.

– Но ведь у всех дверей люди стоят!

– Я из дворни мужиков покрепче поставила. Для порядку.

– Значит, служивых нет… – огорчился новый Великий князь. И вдруг криво усмехнулся: – А ты чего не побежала?

– Я рабыня дворца, – пожала плечами ключница. – Куда я от него? Как ключница должна упредить, что припасы в столицу не подвозятся уже третью неделю. Коли у тебя дружина в тысячу человек, моих амбаров хватит кормить их примерно месяц. Коли четыре, то всего неделю.

– Есть же осадные припасы!

– Я за них не отвечаю и о запасах не ведаю. Я ключница во дворце.

– А кто знает?

– Софья Витовтовна за сими хлопотами следила.

– А дьяки, приказчики?

– Софья Витовтовна с них за все спрашивала, – пожала плечами холопка. – Токмо ей и ведомо, кто за что отвечает.

– Ладно, а что с ратными припасами?

– Софья Витовтовна за сим за всем следила…

– Росписи, тягло по оброку?

– Софья Витовтовна…

– Вот проклятье! – мотнул головой Дмитрий Юрьевич и повернулся к князю Воротынскому: – Петр Михайлович, вдовую княгиню догнать и вернуть[33]!

Дмитрий Шемяка вздохнул, потер шею, отправился к дверям, вышел на крыльцо, перед которым успела собраться разномастная толпа, спустился и громко спросил:

– Кто старший?

Толпа промолчала.

– Кто отвечает за дозоры?

И опять тишина.

– Да что же вы, служивые?! – упрекнул мужчин Шемяка. – Ждете татарского набега, а сами даже дозоров не выслали! Значит, слушай меня внимательно! Коли старших вы не знаете, ближайший месяц служба будет без мест. На дозоры воеводой назначаю тебя, – Дмитрий Юрьевич указал рукой на боярского сына, по возрасту годящегося ему в отцы. То есть имеющего некоторый опыт. – Всех, кто слева, отдаю под твою руку. Выстави разъезды на все дороги, на день пути. Три смены. Одна туда едет, одна обратно, одна в дозоре. Остальные по башням распределяйтесь. Сегодня сделаю обход. Коли старшего меж собой не выберете, поставлю своей волей. Выполняйте! Мне же поперва надобно погреба оружейные осмотреть…

Не прошло и двух часов, как Москва заполнилась деловой суетой, перекличкой караулов, на тракты вынеслись ратные дозоры. Глядя на это, беженцы стали останавливаться, думать. Сомневаться. Многие повернули обратно на свои дворы, принялись разгружать возки и растапливать печи, возвращаясь к обычной мирной жизни. Когда же весть о том, что в столицу вошла дружина Дмитрия Шемяки, добежала до окрестных земель – обратно потянулись даже торговцы, уже успевшие увезти свои товары в другие города или спрятать где-то на узких неприметных ручейках в потаенные схроны.

Софья Витовтовна вернулась на пятый день, ворвавшись в малую Думную палату в сопровождении четырех хорошо одетых бояр, вестимо, возвращали ее с достаточным уважением. Да и выглядела она неумученной: в сарафане с парчовым верхом и с легкими пышными сатиновыми юбками, спасительными для всех женщин в душный летний зной, в платке шелковом да кокошнике жемчужном.

– Радуешься, выродок юрьевский?! – вырвавшись вперед, яростно обличила Шемяку вдовая государыня. – Добился своего?! Извел сына моего, скрал трон?!

– Рад наконец-то увидеть тебя снова, возлюбленная тетушка, – вежливо кивнул с высоты трона из слоновой кости Великий князь Дмитрий Юрьевич. – Как здоровье твое, как доехала?

– Попомни мое слово, Шемяка, аукнутся тебе беды моего сына, заплатишь за них сполна! Молить о пощаде станешь, в муках корчиться!

– Мне надобны разрядные росписи, тетушка, – спокойно продолжил внук Дмитрия Донского. – Кто ходил в походы, кто сгинул возле Суздаля, кто в усадьбах-поместьях отдыхал и чья очередь по осени на службу выходить? В приказах стряпчие разбежались, кто за что отвечает, неведомо, тебе же все сие хорошо известно.

– Будешь проклят и ты, и семья твоя, и дети твои за ненависть, за злобу, за крамолу и неповиновение!

– Сверх того, надобны отчеты о сроках подвоза оброка из поместий и уездов.

– Не станет тебе покоя ни на этом свете, ни за рекой Смородиной, не пропустят тебя грехи тяжкие через Калинов мост!

– Ты, кажется, не понимаешь ситуации, моя возлюбленная тетушка, – ничуть не повышая голоса и даже слегка улыбаясь, сказал Великий князь. – Мне как раз сейчас для доказательства решимости своей и твердости очень надобно для сурового примера колеблющимся казнить кого-нибудь очень знатного, на кого в иные дни даже у Великого князя рука бы не поднялась. Но казнить, понятно, не просто так, а по ясному, всем понятному поводу. За измену престолу и державе русской. Литовская ведьма, помогающая татарам, скрывая от государя боярские списки и ратные припасы от поместного ополчения, для сей роли очень даже хорошо подойдет. Ты только дай мне повод, моя возлюбленная тетушка! Только подбрось мне надежный, яркий, понятный смердам и боярам повод для наказания! Али ты мыслишь, я совсем забыл, как ты меня в порубе замуровала? – Великий князь глубоко вздохнул и твердо закончил: – Роспись о задержанном оброке должна быть подана к концу недели! Разряд о надлежащих к призыву боярских детях и знатных людях – до начала сентября. Ступай, тетушка, отдохни с дороги. Ныне у тебя хлопот великое множество намечается. Не переутомись.

* * *

Под энергичным напором князя Юрия Дмитриевича колеса государственной машины скрипнули и провернулись. Потом еще раз, еще – и наконец-то закрутились в полную силу. Нашлись в службах списки старост и тиунов, каковые должны доставлять припасы к назначенным датам – к ним тут же помчались гонцы с напоминаниями. Приказчики, ради смутного времени придержавшие запасы в своих хозяйствах, с печалью отворили амбары, доставая мешки с зерном и крупой, бочки с солениями и маринадами, погнали отары обреченных на заклание овец и бычков. К московским воротам потянулись длинные обозы, и вычерпанные до дна кладовые осадных и дворцовых складов наконец-то начали заполняться снова.

Появились долгожданные разрядные листы по ополчению, умчались в дальние и близкие поместья призывные уведомления, к столице потянулись отряды боярских детей с холопами, дабы отдать государю свой долг ратной службы.

Собранный кое-как по городу служивый люд удалось наконец-то заменить отрядами, связанными близким родством и старшинством и знающими свое дело.

Учитывая случившуюся беду, войска Дмитрий Юрьевич на порубежную службу не отправлял, оставляя для обороны столицы – и Москва очень быстро переполнилась воинами, изобилие коих внушало спокойствие как местным жителям, так и торговцам, а путники понесли во все края важную весть: нет, не сгинула еще земля русская под ордынским напором! Сильна Москва и многолюдна, крепки ее стены и полны закрома, с любой напастью справиться готова!

К концу сентября Дмитрий Юрьевич наконец-то смог перевести дух. Его стараниями брошенная всеми держава смогла возродиться к жизни. Работали наместники и тиуны, скрипели перья в приказах, собирались подати, платилось жалование, действовали суды, шумели торги, призывались на службу люди. И если не считать громадных земельных потерь, все вернулось в обычную колею.

30 сентября 1445 года. Нижний Новгород, покои хана Улу-Мухаммеда

Нукеры притащили пленника довольно грубо – однако на изможденного неволей страдальца он не походил. Здоровый, розовощекий, волосы и борода чистые – не скатавшиеся в колтуны и не засаленные. Вестимо, Фетох-бек хорошо понял волю правителя и заботился о Василии со всем старанием. Пленника кормили досыта, вовремя парили, и ходил он не под себя, а в человеческий нужник. А что босой и без штанов, со связанными руками и в одной токмо полотняной рубахе бегает – так все же пленник он, а не гость!

Рубашка, кстати, тоже была чистой и свежей.

Воины швырнули московского правителя на пол и отступили. Василий Васильевич кое-как поднялся на колени и понурил голову, ожидая своей участи.

Восседающий на высоком и широком троне властитель Орды, одетый на сей раз в широкую соболью шубу, складками свисающую у него по бокам, в синюю шелковую рубаху и шерстяные шаровары, отвел в сторону руку, в которую заботливый слуга тут же вложил тонкую бело-синюю фарфоровую пиалу, что-то шумно из нее прихлебнул, вернул обратно и заговорил:

– Ты гостишь под моим кровом уже три месяца, государь Василий Васильевич. Однако же за сие время ни единый русский человек так и не поинтересовался твоей судьбой и здоровьем, не попросил для тебя заботы и милости и не предложил за тебя выкупа. Как же так, Великий князь? Правитель всей земли русской томится в тяжкой неволе, а никому в державе твоей до сего и дела нет?

– Я томлюсь в застенке, великий хан, – глядя в пол, ответил пленник. – Откуда мне здесь знать, что творится в земле русской и почему?

– Я тебе расскажу. В Москве твоей сидит некий князь Шемяка, собирает подати, раздает земли, люди живут и веселятся, забот не зная. Полки же боярские, Шемякой собранные, выручать тебя из полона не спешат.

– Коли князь Дмитрий Юрьевич на моем троне сидит, зачем же ему меня освобождать? – горько хмыкнул Василий Васильевич. – Ему без меня куда как радостнее.

– Вот и я так подумал, – неожиданно признался Улу-Мухаммед.

Он снова отвел руку, прихлебнул из пиалы чего-то ароматного, вернул слуге и спросил:

– Сколько выкупа ты заплатишь за свое освобождение, Великий князь?

– Двадцать пять тысяч рублей, великий хан! – резко вскинул голову Василий Васильевич.

Он томился в неволе уже довольно долго, не раз думал о том, сколько золота за него запросят, сколько способна отдать казна, так что к сей посильной сумме пришел достаточно давно.

– Ты заплатишь пятьдесят! – твердо отрезал правитель Орды. А затем ласково продолжил: – Снисходя к твоим бедам, Василий Васильевич, как добрый друг и сосед русской державы, я решил оказать всемерную помощь тебе, Великий князь, в наведении законности и порядка в пределах дружеской Руси. Я дам тебе восемьдесят тысяч нукеров, русский государь! С сей армией ты вернешься в Москву, изгонишь тирана и займешь свой законный наследный престол. Фетох-бек, развяжи нашего почетного гостя, одень его, подбери ему оружие и броню. Завтра утром он выступает в поход.

И первого октября сорок пятого года Василий Васильевич действительно выехал из Нижнего Новгорода во главе огромной ордынской армии – освобождать свою державу от крамольников.

Правда, вместо обещанных восьмидесяти тысяч нукеров Улу-Мухаммед дал своему пленнику всего восемьдесят сотен. То ли передумал, то ли для красного словца сильно преувеличил свои возможности. На востоке, известное дело, обожают велеречивость и преувеличения. И болезни сей подвержены не токмо летописцы и царедворцы, но и сами правители.

11 октября 1445 года. Москва, Кремль, малая Думная палата

Дмитрий Юрьевич по прозвищу Шемяка обсуждал с князем Борисом Александровичем Тверским, приведшим к Москве свою дружину, как разумнее всего очистить суздальские и владимирские земли от татар, не распыляя при этом сил и не оголяя столицу, когда в жарко натопленную залу неожиданно ворвалась раскрасневшаяся Софья Витовтовна прямо в крытом шелком домашнем халате и громко расхохоталась:

– Вот и все, Юрьевич, собирайся! – вытянула она тонкий и бледный указательный палец. – Седлай коней, зови холопов, надевай броню! Смерть твоя пришла! Только что вестники от Нижнего Новгорода прискакали, сын мой во главе полков бесчисленных Русь освобождать идет!

– Рад за моего брата… – с трудом скрыл удивление Великий князь. – Гонцы, часом, не рассказали, как ему удалось вырваться из полона и где он взял столько войск?

– Хан Улу-Мухаммед сам отпустил его из плена и наградил своею армией! – гордо выкрикнула вдовая княгиня. – Собирайся, Юрьевич, навстречу каре своей за предательство и подлость! Посмотрим, столь же ты храбр на поле ратном, как в чужом доме хозяйничать!

Женщина гордо вскинула подбородок и вышла из Думной палаты.

– Приказывай, Дмитрий Юрьевич! – повел плечами князь Тверской.

– Возвращайся домой, Борис Александрович, – ответил Дмитрий Шемяка. – Спасибо тебе за отклик быстрый да за дружбу верную. Бог даст, я тебе за сие когда-нибудь добром отплачу.

– А как же ты, княже? – не понял его союзник.

– Я тоже поеду. Домой, в Углич.

– Но как же… – совсем растерялся тверской князь. – Как же трон, Москва, как земля русская?!

– Прости, Борис Александрович, но в старые добрые времена я дал клятву своему отцу никогда не искать трона брата своего Василия Васильевича. И сверх того, я приносил ему присягу на верность и целовал меч. Поэтому я не стану воевать против своего брата, – объяснил Дмитрий Шемяка. – Раз Василий Васильевич возвращается домой, так тому и быть.

– Но он же ведет ордынские толпы!

– Он – Великий князь, – пожал плечами Дмитрий Юрьевич. – Как можно сражаться с тем, кому поклялся в повиновении? Я никогда не нарушаю своих клятв, Борис Александрович. Сие есть грех большой. Нехорошо.

– Значит, в Углич к себе поедешь? Книжки читать?

– Да, Борис Александрович, – согласился князь Шемяка. – Поеду домой, читать книжки. Такова воля богов…

* * *

Двадцать первого октября тысяча четыреста сорок пятого года князь Дмитрий Юрьевич, без спешки закончив начатые государственные дела, собрал необходимые пожитки и вместе со своею свитой, двором и дружиной отъехал обратно на Волгу, в богатый, торговый Углич, имеющий к тому же большую и прочную крепость.

Двадцать шестого октября, под звон колоколов и гул набата в распахнутые ворота древней Москвы въехал Великий князь Василий Васильевич – верхом на чалом скакуне, одетый в прочную кольчугу, с кривой саблей на левом боку. Следом, высоко неся над собою татарские бунчуки с волчьими и конскими хвостами, с трезубцами и красными шерстяными кисточками, въезжала тяжелая многочисленная конница – в черных и коричневых халатах с нашитыми на них пластинами и без, с пиками, украшенными цветными ленточками под тонким коротким острием, с колчанами на холках коней и щитами на их крупах, в кожаных штанах и войлочных цветастых сапожках.

Непобедимая ордынская армия впервые в своей истории смогла-таки войти на мощенные дубовыми плашками улицы упрямой и неуступчивой русской столицы…

11 февраля 1446 года. Углич, княжеские палаты

После обеда князь Дмитрий Юрьевич, как всегда, сел почитать у печи.

Зная о сем увлечении правителя, истопники никогда не грели печь ввечеру или утром, а разжигали аккурат к концу обеда, не прикрывая дверцы. Правитель, допив сыто, приходил сюда, вытягивал ноги к пляшущим языкам пламени, разворачивал очередной берестяной свиток. Свет из окна через его плечо падал на текст, и…

«…войдя в избу, увидел могучий Святогор лежащую на столе в светелке бабу – лысую, еле дышащую и всю покрытую струпьями. Стало ему жалко сию мученицу. Вытянул богатырь из ножен могучий меч-кладенец, ударил несчастную клинком в самое сердце, кинул рядом рубль на похороны почившей страдалицы и вышел вон[34]…»

За дверьми вдруг послышался стук, шум, громкий гомон. Ненадолго затих, потом вдруг снова усилился.

Дмитрий Юрьевич поднял голову, посмотрел на створку, вздохнул и громко крикнул:

– Да ладно уже, входите! Кто там еще?!

Дверь открылась, в жарко натопленную комнату вошел князь Воротынский в пышной собольей шубе, местами еще присыпанной снегом, склонил голову:

– Доброго тебе дня, государь.

– Что?! Опять?! – не удержался от возгласа Дмитрий Шемяка. – Войны же вроде как нет никакой!

– Иной покой хуже всякой напасти, Дмитрий Юрьевич! – посетовал Петр Михайлович. – Василий Васильевич из Орды со многими беками да эмирами всякими возвернулся, места и кормления татарам сим раздавать начал, подати дополнительные требовать. Сами сии наместники тоже и земли, и мельницы, и доходы выплатами да пошлинами обложили, дань требуют, ако с побежденных, старшинства нашего не чтут, подчинения своей Орде басурманской требуют да выплат царю казанскому… Знамо, не стерпели люди, поднялись. Князья Тверской и Можайский дружины исполчили, Шуйские также примкнули да Ряпушинские…

– Я не стану воевать со своим братом, – покачал головой князь Дмитрий. – Я не нарушаю своих обещаний!

– Не стерпев позора страшного, каковой Василий навел на русскую землю, повязал его люд честный и в Троицком монастыре суд боярский над ним учинил, – рассказал Петр Михайлович. – Он более нам не государь! Отвергли его города и веси, отвергли волхвы, князья и бояре. Не надобно тебе с братом двоюродным спорить! Тебе надлежит лишь трон свободный занять. Ибо ты средь князей живущих самый старший по происхождению выходишь.

– Сие возвышение все равно на измену зело похоже, княже, – усомнился Шемяка.

– Твое право на стол московский, Дмитрий Юрьевич, все от мала до велика во всех краях земли русской признают, – вкрадчиво ответил князь Воротынский. – Коли откажешься, средь прочих бояр опять споры за старшинство начнутся, смута, усобицы… Нечто таковой судьбы ты для державы нашей желаешь?

Дмитрий Шемяка криво усмехнулся и бросил книжку в пламя печи.

– Зачем же так-то, княже?! – удивился гость. – Нечто я тебя чем-то прогневал?

– Четвертый раз читаю, Петр Михайлович, ничего не изменилось, – ответил князь Дмитрий. – Надоело. Таких книжонок во всех лавках по пять свитков на рубль продают, чего их жалеть?

– Ну, коли так, государь… Тогда да, – согласился князь Воротынский.

– Раз войны нет, то и спешить некуда, – решил Дмитрий Юрьевич. – Завтра поутру поскачем. Сегодня же после баньки я тебя стану потчевать. Осетриной заливной, сладкой, с клюквой, изюмом и яблоками! Гость ты мне али не гость?

* * *

Великий князь Дмитрий Юрьевич въехал в столицу четырнадцатого февраля. На сей раз его встречали, как положено: и звоном колоколов, и пением горнов, и огромной радостной толпой, каковая кричала государю здравицы, бросала в него просо и цветные атласные ленточки. И было совершенно непонятно – для чего собралась огромная рать из полков тверских, можайских, угличских, костромских, клинских, белозерских и еще многих, многих других? Ведь ясно, что восшествию на престол последнего из Юрьевичей никто препятствовать не собирался! Даже ордынцев, рассаженных Василием Васильевичем по разным местам, русские бояре и смерды погнали в три шеи, едва токмо пришла весть, что имя Великого князя их всех более не прикрывает.

Однако Шемяка сразу нашел, как воспользоваться тем, что собралось много ратных людей, и повел собравшиеся дружины на восток, к Нижнему Новгороду.

Увидев под стенами вымпелы и бунчуки единой русской рати и услышав имя Дмитрия Шемяки, горожане сделали правильные выводы, распахнули ворота и с готовностью присягнули Великому князю на вечную верность.

Вслед за ними прислали целовальные грамоты[35] более не отрезанные татарами от московских земель галичане, вятичи, устюжане, прочие заволочцы; затем целовальные грамоты привезли гонцы из Великого Новгорода – и уже к середине лета русские земли снова собрались в единое целое, словно бы до начала смуты.

В честь сего великого успеха князь Шемяка даже повелел отчеканить монету: «Дмитрий Юрьевич – государь всея Руси», дабы звонкое серебро через купеческие кошельки разнесло весть о возрождении державы далеко-далеко во все края огромной ойкумены[36].

15 мая 1446 года. Москва, Юрьевское подворье

К отцовскому дому Великий князь Дмитрий Шемяка приехал без особой торжественности, токмо с десятком рынд и несколькими боярами из свиты. Поднялся по знакомому с детства крыльцу, прошел через тихие коридоры к гостевому крылу. Оставил свиту в посольской палате перед большой печью, сам направился в княжеские покои.

Встретившие его слуги молча склонились в поклонах, пропустили хозяина в просторную горницу перед главной опочивальней.

Здесь тоже было тихо. В кресле в дальнем темном углу сидел мужчина – в бархатной рубахе и бархатных штанах, с широкой повязкой на глазах, а у распахнутого окна стояла молодая женщина в темно-зеленом бархатном же сарафане, сшитом просто и без прикрас – одним большим колоколом от плеч и до пят. Судя по доносящимся снизу голосам, женщина следила за играющими во дворе детьми.

Услышав звук раскрывшейся двери, Мария Ярославовна повернула голову и угрюмо спросила:

– Чего тебе надобно, боярин?

Похоже, гостя княгиня совершенно не узнала.

– Я хочу поговорить с Василием Васильевичем…

Мужчина поднял голову, чуть склонил ее набок:

– Это ты, Шемяка?

– Да, это я, – признался государь всея Руси.

– Пришел любоваться на деяние рук своих, Юрьевич? – нахмурившись, злобно выдохнула Мария Ярославовна.

– Я пришел сюда с покаянием, – остановился перед креслом со слепцом правитель русской державы. – Прости меня, брат! Пусть я не свергал тебя с московского стола, пусть я не судил и не лишал тебя очей, но во многом вина за все случившееся возлежит на мне. Кабы прошлой весной я не отказал тебе в помощи, терзаясь старой обидой, кабы встал с тобою рядом всею своей дружиной, прогнали бы мы ордынцев с легкостью и не случилось бы всего этого позора. Прости меня, брат. Я клялся тебе в верности, но сейчас сижу на твоем престоле. И хотя для меня придумано много оправданий, я знаю, что все равно изрядно виновен в твоей беде. Прости меня, брат. Я клялся тебе в дружбе и верности, но в нужный час не дал тебе ни того, ни другого. Прости меня, брат.

– Я слышал, Шемяка, ты успел вернуть Москве все нижегородские земли, Рязань с Муромом и изгнал татар со всех полученных ими мест? – поинтересовался Василий Васильевич.

– Да, брат.

– Ну что же… – вздохнул свергнутый правитель. – Значит, хоть что-то было не зря. Русские земли в обмен на мои глаза. Это станет для меня хоть каким-то утешением.

– Ты прощаешь меня, брат?

– Я не держу на тебя зла, князь Дмитрий, – покачал головой Василий Васильевич. – Ведь ты отнюдь не худший из моих слуг. Не ловил, не обманывал, не предавал, не судил, не калечил, не строил козней. Ты всего лишь обиделся. Но даже за обиду ты никак не попытался отомстить. Посему не терзайся. Твоей вины в моих несчастьях я не вижу. Вестимо, в сей жизни я слишком понадеялся на то, что все устроится само собой, без моих стараний. Понадеялся на свой урожденный титул, на любовь матери, на храбрость шурина, на преданность бояр. Но мать разогнала всех моих союзников, шурин оставил меня в татарских руках, а бояре предали и свергли. И вот теперь я сижу здесь, нищий, никчемный слепец. Я надеялся, что надобно всего лишь немного обождать, потерпеть, затаиться – и трон сам собою станет моим. Ну вот, Шемяка. Ты видишь, чего я дождался.

– Что же… Коли не держишь зла, и за то спасибо, – вздохнул Дмитрий Юрьевич. – Собирайтесь с семьей, поезжайте в Вологду. Я отдаю ее тебе в кормление.

– Вологда – богатый город! – удивился Василий Васильевич.

– Я не могу вернуть тебе зрения, брат, но хочу позаботиться хотя бы о том, чтобы ты и семья твоя не знали нужды.

– Ты пришел ко мне с мечом?

– Нет… – удивился Великий князь. – Зачем?

– Тогда позови сюда рынд или бояр с саблями. Кто-то же должен быть с оружием?

– Хорошо… – Дмитрий Шемяка распахнул дверь и крикнул свиту.

– Кто-нибудь, дайте меч! – потребовал слепец.

– Вот, возьми мою, Василий Васильевич, – потянул из ножен холодную саблю сотник рынд.

– Дай мне клинок! – Свергнутый правитель нащупал лезвие, сжал его в кулаке. – На сем мече клянусь тебе, государь Дмитрий Юрьевич, в вечной своей верности, честной службе и безусловном повиновении. И если я нарушу свою клятву, брат мой, то пусть острая сталь без жалости отсечет мои лживые уста вместе с головой! Все слышали?! – повысил голос слепец. – Отныне Шемяка не токмо ваш, но и мой Великий князь!

– Клянусь быть тебе достойным государем, брат мой Василий Васильевич, – ответил ему Дмитрий Юрьевич. – Честным и справедливым, помощником в бедах и защитником от врагов. Спасибо тебе, брат!

– Напрасно радуешься, братишка, – горько рассмеялся слепец. – Я отдаю тебе не град сияющий на холме, а змеиный гадюшник. Будь уверен, очень скоро сии ползучие твари начнут больно кусаться! Спасибо за Вологду, государь. Попомни мое слово, не пройдет и пары месяцев, как ты начнешь завидовать мне в моем благополучии!

– Долгих тебе лет, Василий Васильевич, – не стал спорить с обиженным на весь мир князем Дмитрий Шемяка.

– И тебе, мой государь.

– Прости, Дмитрий Юрьевич! – неожиданно остановила уже уходящего правителя Мария Ярославовна. – Мы тут в полном неведении сии месяцы пребывали… О судьбе брата моего что-нибудь ведомо?

– Василий Ярославович убег в Литву, – ответил Шемяка. – Сидит там, пишет подметные письма, призывает меня свергнуть.

– А моя матушка? – спросил Василий Васильевич.

– Сидит в Чухломе, пишет подметные письма, призывает меня свергнуть.

– Все еще токмо начинается, брат, – пообещал свергнутый правитель. – Все еще только начинается. И скоро зрячие позавидуют слепым.

15 июля 1446 года. Вологда, берег Вологды

Князь Василий Васильевич, из-за жары одетый лишь в белую шелковую рубаху и синие полотняные штаны, заправленные в низкие войлочные сапожки, медленно прогуливался по протянувшейся вдоль самой реки широкой дороге. Здесь, благодаря удобному берегу, корабли таскали не бурлаки, а конные упряжки, и потому бечевник выглядел не хуже накатанного тракта. Мужчина держался левой рукой за локоть супруги и водил головой, прислушиваясь и принюхиваясь к происходящему вокруг. Иногда, услышав странный звук, он останавливался, спрашивал:

– Это что? Птица?

– Веревку корабельщики натягивают, она и скрипит, – поясняла Мария Ярославовна. – Ладья на той стороне остановилась, чего-то с мачтой мастерят.

– А ведь я почувствовал, живицей пахнуло! – с некоторым разочарованием сказал бывший властитель державы. – Река, живица, мерный скрип. Мог бы и догадаться.

– Странно… – женщина старательно повела носом. – Не, ничего не чувствую. Тем паче с того берега!

– Вот теперь точно птица! – вдруг сказал князь. – Вон там, в кустах.

Он вскинул руку – и от этого движения живой пернатый комок вырвался из ветвей и взмыл в небеса.

– Скворец! Как ты догадался?

– Он шебуршал, – кратко ответил супруг.

– Здорово! – восхитилась мужем княгиня.

– Солнце греет кончик уха, – коснулся пальцем правой мочки Василий Васильевич. – Если я ничего не упустил и мы нигде не поворачивали, сейчас аккурат полдень. Надобно возвращаться. Сегодня судебный день, к трем часам хорошо попасть в палаты.

– Да, мой сокол, а я и забыла… – Супруги развернулись, и Мария Ярославовна неожиданно перехватила локоть мужа двумя руками и прижалась к его плечу: – Как же тут хорошо, покойно! И ты всегда рядом. Как хорошо, что мне больше не надобно за тебя бояться! Больше никаких походов, никаких предательств.

– Это верно, – вполне спокойно, даже без горечи, улыбнулся Василий Васильевич. – Преданного и свергнутого государя предать еще раз уже невозможно. Теперь у нас все будет хорошо.

– Да, мой желанный.

– Заскрипела и приближается… – внезапно остановился князь. – Ладья снялась и переплывает к нам?

– Верно… – повернулась к реке княгиня. – Плывет…

Корабль приткнулся к берегу, с него спрыгнули несколько легко одетых мужчин – рубашки, штаны, сапоги.

– Шелк шелестит, – тут же отметил Василий Васильевич. – Свистяще и с потрескиванием. Не иначе, князья знатные нас своим вниманием почтили?

– Позволь поклониться тебе, государь, – громко сказал один из корабельщиков. – Я князь Семен Оболенский, второй из братьев.

– Я не государь, княже, – покачал головой свергнутый правитель. – Ныне Великий князь есть Дмитрий Шемяка! Ему и кланяйся.

– Шемяка есть наглый самозванец, Василий Васильевич, изменник и заговорщик! – громко ответил князь Оболенский. – Он захватил трон мятежом и не имеет на него права. Весь народ желает твоего возвращения. Народ русский любит тебя, княже!

– Крамольны твои слова, князь Семен, и черны твои мысли! – решительно ответил свергнутый правитель. – Дмитрий Юрьевич ныне Великий князь! Благодари богов, что ныне я слепец, не то я уже пронзил бы тебя мечом за измену!

– Остановись, княже! – прозвучал со стороны реки еще один голос. – Василий Васильевич полагает в нас хитрых обманщиков, каковые пытаются сманить его на крамолу, дабы потом головой, как изменника, выдать проклятому Шемяке.

– Ты еще кто такой? – повернув голову, прислушался Василий Васильевич.

– Боярин Федор Басёнка, государь! Нас послала к тебе Софья Витовтовна. Они с князем Василием Ярославовичем пытаются освободить тебя и свергнуть изменника! Княже, покажи письмо. Иначе нам не поверят.

– Да, сейчас, – спохватился князь Оболенский, расстегнул поясную сумку, достал тугой свиток и протянул Марии Ярославовне.

Княгиня развернула грамоту, присмотрелась. Кивнула:

– Почерк матушки. Пишет она, супруг мой, что помнит о тебе и любит тебя. Что все будет хорошо.

– Сторонников князя Серпуховского и Софьи Витовтовны становится все более, – сказал Федор Басёнка. – Князья и бояре готовы собраться под твою руку, государь!

– Пустые слова, – покачал головой свергнутый правитель. – Я принес клятву верности государю Дмитрию. Обратного пути более нет. Своего слова я нарушать не стану.

– Но государь, вся земля русская молит тебя о спасении! Ты должен вернуться!

– Клятвопреступник не может стать Великим князем, бояре. Я дал клятву верности Дмитрию Юрьевичу. Либо я служу ему, либо я – лжец и мне не место на троне.

– Но ты уже есть законный государь! – несмотря на правильные слова, в голосе князя Оболенского сквозила, однако, сильная неуверенность. – Ты должен отправиться с нами и встать во главе дружины, каковая свергнет предателя. Многие князья и бояре готовы прийти под твой вымпел…

– Как законный князь Вологды, я обязан творить суд над ее жителями, по справедливости разрешать их споры, карать преступников и оправдывать невиновных, – спокойно ответил Василий Васильевич, поправил повязку на глазах и нащупал руку свой супруги: – Пойдем, Мария. Нам надобно поспеть в город.

Корабельщики остались возле ладьи, и, когда князь с княгиней удалились достаточно далеко, женщина спросила:

– Что это было, Васенька? Они и вправду желают вернуть тебя на московский стол или сие есть какой-то странный обман?

– Ты помнишь, я сказал тебе, что предать свергнутого государя уже невозможно? – ответил князь. – Похоже, я ошибался.

27 июля 1446 года. Вологда, княжеский детинец

Знатные просители еще несколько раз навещали Василия Васильевича в его тихом уединении – князья Сакульский и Рябовский, Чуховской и Микулин, бояре Шитаревы, Кобылины, Захарьины и многие иные. Все они дружно жаловались на притеснения Шемяки и его самовластие, хвалили благостное и безмятежное правление Василия – и умоляли законного государя вернуться на московский стол!

Князь им всем внимал, даже жалел, однако же неизменно отвечал одно и то же: он связан присягой на верность! Клятвой, данной своему брату о вечном повиновении и службе! И нарушить данного слова – не в силах.

* * *

Двадцать седьмого июля в Вологде случилась радость – ее посетил святой старец Мартиниан из Ферапонтова монастыря. Знатный гость провел службу в Успенском соборе, после чего милостиво согласился на трапезу в покоях управляющего городом князя.

Снисходя к почетному званию святителя, обед подали постный: соленая семга, копченая осетрина, заливная щука, жареная ряпушка, расстегаи с капустой, медом, грибами и лесной ягодой, изюм и курага, ревень и яблочная патока.

Старец благословил стол и жилище, в коем пребывает, и, сев к столу, завел наставительную беседу, с видимым удовольствием при том угощаясь:

– Господь наш Иисус каждому назначает свой крест, – поведал он, накладывая на кусок черного ржаного хлеба розовую пластинку семги. – Смерды несут тягло, давая нам хлеб и скот, кузнецы копают и варят железо, выковывая мечи, бояре берут сей хлеб и мечи и идут на Берег, обороняя смердов и горожан от разбойной нечисти, князья следят за порядком, творя суд и назначая свои сроки для той или иной службы, а мы, скромные служители господа, молим небеса о том, чтобы всевышний даровал нам всем достаточно сил для исполнения сего предназначения.

– За что тебе низкий наш поклон и благодарность, отче, – поспешила поблагодарить его Мария Ярославовна. – Мы составим вклад для твоей обители, дабы ты и впредь не забывал нас в своих молитвах.

Благодарно поклонившись, старец Мартиниан продолжил:

– Господь назначает каждому из нас свой крест, даруя свою судьбу и определяя место рождения. Рожденные в семьях кожевенников вырастают кожевенниками, рожденные боярами платят за свое звание кровью и животами своими, рожденные князьями отвечают за покой и порядок в доверенной им земле пред всевышним духом, пославшим своего сына за наши грехи на заклание. И двойной долг лежит на рожденных государями, ибо они отвечают пред господом за всю державу от края и до края, за всю нашу возлюбленную святую Русь!

Василий Васильевич резко дернул головой, и Мария Ярославовна забеспокоилась:

– Никак косточка попалась, душа моя? Дозволь глянуть?

– Нет, лебедушка, все хорошо. Положи мне копченой рыбы, сделай милость. Не знаю, как выглядит, но пахнет крайне соблазнительно.

– Очень вкусно, хозяюшка, – кивнул княгине и гость. – Истинная услада для губ и желудка твое угощение.

– Полностью согласен я с тобою, святой отец, – вернулся к разговору хозяин дома. – У брата моего, государя Дмитрия Шемяки, ныне заботы преизрядные. Однако же, вестимо, он справляется и стыдно пред господом и общим дедом нашим ему не будет.

– Шемяка русским государем не рожден! – неожиданно резко ответил благочестивый гость. – Князь Дмитрий есть ветвь младшая, трону не назначенная! Не его место ныне в Москве, а твое, Василий Васильевич! Ты рожден государем, и тебе сие место небесами назначено!

– Мы – братья, святой отец! Мы оба внуки князя Дмитрия Донского, – уже второй раз напомнил хозяин дома. – В наших жилах течет одна кровь!

– Но Шемяка из младшей ветви! – в свою очередь повторился старец Мартиниан. – Государев трон – это не его место!

– Теперь его, – покачал головой правитель Вологды. – Я принес клятву хранить ему верность, я присягнул брату как Великому князю. Произнесенного обещания обратно в уста не вернуть. Дмитрий Юрьевич – ныне государь, а я ему послушный слуга!

– Господь назначает каждому свой крест, сын мой, и наш долг следить за тем, чтобы воля его не нарушалась, – степенно ответил старец. – Именем Господа нашего Иисуса Христа я освобождаю тебя от сей неправедной клятвы и призываю занять надлежащее тебе место во главе Руси святой, дабы править ею совестливо и справедливо!

– Как возможно освободить человека от его присяги? – искренне изумился Василий Васильевич. – Ведь давая клятву, мы призываем господа в свидетели, а не в судьи свои. Как свидетель может освободить человека от его обещания? За свои слова мы отвечаем пред совестью и честью своей, за свои слова ручаемся именем своим. Солгавший без свидетеля все едино остается лжецом, чести и достоинства более не имеющим!

– Мы все в руках господа нашего, сын мой, и токмо он определяет, что есть истина, а что ложь, – ответил старец Мартиниан. – Если господь освобождает тебя от неправедных клятв, то на суде небесном тебе не придется отвечать за их нарушение! Ты обязан исполнить свой долг, назначенный тебе Иисусом в час твоего рождения, взойти на трон и править державой русской, как правили ею твои отцы и деды! И посему, снисходя к сокровенному желанию твоему, я освобождаю тебя от присяги, данной князю Шемяке. Отныне ты более не должен на нее ссылаться!

– Ты даруешь мне право на ложь, отче? – приподнял подбородок Василий Васильевич. – Но как станут мои подданные относиться к правителю, получившему право лгать и не исполнять своих обещаний?

– Я призываю тебя к исполнению твоего долга, сын мой! – ответил благочестивый гость. – Ты должен изгнать беззаконного самозванца с русского престола и принять свой крест московского государя!

– Я не могу, отче. Я связан присягой. Я связан клятвой.

– Отныне ты свободен от сих обещаний, княже! – повысил голос старец Мартиниан.

– Я понял твои слова, святитель. Если я нарушу свою присягу моему брату Дмитрию, я окажусь чист пред небесами, – кивнул Василий Васильевич. – Но ведь пред всей русской землей я все едино останусь лжецом! Нужен ли русской земле таковой бесчестный государь?

– Полагаюсь на совесть твою, княже, – поднялся благочестивый гость. – Слово господа нашего Иисуса Христа я до тебя донес. Господь призывает вернуться тебя к исполнению долга своего. Помысли над сим, государь!

Старец поклонился, еще раз осенил крестным знамением стол и оставшееся за ним семейство и покинул малую горницу, в которой проходил обед.

После недолгого молчания Мария Ярославовна осторожно спросила:

– Получается, мой сокол, отныне ты более государю Дмитрию не слуга?

– Получается, горлица моя, токмо то, – ответил Василий Васильевич, нащупывая на своей тарелке кусочки осетрины, – что матушка моя нашла средь христианских старцев одного, каковой за малую мзду попытался совратить меня на клятвопреступление.

– Но ведь ходят к тебе просители многие, любый, и все сказывают о недовольстве Шемякой, о его злобе и жестокости! Все они твою милостивость и справедливость вспоминают, тебя обратно жаждут, готовы хоть ныне на верность тебе присягать!

– Знамо, ходят, гуленька моя, – согласился Василий Васильевич. – Ибо мне никогда не удавалось принудить князей наших к службе, а бояр к повиновению. Творили, что хотели, моей воли не слушая. Шемяка же их всех к покорности надлежащей привел! Вот и стенают. Беда же в том, душенька, что когда надобно татар или литовцев прогнать али земли русские у Орды отбить, так всем сим служивым суровый Шемяка на престоле надобен, умеющий сражаться и побеждать. А когда мир и покой, так они уже меня обратно хотят, чтобы службой не тревожил. И так оно получается, что, случись очередная беда, все сии плакальщики снова брата моего станут звать, меня же свергнут, еще чего-нибудь отрежут и в изгнание опять отошлют до самой шемякинской победы. Надо ли нам сие, любонька? Хочешь ли ты снова все это страдание повторить?

Слепец не увидел, как его супруга отрицательно покачала головой, но догадался о ее согласии по долгому молчанию и закончил:

– Более я в этот гадюшник – ни ногой! Нечего нам там делать, любая. Пусть сии змеи с моим братом поживут! Всей нашей державе сие токмо на пользу окажется…

* * *

Вестимо, старец Мартиниан хорошо осознал сию решимость свергнутого правителя – и более Василия Васильевича в его ссылке никто не тревожил.

4 сентября 1446 года. Москва, Посольская палата

Четырехстолпная палата, срубленная специально для встречи иноземных посланцев, а также иных многолюдных торжеств, на которых не едят и не пьют, имела размеры преизрядные – полста шагов в длину и в ширину, да три роста человеческих в высоту. Дабы удержать подобный потолок, обычных балок, понятно, не хватало – и потому посередине зала строителям пришлось поставить четыре дополнительных опорных столба, украшенных затейливой резьбой. Стены палаты покрывала роспись по штукатурке – золотом по лазоревой основе, окна вместо привычной слюды были набраны из цветных стеклышек, что складывались в рисунок из ромбиков и кругов, на синем потолке порхали огромные птицы с женскими лицами.

Из-за размеров сия просторная палата казалась пустой, хотя людей здесь собралось изрядно. Советники, приказчики, свита сгрудились вокруг стоящего напротив входа трона из красной вишни; дьяки, подьячие, сотники, знатные бояре вытянулись по сторонам расстеленной от двустворчатых дверей к государю дорожки. Больше ста людей, коли не более, – но по палате все равно гуляло эхо.

– Посол ордынский Газан-мурза к государю всея Руси! – громко объявил сотник, сверкнувший чисто белым зипуном, посторонился и впустил в залу трех плечистых гостей, одетых в парчовые ферязи и шерстяные шаровары, заправленные в цветастые войлочные сапожки. На пальцах мужчин сверкали перстни, на шеях покачивались толстые золотые цепи, на головах поблескивали бисером тафьи, называемые в Орде тюбетейками. Бритые подбородки, узкие усики, огибающие рот и опускающиеся вниз, уверенная походка, возраст на вид лет тридцати – казанцы мало напоминали обычных послов. Куда больше – бывалых воевод, решивших на сей раз добиться победы твердым словом, а не мечом и кровью.

Остановившись в десяти шагах перед троном, послы вполне уважительно и низко поклонились, после чего стоящий первым громко провозгласил:

– Мой господин, премудрый и непобедимый Махмуд-хан, да продлит господь его лета, сим передает тебе, государь всея Руси Дмитрий Юрьевич, что ныне он занял трон отца своего, хана Улу-Мухаммеда, и теперь полагающуюся с русских земель дань тебе надлежит посылать ему.

– От дохлого осла уши! – не выдержав, воскликнул восседающий на великокняжеском троне Дмитрий Шемяка, облаченный ради торжества в тяжелую соболью шубу, украшенную обильным золотым шитьем и неимоверным числом самоцветов. – От сотворения мира еще не случалось такого, чтобы Русь хоть кому-то дань платила! И впредь сего не будет!

– Отец моего господина, мудрый и могучий хан Улу-Мухаммед, да даруют ему небеса вечный покой, – воздел руки к потолку посол, – отпустил Великого князя Василия Васильевича за выкуп в пятьдесят тысяч рублей. Сии деньги должны быть заплачены Орде, они обещаны словом Великого князя!

– Коли хотите, можете забрать Василия обратно! – усмехнувшись, предложил государь всея Руси.

– Нам не нужен ваш Василий Васильевич, – покачал головой Газан-мурза, – нам нужно наше золото. Если сей долг не согласишься возвращать ты, значит, его вернет сам Василий Васильевич, взойдя обратно на трон.

– Русская земля отторгла моего двоюродного брата, – покачал головой Дмитрий Шемяка, – она отторгла его городами своими, людьми русскими и князьями знатными. Василий признал свою вину пред нашей державой, раскаялся в ней и принес мне клятву вечной верности, клятву на мече и на святом образе господа нашего Иисуса Христа. Он более никогда уже не вернется на трон, досточтимый Газан-мурза. Так и передай своему господину!

– Вестимо, Дмитрий Юрьевич, мой господин куда лучше осведомлен о делах твоей державы, нежели ты сам, государь вся Руси, – снисходительно улыбнулся посол. – Всего за полгода своего правления ты достиг успеха, собрав воедино все потерянные русские земли, отладив службу и высоко вознеся титул верховного правителя над прочей знатью, но сии достижения нравятся далеко не всем. Ты распустил множество уделов, вписав их земли в разряд как государевы. Княжеств Нижегородско-Суздальских, Владимирских, Серпуховских и многих других более нет. А ведь сии столы многие князья прочили для своих детей и родичей. Ты поставил князей в службу, ако государевых бояр. А ведь они привыкли жить по своей воле. Ты провозгласил новый титул, и твое возвышение многие восприняли как свое унижение. Бояре жалуются на твое своевольство твоему сосланному брату, и он обещает князьям вернуть все по старине, коли они посадят Василия обратно на престол.

– Не может такого быть! – покачал головой государь. – Он принес мне клятву верности!

– А еще в Литве сидит князь Серпуховской, Василий Ярославович, – продолжил посол, – каковой собирает армию для твоего свержения, созывает союзников и просит помощи у всех государей окрест. Гонцов к моему господину он тоже присылал.

– От этого князя другого и не ждали, – пожал плечами государь.

– Мой господин велел передать, Дмитрий Юрьевич, – вскинул подбородок Газан-мурза, – что твое имя известно во всем мире. Ты умелый воевода, мудрый правитель и честный человек, не нарушающий своих обещаний. Великий и всемогущий Махмуд-хан хотел бы иметь тебя среди своих друзей и союзников. Но интересы Орды важнее его желаний. Орда поддержит того из русских правителей, кто станет платить ей дань. Твое слово само по себе дороже золота, Дмитрий Юрьевич. Признай долг своего брата Василия, и я самолично притащу к тебе всех твоих врагов с петлей на шее! Но если ты откажешься, то не просидишь на своем троне даже до Рождества. Что ты выбираешь, государь всея Руси?

В Посольской палате весьма надолго повисла тяжелая мучительная тишина. Пока ее вдруг не разорвал твердый, уверенный голос:

– Еще ни разу от сотворения мира не случалось такового позора, чтобы Русь Орде дань платила! И впредь сего тоже никогда не случится! Так своему господину и передайте!

– Да будет так, Дмитрий Юрьевич, – поклонился Газан-мурза, и ордынское посольство покинуло гулкую залу.

25 октября 1446 года. Вологда, княжеский детинец

Князь Тверской Борис Александрович приехал в Вологду неожиданно, без предупреждения – просто завернул сюда по пути из Кирилло-Белозерской обители. Однако же он привез с собою в подарок набор серебряной посуды из мисок с высокими бортиками – что, понятно, куда как удобно для слепца, то промахивающегося пальцами мимо тарелки, то по случайности сталкивающего с нее еду на стол. Сверх того он подарил Марии Ярославовне отполированное до полной прозрачности редкостное обсидиановое зеркало, да вдобавок еще и два освященных образа – Спаса Нерукотворного и Непорочной Богоматери.

Поначалу Василий Васильевич отнесся к гостю с подозрением, но тот ни разу не упомянул ни про Москву, ни про Шемяку, ни про государев престол, беседуя токмо об урожаях, уловах, о подорожавшей соли, поднявшейся в земле воде, подтопившей многие погреба… И постепенно правитель Вологды оттаял, успокоился, опрокидывая вместе с князем Тверским один за другим кубки с хмельным медом.

– Хороший напиток, душевный! – похвалил угощение Борис Александрович. – А у нас на торгу, вы не поверите, вино ароматное появилось. Уж не ведаю, как тамо немцы над ним колдуют, однако же иные бочонки открываешь, а запа-ах! Ну словно бы головой в ведро с вишнями упал. Другую откроешь – яблоки! И ведь не сидр, нет! Сладкое, терпкое, а запах, словно яблоко жуешь. Есть таковые грушевые, есть малиновые, земляничные тоже… Эх, и как же я с собою ни одного на пробу взять не догадался? – посетовал князь. И вдруг щелкнул пальцами: – А поехали, други мои, ко мне! Василий Васильевич, поехали со мною в Тверь? Хоть ненадолго погостевать?

– Спасибо, конечно, за приглашение… – уважительно начал отвечать правитель Вологды, но гость договорить ему не дал:

– Поехали со мною, друг мой, я тебя умоляю! Мой ушкуй прямо сейчас у твоего причала. По сходням взойти, в покоях расположиться – вот и вся недолга! Когда же еще такая оказия случиться сможет? Поехали! Вина немецкого выпьем, с детьми познакомимся, о жизни поговорим. Ведь так хорошо сидим! А задерживаться нельзя, вот-вот ледостав случится. Поехали, княже! Когда ты в последний раз Вологду свою покидал? Поехали, ныне самое время! До ледостава ко мне доберемся, там в самую распутицу погостишь, а потом по вставшей Волге спокойно назад вернешься!

Заставив хозяина дома заколебаться, Борис Александрович повернулся к его супруге:

– Мария Ярославовна, милая! Сказывают, чтица ты знатная, умелая. У меня в Твери книгохранилище изрядное собрано. Всяких разных повестей в достатке, и с приключениями, и с наставлениями, и сказки арабские хитрые. Выберешь любые, станешь супруга зимними вечерами чтением баловать, детей своих развлекать. Поехали, умоляю! Мне еще ни разу в жизни столь славные собеседники не встречались. Столь быстро расставаться, прямо сердце кровью обливается. Поехали со мною! Прямо сейчас и поехали, прошу! Просто умоляю!

– Ну, не знаю… – засомневалась женщина. – Вестимо, Васенька, мы и вправду давно уже из города никуда не отлучались.

– Развеетесь, отдохнете! – тут же подхватил Борис Александрович. – Хоть на несколько недель о заботах княжеских позабудете! Василий Васильевич, соглашайся! Ну, хочешь, на колени перед тобою встану. Гость в дом – радость в дом. Поехали со мной! Вино, книги, душевная беседа… Соглашайся, княже!

– Да будет так! – сломался под столь сильным и одновременно доброжелательным напором свергнутый государь. – Поехали…

* * *

В начале ноября огромная ордынская армия под командованием царевичей Якуба и Касыма вторглась в русские земли со стороны Ельни. К ней примкнули отряды князя Серпуховского, Оболенского, Федора Басёнка, князей Ряполовских и прочих заговорщиков.

Одновременно с этим князь Борис Тверской прислал государю всея Руси письмо, в котором потребовал не сопротивляться татарам – обещая в противном случае ударить в спину русской армии всеми своими силами.

И сверх того объявил во всех городах и землях, что в его городе находится ставка Великого князя Василия Васильевича, какового он и почитает за истинного государя!

Тот самый князь Тверской, каковой всего год назад порывался заслонить Дмитрия Шемяку собой от ордынских тысяч и каковой по весне поддерживал его своей дружиной после изгнания Василия с московского трона!!!

Оказавшись меж двух огней, Великий князь решил сперва расправиться с более слабым противником – и выступил к Волоколамску, назначив сей город местом сбора ополчения.

Дмитрий Юрьевич простоял там две недели, однако за все время к нему примкнули токмо князь Иван Можайский с дружиной да вятичи и галичане, пришедшие со старостами, а не со знатными боярами. Все прочие отряды ополчения направились к Твери, присягая там на верность Василию Васильевичу и усиливая рати Бориса Александровича.

Имея впереди превосходящие полки и еще более многочисленную ордынскую армию за спиной, умелый воевода здраво оценил свои шансы на успех… И не желая проливать русской крови в заведомо безнадежной битве, государь всея Руси Дмитрий Шемяка распустил свою армию и без боя ушел домой – к себе в Углич.

Аккурат к Рождеству восторженные заговорщики вошли в опустевшую Москву и громогласно объявили Василия Васильевича новым Великим князем!

А на святки князь Тверской привез в столицу самого Василия Васильевича, и торжествующие бояре возвели его на трон.

Махмуд-хан сделал правильные выводы из своего прошлогоднего провала – и на сей раз в Москву не вступил ни единый татарский нукер, на улицах не появилось ни единого бунчука, и ни один ордынский бей не получил при дворе места. Махмуд-хану требовалось настоящее золото, а не пустая похвальба, он не желал новых бунтов в побежденной стране – и потому отдал русскую столицу во власть ее собственных изменников.

* * *

Как это ни печально, но с отъездом Дмитрия Шемяки покоя на Руси не наступило. Освоившись в Москве, заговорщики собрали огромную армию, свезя в нее десятки пушек и наняв лучших мастеров, – и двинулись к Волге воевать Углич.

Князь Дмитрий, не дожидаясь осады, оставил город и отправился во Ржеву. А когда Москва собрала рати для взятия Ржевы – переехал в Ярославль. Потом в Можайск. Потом в Галич, Кострому…

Путешествовать с места на место ему было совсем не сложно, ибо перед государем всея Руси Дмитрием Юрьевичем все города с готовностью распахивали ворота и даровали ему защиту. В то время как посланцев Василия Васильевича если и впускали, то токмо после долгого и жестокого пушечного обстрела да под угрозой штурма многотысячными татарскими ордами. И потому после каждого переезда Дмитрия Шемяки на новое место Москве приходилось долгими месяцами готовить новый военный поход, снаряжать новые полки и ползти по Руси из края в край длинными, медлительными и тяжелыми ратными обозами.

Однако законный государь к тому времени опять отъезжал на новое место – безмятежно и налегке, с одной лишь малой свитой. И Москве опять приходилось все начинать сначала.

Спустя три года сия странная погоня Дмитрия Юрьевича все же утомила, и весной тысяча четыреста пятидесятого года он уехал в Великий Новгород.

Воевать же с Новгородом, даже с помощью Орды, для Москвы стало куда выше ее истощенных долгой усобицей сил.

На русских землях установился странный, мрачный и очень зловещий покой…

12 сентября 1450 года. Москва, часовня Рождественского собора

– Да тебя, смотрю, просто и не узнать… – Софья Витовтовна окинула придирчивым взглядом пухлощекого чернобородого зеленоглазого купчишку в горностаевой округлой шапочке, в просторном, подбитом лисой синем кафтане, в мягких шерстяных шароварах и высоких яловых сапогах. – Ну, да пряник узнает.

– Я же не прячусь, великая госпожа! – От испуга торговец поклонился столь быстро и резко, что шапка сама слетела с его головы. – Я же по первому зову примчался, великая госпожа! Я же твой верный раб навеки, великая госпожа! Я же по гроб жизни благодарен буду!

– Как твой торг, Вторуша? – негромко перебила его женщина.

– Потихонечку, великая госпожа! Прибыток, знамо, небольшой, уж очень соперников много. Небольшой, да постоянный. С рубля, да по копеечке, да с попутчиками, да с обороту…

– Так в Галиче и сидишь?

– Приказа жду, великая госпожа.

– Выходит, никто тебя не заподозрил?

– Твоею заботой, великая госпожа.

– До ледостава время еще есть, – задумчиво решила Софья Витовтовна. – Закупиться успеешь.

– Нет же в Галиче никого из князей… – недоуменно развел руками купец.

– Твоя правда, упустили, – согласилась вдовая княгиня. – Покуда Шемяка в Галиче отсиживался, вызвать тебя не успела. Да и уж очень хотелось живым его взять, в поруб к братику замуровать, поверх старых косточек! Навещать иногда, мольбы и проклятия слушать. Но, вестимо, не судьба. Из Новгорода его ужо не выцарапать, не отдадут. Придется так, без удовольствия.

– Государь Дмитрий Юрьевич? – полушепотом переспросил Вторуша.

– Просто Шемяка, – ответила женщина и открыла поясную сумку, достала восковой шарик и две берестяные берендейки: – Вот, возьми. Как сим воском пользоваться, ты ведаешь, а в туесках масло жидкое. В напиток или еду какую плеснуть можно. Оно без вкуса и подействует не сразу, токмо через пару дней. Успеешь сбежать. Как оно там, в Новгороде, Шемяка устроился, мне неведомо, советовать не могу. Сам вызнавай, как до него добраться и каковое зелье полезней выйдет. Как осмотришься, вестника пришли. Может статься, чего и придумаю.

– Новгород город торговый, свой порт в моря немецкие имеет, великая госпожа. Вином там никого не удивишь, не расторгуешься, – посетовал Вторуша. Столкнулся с тяжелым взглядом Софьи Витовтовны и даже слегка присел на подогнувшихся коленях: – Прости, великая госпожа! Я чего-нибудь придумаю, великая госпожа! Я все сделаю, великая госпожа! Можешь не беспокоиться, великая госпожа!

Купец попятился к дверям, и вдовой княгине пришлось вскинуть руку:

– Стоять! У храма свита, тебе не нужно попадаться им на глаза. Я уйду первой. А ты отправляйся в Новгород. Жду письма.

– Кто же моего гонца до твоего взора допустит, великая госпожа?

– Пелагее пиши, бестолочь! – разочарованно поморщилась Софья Витовтовна. – Она нужную грамотку до меня донесет. Думай головой, Вторуша! От твоей исполнительности твоя жизнь и твоя душа зависят. Не ошибайся!

Она перекрестилась на темнеющий у стены вилочковый крест, оглянулась на зеленоглазого галичанина, словно бы колеблясь, но потом махнула рукой и вышла из часовни.

20 октября 1450 года. Великий Новгород, торговая сторона

Больше всего, до самой глубины души, Вторушу поразил мост. Широкий, приземистый, идущий над самой рекой от крепости до Ярославова дворища[37]. Могучий, вековой, из толстенного мореного дуба. Срубленный невесть когда, но сразу монументально и на долгие века.

Сие зрелище настолько удивило галичского торговца, что он даже поймал за рукав одного из амбалов и указал на Волхов:

– А как же корабли? Как от вас корабли к морю уходят, если попрек воды такая махина построена?

– Так нет там дальше пути, чудак-человек, – усмехнулся плечистый грузчик с рыжей клочковатой бородкой. – Пороги непроходимые на Волхове отсель и до самой Ладоги[38]. Корабли с моря токмо до Ладоги и ходят. Ну и грузятся, знамо, тоже там.

После чего поправил на спине полотняный мешок и направился дальше к амбару.

Вином для Новгорода Вторуша, знамо, закупаться не стал – на кой ляд оно на Волхове, куда сей товар из Европы и завозят? Поразмыслив, затарился тем, что на севере должно быть редкостью: черносливом, курагой, халвой, пастилой. Плюс к тому – обычным медом и несколькими тюками кашемира. Все это как раз сейчас в только что снятый амбар портовые работяги и разгружали.

Вторуша еще раз осмотрелся и опять поймал за рукав идущего уже обратно рыжебородого мужика:

– Скажи, а отчего крепость – на том берегу, а все склады и храмы на этом?

– Так здесь токмо торг, вече, храмы, мастерские, жилье, – охотно пояснил амбал. – А там Господин Великий Новгород. Крепость.

– Подожди, – попытался понять галичский купец, – ты хочешь сказать, что порт у вас где-то там, далеко внизу, в одном месте, торговая площадь, святилища и вечевые сборища здесь, в другом, а крепость вообще за рекой, в третьем?

– Угу… – весело кивнул грузчик и потрусил дальше к причалу.

Вторуша поднял палец к виску, медленно им покрутил и искренне изумился:

– Во дурной город!

Он немного подумал, а потом снова притормозил все того же работника:

– А правду сказывают, что здесь где-то сам государь Дмитрий Юрьевич проживает?

– Знамо, здесь! – И амбал вытянул руку в сторону церквушки с тремя крестами, по одному на двух куполах и на звоннице. – Там, на Ярославовом дворе.

– Так князья у вас тоже в стороне от крепости живут?

Грузчик кивнул.

Вторуша отпустил его и снова постучал себе пальцем по виску.

Город, в котором крепость расположена в стороне от того, что должна защищать, главный защитник живет за пределами твердыни, а порт для перевозки товаров находится невесть где от места, где эти самые товары покупают и продают!

В общем, все устроено не как у людей.

Зато он легко и просто узнал, где найти Дмитрия Шемяку!

Осталось всего лишь втереться к нему в доверие.

Ну, или хотя бы к кому-то из его кухни…

* * *

Однако дальше дело пошло уже не так гладко. Ибо первые попытки просто подойти и предложить свой товар у Вторуши провалились – стража у ворот грубо прогнала надоедливого торговца, спасибо, что по шее не надавала. Отказалась не то что ключника позвать, но даже кладовщика или повара!

Похоже, что ходящих по домам торговцев здесь почему-то не любили.

Галичанин попытался потолкаться по купцам, узнать, кто именно торгует с князем Шемякой, – и опять ответа не получил.

В Новгороде имелся обширный устоявшийся рынок, налаженные связи, у всех дворов – собственные поставщики… Вклиниться в эту схему чужаку не так-то просто.

Только теперь Вторуша оценил мудрость вдовой княгини, отправившей его к Дмитрию Красному с письмом. Так он смог сразу получить при княжеском дворе знакомство и доверие. Здесь же…

Но приказ есть приказ – и купец терпеливо продолжил свои старания. Купил небольшую лавку, расставил лотки, посадил возле них взятого из Галича надежного слугу, сам же стал искать и вынюхивать.

Пару недель присматриваясь к подворью возле храма Жен-мироносиц, лазутчик наконец заметил упитанную бабу в парчовом вытертом охабне, каковая временами ходила на торг, к лавкам с пряностями, иногда сворачивая на иные ряды. То вдруг раков немного покупала, а то ведро пескарей. Товар мелкий, странный. Не иначе как для разнообразия княжеского стола. И потому на Покров, когда в воздухе закружились крупные снежные хлопья, Вторуша рискнул подойти к бабе ближе и заговорить:

– Хорошего тебе дня, красавица!

– Не лезь, не то закричу! – сразу предупредила бабища, вблизи оказавшаяся еще крупнее, нежели издалека.

Вторуша отступил на пару шагов и показал зажатую меж пальцев сверкающую серебряную монету, хорошо начищенную перед выходом именно для особого соблазна.

– Гривенник дам, за просто так! – громко пообещал он.

– Врешь! Кто же задарма такими деньжищами разбрасывается?

– Гривенник просто так и еще полтину, коли познакомишь с кем-то старшим с княжеской кухни. Али с работником по хозяйству, – торопливо объяснил купец. – Торговец я сластями восточными. Хочу пробиться государю Дмитрию в поставщики. А на сию честь жаждущих много, просто так места не получить. Скажи там ключникам, поварам, али кто еще покупками занимается, что я правила понимаю, доходом полученным поделюсь. Не пожалеют!

– Давай… – протянула пухлую и розовую ладонь служанка.

Вторуша опустил монету ей в руку, кулачок сжался, и баба сказала:

– Ладно, сладенький, показывай, где тут твоя лавка?

* * *

Толстуха не обманула – уже через день она заявилась в лавку на пару с большегрудой и пышнотелой теткой с маленьким аккуратным личиком, чем-то напоминающим кошачью мордочку. Вестимо – курносостью и странно изогнутыми тонкими губами.

– Стряпуха наша старшая, Крапивница, – пояснила толстуха и протянула руку.

Вторуша вышел к гостьям, расстался с обещанными монетами и наклонился Крапивнице к уху:

– Каждая десятая монета с продаж – твоя…

На кошачьей мордочке жадно вспыхнули маленькие, глубоко посаженные глазки.

Оно и понятно – такой выгоды не мог предложить более никто!

Ибо отдавать каждую десятую монету с прихода есть чистое разорение. На таких многолюдных торгах, как новгородский, и без того прибытки грошовые. Если же еще и делиться…

Крапивница немного постояла, обдумывая предложение, потом прошлась вдоль лотков, по чуть-чуть пробуя пастилу, цукаты, халву, изюм, инжир, пока, наконец, не решилась:

– Два короба чернослива и короб кураги! Проверим, купец, что у тебя за товар.

Вторуша отослал слугу в сарай за сухофруктами, сам же быстро сосчитал:

– Рубль десять, красавицы! – и тут же предложил: – Зайдите в любую лавку, дешевле не встретите!

Крапивница отсчитала денежку.

Вторуша оставил на доске десять копеек и добавил из-под прилавка еще одну – и обе гостьи буквально засияли.

– Помочь донести, красавицы? – весело предложил купец.

– Да мы уж сами… – отмахнулась Крапивница, глядя, как слуга выставляет короба. – Не впервой.

Они разобрали груз и вышли из лавки.

– Вот и все! Считай, дело сделано, – пробормотал лазутчик и довольно потер руки.

Вторуша был уверен, что теперь бабы и сами захотят покупать как можно больше всего и всякого и именно у него. Так что всучить им через месяцок-другой какое-нибудь «редкостное вино токмо для князя» труда не составит.

Нужно лишь проявить немного терпения.

* * *

Прошел день.

Другой.

Пятый…

От толстых баб никаких вестей не приходило.

Через неделю Вторуша не выдержал и потрусил к шемякинскому подворью.

Немного постоял перед неохраняемыми воротами, затем взялся за ручку калитки, потянул на себя…

– Куда тебя несет, сердечный? – послышался тихий хриплый вопрос.

Оказывается, двери все-таки охранялись. Просто теперь сторожами были не плечистые витязи, опоясанные саблями и наряженные в начищенную броню, а скрюченный ярыга[39] в тенистой каморке под навесом.

– А где Великий князь? – спросил купец.

– В Устюг намедни уехал.

– Надолго?

– Бог весть…

– С дворней? – зачем-то уточнил Вторуша.

– А как же без нее?

Незадачливый лазутчик развернулся и побрел в лавку писать Софье Витовтовне покаянное письмо.

И ждать…

4 декабря 1451 года. Великий Новгород, улица у храма Жен-мироносиц

Почти год Вторуша провел в делах купеческих, пытаясь нащупать самые доходные товары для здешнего торга и превратить свое вынужденное пребывание на берегах Волхова в доходное дело. Обороты потихоньку подрастали. Вино здесь выходило чуток дешевле, нежели через Москву. Не все – токмо гышпанское и французское, немецкое же даже дороже продавалось. Но за десять лет торгового ремесла верный раб Софьи Витовтовны цены и марки успел узнать в подробностях и потому в убыток не закупался. Сверх того, ему удалось понять, чего именно не хватает в здешних лавках!

Как ни странно, но редкостным товаром оказались мед и серебро.

Вроде бы медом везде леса должны быть полны, а серебро новгородское до самой Индии узнавалось, но вот поди же ты! Лесной сладости в здешних землях съедали куда как больше, нежели выкачивали, а деньги чеканили из металла привозного, а не собственного, и потому персидские блюда, кувшины и зеркала уходили на рынке очень хорошо.

Еще неплохо продавались чернослив, курага, цукаты и халва.

Вестимо, в землях западных, поставляющих на Русь много вина, растили токмо виноград, не занимая земли под разные сады. Вот сушеных фруктов и не хватало.

Лавка здесь, лавка в Галиче, лавка в Москве – Вторуша потихоньку становился уже солидным купцом!

А все – Софья Витовтовна, даровавшая товар и серебро для самого первого дела!

Низкий ей поклон и вечная благодарность! Богатством одарила, а службы особой не требовала.

Вот и сейчас в ответ на его послание Пелагея отписалась:

«Госпожа тебя похвалила. Негодяя ловят. Жди».

Сиречь – гнева княгини опасаться не стоило.

И Вторуша с легким сердцем занимался торговым делом, уже много лет досыта кормившим его семью.

К концу года убыточная поначалу новгородская лавка принесла галичанину двадцать пять рублей – и сей успех оправдывал любые старания и посторонние траты!

Не забывая о долге перед великой госпожой, купец постоянно наведывался к подворью государя Дмитрия Юрьевича. И когда лазутчик уже отчаялся ждать перемены, всего за две недели до Карачуна – над многочисленными трубами княжеских хором наконец-то дружно поднялись густые сизые дымы!

Как ни странно, после сего события в лавке Вторуши никто не появился – ни на первой неделе, ни на второй.

Галичанину пришлось снова идти и искать уже знакомую толстую бабу…

Купца служанка тоже узнала и потому, спеша с корзиной по улице, решительно мотнула головой:

– Нет больше Крапивницы. Понесла она.

– Что? И куда? – не понял Вторуша.

– Да обрюхатилась! – повысив голос, недовольно ответила толстуха. – Выкидыш в Вологде случился. Там ее, болящую, и оставили.

– Но повара-то князю Дмитрию все едино надобны! – тоже повысил голос купец. – Кто-то же вместо нее появился?

– Котов Иван заправляет, – кивнула служанка. – Но я его не знаю.

– Нечто ему серебро не надобно?

– Всем надобно, – призналась баба. – Но я его не знаю.

Вторуша вздохнул и полез в сумку:

– Ладно, давай начинать сначала. Гривенник за разговор и полтину, коли в лавку приведешь. Сговорились?

Толстуха прибрала монету и деловито поспешила дальше к торгу…

* * *

Служанка оказалась честной бабой – и уже на следующий день появилась в лавке с невысоким смердом в горностаевой шапочке «пирожком» и в кафтане с заячьим воротом. Простеньком – но новом. Сиречь явно не с «чужого плеча», не подаренном-передаренном от хозяина холопам. Выходит – свой доход и своя гордость у мужчины имелись.

Гость был большенос, носил окладистую бородку в две ладони длиной и шириной, прищипанную по низу двумя бантиками из цветных шелковых шнурков, каждый – с продернутой золотой нитью. Про пухлые, розовые щеки, мясистую шею и общую упитанность можно и не поминать – разве на свете существуют тощие повара?

Баба, кивнув головой на приведенного мужчину, протянула руку, получила свой полтинник и вышла прочь.

Оставленный ею повар Иван Котов – вестимо, сие был именно он, проводил служанку взглядом, а затем крякнул и прямо спросил:

– В чем подвох, купец?

– Нет подвоха, – мотнул головой Вторуша. – Закупайся сластями у меня – и каждая десятая монета с выручки твоя.

– Таких цен не бывает, купец, – покачал головой повар. – С такими ценами ты бы по миру давно пошел. Так что сказывай честно, в чем подвох, либо я от греха куда подальше отсель пойду и всей дворне закажу близко к тебе не приближаться. Ведомо мне, чем прибытки с такими щедрыми доброхотами заканчиваются. Дыбой, кнутом, а опосля еще долгами на весь род до седьмого колена!

В животе Вторуши холодно екнуло от страха, словно бы собачьи клыки уже сомкнулись на его душе, он даже слегка побледнел, но не сдался, а попытался объяснить:

– Я ведь из Галича, Ваня, – издалека начал он. – У меня и ныне там лавка винная имеется. Я брату Дмитрия Юрьевича служил, лично его знал, поручения многие исполнял. Как в Москву отправлялся, он со мною поручения всякие… Сиречь мне многое поручал. А коли нужда, так меня прямо слал, свои же дела сразу побоку… Это я Дмитрию Красному вино ко двору поставлял. И ему, и боярам его…

– Так вот ты куда нацелился, поганец?! – понимающе и потому с долей добродушия рассмеялся гость. – Желаешь государю Дмитрию в винные поставщики приткнуться? Зря стараешься, там все давно поделено, все свои!

– Про Дмитрия Красного тоже так сказывали, Ваня… – нащупав нужную ниточку, осторожно потянул за нее Вторуша. – Сказывали, токмо мед свой стоячий жалует, а иного ничего не пьет. Однако же ужо через полгода у меня гышпанские и фряжские вина начал брать, а опосля даже и мед у меня хмельной стал прикупать. Ведом мне один медовщик, напиток у него ре-е‑едкостный!

И тут вдруг купец сообразил, что нужно делать. Он вскинул палец, отступил в каморку перед сараем, вернулся с кувшином и двумя скромными берестяными стаканами: просто лист бересты, обернутый вокруг деревянного донышка и склеенный воском, дабы не протекал. Обычная дорожная поделка, каковыми путники на привалах пробавляются.

– Великий был князь Дмитрий Юрьевич младший! – Вторуша налил в стаканы красное вино. – Сердце кровью обливается, как понимаю, что нет его более. Давай, друже, выпьем за помин его души…

Иван Котов отказываться не стал – и купец тут же налил ему снова:

– Ну, и, знамо, за отца князей наших, великого воеводу Юрия Дмитриевича!

Гость выпил, крякнул, закусил курагой, кивнул:

– Да, приятель, повезло нам изрядно. Не простой люд. Рядом с истинными державниками пребываем, радетелям земли русской служим…

Третий стакан ушел за землю русскую, четвертый – за государя Дмитрия Шемяку, потом мужчины перешли на личности, выпивая друг за друга, затем жаловались на тяготы своих жизней – каждый о своих бедах душу изливал, и к концу третьего кувшина сошлись во мнении, что Вторуша – дальновидный и хитрый поганец, желающий подсидеть в местной торговле новгородских же купцов, но из любви к своему государю Дмитрию Юрьевичу Иван Котов постарается изо всех сил галичскому торговцу в сем деле помогать…

Ушел повар с немалым трудом – Вторуша даже послал с ним слугу, дабы до подворья проводил. Но слова своего Котов не забыл – и уже через три дня двор Дмитрия Шемяки закупил у галичанина целых два возка товара, выгребя буквально все подряд.

Купец сему, понятно, не огорчился, и к концу Святок запасы сумел пополнить. Очень вовремя пополнить, поскольку слопавшие за праздники все сладости новгородцы начали снова закупать угощения. В том числе – и государев двор, набравший еще телегу товара.

В феврале Вторуше наконец-то удалось добраться до заветной цели: он самолично принес на шемякинское подворье истребованный куль чернослива! И на сей раз они с Котовым выпивали уже поварскую бражку, мутноватую и пахнущую хлебом. Но зато – на кухне самого государя Дмитрия Юрьевича!!!

Шарик с зельем и берендейки с маслом были у лазутчика с собой, в поясной сумке. Достаточно отвлечь собеседника на малый миг, опрокинуть берестяной сосудик над котлом или блюдом – и дело сделано!

Вот токмо Вторуша пока совершенно не представлял – кто здесь, в многолюдной суете, куда и для кого готовит, какие кушанья на какой стол предназначены и в какие покои отсюда подаются…

Но ловкий галичанин пребывал в уверенности, что теперь станет на кухне постоянным гостем…

О чем уже наутро Вторуша с немалой гордостью отписался в Москву.

* * *

За февралем пришел март – и еще до начала распутицы князь Дмитрий со двором и свитой внезапно отправился в Кашин, снова оставив Вторушу наедине со своей торговлей.

Однако уже в конце августа в лавку шумно ввалился румяный Иван Котов, в синей атласной рубахе, голубых парусиновых штанах и алых коротких сапожках и весело постучал обеими ладонями по прилавку:

– Эгей, Поганец, соскучился?! Хватит задницу просиживать, пора за работу! – гость бросил на лотки берестяной свиток: – Я тут список оставил, сам за другим товаром пока пойду. Вечером увидимся.

И ввечеру повар с купцом, вольготно расположившись за огромным кухонным столом, попивали вино, принесенное Вторушей, закусывая его заячьими потрошками и щучьим заливным.

И то, и другое было уже частично попробованным – проще говоря, досталось с княжеского стола, но менее вкусным от этого не становилось.

– Как же хорошо на ладьях путешествовать, Поганец! – поделился впечатлением повар. – Сидишь себе, покачиваешься тихонько. Река тебя и несет сама, и кормить, поить ее не надобно, ни распрягать, ни чистить, ни выхаживать. Прохлада овевает, водичка журчит, ну что за благодать! Вот бы государь наш Дмитрий всегда так разъезжал!

– За здоровье князя Дмитрия Юрьевича! – кивнул Вторуша, собираясь разлить вино. Но, увы, в прихваченном с собой бурдюке было уже пусто.

– Сейчас, погоди. – Иван Котов поднялся, подкатил от стены бочонок, ковырнул верхние доски, черпнул желтого шипучего напитка, принюхался: – То ли квас, то ли брага, не понимаю. Что скажешь, дружище, ты же знаток?

Вторуша подступил, пригубил и сообщил:

– Брага. Ячменная. Пиво, что ли, сварить хотели?

– Чего получится, то и ладно, – отмахнулся повар. – Мы не гордые, вином каженный день не балуемся.

– Даже самое лучшее вино тоже приедается, друже, – наставительно ответил Вторуша. – И покупателю хочется разнообразия. Знатный князь, месяц пивший одну лишь немецкую петерсемену, согласится даже на брагу, лишь бы не то же самое. Либо правитель, всему предпочитающий стоячий мед, вдруг попробует мед необычный. Вот, скажем, Дмитрий Красный как однажды вкусил мед ревеневый, так потом даже тройной цены не боялся! Весь товар забирал, каковой токмо имеется!

– Ты сей медок все нахваливаешь да нахваливаешь, Поганец! Дал бы лучше хоть разик глотнуть!

– Так сказываю же – напиток редкостный, всего три-четыре бочки в год настаивается. Просто так в погребах не лежит. Заказывать надобно, привозить.

– Ну так закажи! – решительно стукнул кулаком по столу пьяный повар. – Знамо, заставить ключника или князя закупаться вином у другого купца, заместо старого и привычного, мне не по силам. Но отпробовать разик-другой редкостного напитка я его как-нибудь уговорю!

– Да-а!!! – едва не закричал от восторга московский лазутчик. – Обязательно закажу!

11 сентября 1451 года. Москва, женская половина Великокняжеского дворца

Софья Витовтовна медленно шествовала по коридору, от одного окна к другому, сложив ладони на животе, а за ней в полушаге семенила молодая Великая княгиня и спешно рассказывала:

– Двести пудов заложено в амбары осадные под северной стеной, сто восемьдесят семь в амбар под Водовзводной башней и там же восемьдесят возков сена лугового, да сто двадцать соломы подстилочной, да еще овса для лошадей… Овса… – Мария Ярославовна засуетилась, прокрутила свиток: – Было же оно, я помню! – и виновато вздохнула: – Прости, матушка.

– Не извиняйся, Ягодка, – спокойно остановила ее вдовая княгиня. – Это ведь ныне твое хозяйство, а не мое. Просто опосля сверишься. Теперь ты понимаешь, отчего столь полезна сверка записей хотя бы один раз в месяц? Припасы уходят, добавляются, опять уходят… В сей суете целые столбцы порою теряются. Посему амбарные книги надобно вести отдельно, а записи оброчные отдельно. И через месяц сверка, что и где пребывает.

– Спасибо, матушка, я запомню, – опустила свиток правительница.

– Тогда ступай к супругу, милая, встречайте гостей, – разрешила Софья Витовтовна. – Я сама проверю, сколько и чего на кухню выдано.

Княгиня-мать спустилась к кладовым, окунувшись в густые жаркие ароматы копченостей и жаркого, ответно кивнула поклонившейся ключнице, спросила:

– Как дела с подготовкой к пиру, Пелагея? Все ли в порядке, всего хватает?

– Твоими заботами, великая госпожа, – опять поклонилась ключница, распрямилась и добавила: – Сегодня привезли письмо от одного из твоих слуг. Сказывает, нашелся у него знатный покупатель на знаменитый ревеневый мед. Надеется получить бочонок как можно скорее.

– Ты о чем? – поначалу не поняла вдовая княгиня.

Пелагея ничего не ответила.

Софья Витовтовна нахмурилась, но потом вдруг вскинула подбородок.

– А‑а‑а, ревеневый мед! Сказываешь, на него наконец-то нашелся покупатель? Это доброе известие. Стало быть, хоть кто-то полезным делом занимается. А не просто пиры победные затевает, вернувшись уже в который раз с пустыми руками! – Она снова нахмурилась, но гневалась явно не на собеседницу и ее знакомца. Наконец произнесла: – Отпиши, что я довольна и его хвалила. Вскорости он получит свое угощение. Пока же давай вернемся к пиру. Что ты готовишь главным блюдом, а что на опричный стол?

– Осетр трехпудовый во главу, пудовые на крылья, семга полтора пуда в опричнину, – с готовностью принялась отчитываться ключница…

* * *

«Редкостный напиткок» Вторуша привез из Москвы самолично – рассчитывая угодить с товаром к Рождеству. К празднику он успел – однако же князь Шемяка на святое торжество решил отъехать к Изборску, к святым ключам. От них государь повернул в Печоры, затем в Великие Луки и уже оттуда вниз по Ловати зимником добрался в Великий Новгород.

Путь этот легко назвать словами. Однако на лошадях, да с обозом, да с остановками и поклонением святыням, с разрешением накопившихся земельных и имущественных споров, с судом государевым над людьми, ищущими справедливости, – со всеми этими обязанностями, лежащими на каждом из князей и бояр, дорога заняла время аж до конца марта.

Терпеливо выждав до апреля, Вторуша навестил своего друга с увесистым бурдюком и предложил:

– Самое время государю нашему редкостный напиток к празднику предложить. До Пасхи всего ничего. Пусть Дмитрий Юрьевич душу свою порадует!

– Не ко времени, друже! – попивая терпкую петерсемену, мотнул головой повар. – Надарили уже государю всякого варева сверх всякой меры. Надо бы выждать, покуда пиры отгуляют. Когда погреба опустеют, а старые вина навязнут в зубах, тогда твой новый напиток и предложим. Авось, Поганец, незнакомый вкус и понравится.

– Ладно, пусть будет потом, – со вздохом смирился купец, ибо выбора у него все едино не имелось.

Но прошло еще почти два месяца, прежде чем дождливым июньским вечером, теплым, липким и душным, к нему в лавку ввалился государев повар, сияющий, как медный умбон на щите у рынды, и рявкнул во всю глотку:

– Наливай, Поганец! Я договорился! Завтра поутру привози свое зелье ревеневое на государево подворье. За обедом испробует.

– Ну, наконец-то! – обрадовался лазутчик. – Заходи, с меня причитается.

– Коли получилось, может, и мне хоть пару глоточков меда столь редкостного нацедишь? – вкрадчиво предложил Иван Котов.

– По одному стаканчику, друже, – так же полушепотом ответил Вторуша. – И более ни-ни! Но токмо обожди. Мед у меня в погребе стоит, на холодке. Сейчас принесу.

Купец обернулся туда-обратно почти бегом. Вернувшись, легкими постукиваниями рукояти ножа расшатал затычку на боковине бочонка, выковырял ножом, резко катнул емкость набок, подставив под отверстие кувшин, потом сразу обратно и, своим телом закрыв товар от гостя, расстегнул поясную сумку, вынул заветный шарик, уронил в отверстие и тут же вбил пробку на свое место. И по кругу залил ее воском с горящей свечи, надежно запечатывая все возможные щели от подтекания.

Затем разлил нацеженный напиток по стаканам и искренне провозгласил:

– За государя нашего, Дмитрия Юрьевича!

Хмельной мед с явственной кислинкой показался обоим мужчинам неплохим – но не более того, и потому друзья без сожаления перешли на немецкое вино.

На сей раз купец хорошего угощения не пожалел!

Еще с рассветом Вторуша приказал слуге готовиться в дорогу, но куда именно – пока не предупредил. Даже письма раньше времени писать не стал – чтобы не сглазить.

Может статься, именно поэтому все и прошло на удивление легко и просто. Его не задержали на воротах, княжеский ключник не стал придираться к бочонку и прямо при Вторуше приказал налить кувшин ко княжескому столу.

И потому, вернувшись в лавку, Вторуша начертал на небольшой берестяной ленточке всего лишь одно-единственное слово:

«Сделано».

Он отдал грамотку слуге и так же кратко напутствовал:

– Это для Пелагеи, служанки при дворце. Ну, ты знаешь. Скачи!

5 июля 1553 года. Новгород, подворье государя Дмитрия Юрьевича

Вторуша не собирался бежать. Зачем привлекать к себе лишнее внимание? Он помнил, как о прошлом разе, в Галиче, Дмитрий Красный преставился токмо через две недели после покупки меда – когда все уже и позабыть успели о сем событии. Никто на виноторговца и не подумал.

А побежал бы – могли бы и вспомнить.

Посему и на сей раз он старался вести себя спокойно. Семью, правда, в Галич отослал, от греха подальше. Сам прятался, но и на подворье княжеское лишний раз не совался.

Прошла неделя, другая.

Третья…

На подворье все было хорошо и спокойно.

На четвертой неделе купец уже всерьез обеспокоился и потому, прихватив бурдюк, без приглашения и упреждения отправился к другу в гости.

Иван Котов принял галичанина с радостью, выставив на стол половинку толстой рыхлой кулебяки и миску жареной переяславской ряпушки. Мужчины выпили по паре стаканов, болтая об установившейся жаркой погоде, а потом Вторуша осторожно спросил:

– Как, кстати, мед ревеневый государю нашему пришелся? По вкусу ли? Али глотнул разик да забросил?

– Точно! – хлопнул в ладони повар. – Все передать забываю. Так Дмитрию Юрьевичу и друзьям угощение твое понравилось, что всю бочку до дна в первый же день и осушили! И еще нового желают!

Купец охнул от пробившего его озноба и от ужаса, мгновенно скрутившего все внутренности. Вторуша вдруг с полной ясностью представил себе, что, может статься, как раз сейчас, спустя месяц после хвастливого письма, Софья Витовтовна читает вести о живом и здоровом племяннике и потихоньку приходит в ярость.

Ей ведь достаточно всего одного резкого жеста – во гневе бросить колдовской пряник собакам.

И тогда – всё!!!

– Чего это ты побледнел, друже? – заметил перемену даже хмельной Иван Котов. – Вроде как радоваться должен!

– Так товара сего больше нет, – хрипло ответил Вторуша. – Сказываю же, редкостная вещь…

– Раз редкостная, так и цену накинуть несложно! – рассмеялся повар. – Разбогатеем!

Иван Котов немного выждал, потом кашлянул. А затем прямо напомнил:

– Наливай!

Но тут вдруг из другого края обширной кухни кто-то закричал:

– Князь проснулся! Курицы жареной желает!

– Она здесь! – моментально собравшись, вскочил повар. – Блюдо подайте! Серебряное, с красной окантовкой! Где ревень и чеснок порезанные? Сюда несите! И яблоки с красным бочком!

Котов бросил на стол блюдо, отбежал, вернулся с румяной тушкой птицы, водрузил на середину, стал быстро и ловко украшать.

– Дозволь мне! – вдруг вскочил Вторуша. – Позволь хоть раз в жизни самого государя рядом увидеть! Хоть раз в жизни ему услужить! Дозволь, когда еще такая возможность доведется?!

– Нельзя, друже, никак, – мотнул головой повар. – Это же честь великая!

– Знамо, честь, – ни мгновенья не усомнился купец. – Рубль плачу. Нет, три! Да пропади оно пропадом, десять!

Супротив такового богатства не устоял бы даже святой.

– Ладно, Карачун с тобой… Полотенце через плечо перекинь, – распорядился Кротов. – Поднос двумя руками держи. Войдешь, голову слегка наклони, по сторонам шибко не глазей. Сегодня государь без свиты, не заблудишься. Поставишь блюдо на стол, шаг назад, низко поклонишься, приятного угощения пожелаешь и уходи. Понял?

– Ага!

– Тогда шагай за мной. Не отставай, а то заблудишься. Все, готово! Забирай!

Вторуша схватил блюдо за края, поспешил за другом. Едва выйдя с кухни, крепче сжал пальцы левой руки, правой же расстегнул поясную сумку, нащупал берестяные туески, выдернул, зубами содрал восковые затычки, сплюнул в сторону, плеснул содержимым из берендеек на курицу, откинул их и снова перехватил блюдо двумя руками. Как раз вовремя, ибо Иван Котов остановился, отступил в сторону, повторил:

– Заходишь, ставишь, кланяешься, желаешь, уходишь, – и открыл перед купцом темную тесовую створку.

Как и приказано, Вторуша чуть опустил голову, из-за чего смог увидеть только малиновую кошму на полу, скамьи, стол и нижний край стен – прошел чуть вперед. Поставил блюдо на скатерть – аккурат перед смеющейся лопоухой девочкой лет десяти, в ситцевом платочке и ситцевом платье. Князь сидел с малышкой на углу, повернувшись к ней и держа за руку – отчего разглядеть государя всея Руси у купца так и не получилось. Он увидел только плечо, ухо и край войлочной тафьи.

– Приятного аппетита, государь! – отступил с поклоном Вторуша, после чего вышел из светелки и облегченно выдохнул: – Получилось!

* * *

После угощения злополучной курицей Дмитрий Юрьевич мучился в постели двенадцать дней, то приходя в себя и корчась от рези в желудке, то снова проваливаясь в небытие, опять возвращаясь и даже пытаясь говорить. Он был истинным воином и сражался до конца. Но в этом долгом поединке последний сын лучшего воеводы державы все-таки проиграл – и семнадцатого июля первый в истории государь всея Руси перестал дышать.

14 июня 1453 года. Москва, Великокняжеский дворец, женская половина

Две женщины, одна совсем юная, другая в возрасте, медленно шествовали по сумрачным коридорам дворца. Обе – в пышных платьях из легкого шелка и сатина, обе с драгоценными оплечьями, сверкающими серьгами и височными кольцами, с золотыми кокошниками, похожими на короны, обе с многочисленными свитами.

– Как тебе удается успевать так много, матушка? – удивилась юная княгиня. – Порою мне кажется, твой день втрое больше моего!

– Самое сложное – это не забыть и не отвлечься, Ягодка. – ответила пожилая женщина. – Обычно я составляю список нужных дел и не отступаюсь, покуда не закончу его полностью. Ты научишься, Ягодка, не беспокойся. Ты всему, всему научишься.

В одной из проходных комнат женщины поклонились друг другу и разошлись по разным коридорам. С легким шелестом разделились и их свиты.

Софья Витовтовна вошла в свои покои первой. Остановилась посреди горницы и развела в стороны руки:

– Я устала. На сегодня все…

Служанки поспешно сняли с нее украшения, платье и дневную рубаху, облачив в ночную сатиновую, под локти проводили в опочивальню, помогли погрузиться в перину.

Внезапно дверь скрипнула, в опочивальню скользнула Пелагея.

– Княжна устала, княжна желает покоя, – зацыкали на ключницу княгини из свиты, но холопка невозмутимо прошла к постели и протянула маленькую берестяную полоску: – Из Новгорода, великая госпожа.

Софья Витовтовна раскрутила упругую кору, прочитала и слабо улыбнулась:

– Спасибо, Пелагея. Ты умеешь порадовать перед сном приятным известием. Что же… Значит, все мои списки отныне закрыты. С земными делами наконец-то покончено. Как же оно хорошо-о…

Женщина опустила веки…

И более их уже никогда не поднимала.

* * *

Так закончилась самая бурная эпоха в истории средневековой Руси. Эпоха, сутью которой стала женщина, вознесенная на русский престол благодаря невероятной колдовской любви – и едва не погубившая величайшую державу обитаемого мира в качестве мести за свою отвергнутую запретную любовь.