16 ноября 1433 года. Москва, Фроловская башня

Нынешняя осень затянулась. Дожди сменялись мокрым снегом, снег – туманной холодной моросью, а морось – новыми дождями, размывающими выпасы и пашни, разгрызающими овраги, превращающими проселочные дороги в глубокое чавкающее месиво. И даже в жарко натопленных палатах и светелках Великокняжеского дворца воздух стоял влажный, густой, липкий – словно бы в бане вскорости после того, как плеснуть квасом на раскаленные валуны очага.

Разверзшиеся небесные хляби неожиданно для всех переполнили крепостной ров между Москвой-рекой и рекой Неглинной – обычно доливаемый двумя водоподъемными качалками. Самотеком в среднюю часть укрепления вода не попадала, ибо городской холм поднимался здесь над берегами обеих рек аж на девять саженей[10]. Закопаться на такую глубину, понятно, невозможно – и поэтому от Фроловских до Никольских ворот поднятый на высоту ров удерживали наполненным две срубленные из дубовых бревен неширокие плотины – с послойной засыпкой, утрамбованной синей глиной.

И вот, вестимо, из-за лишнего напора нижняя плотина дала течь, причем очень серьезную: сразу в нескольких местах стали сочиться струйки где в несколько пальцев, а где и в руку толщиной. Что в преддверии близких морозов грозило серьезными неприятностями. Ведь каждая такая струя в трескучий мороз застынет, разойдется и порвет, переломает вокруг себя мореную древесину. И по весне там уже не струйки сочиться начнут, а целые потоки бить, вымывая глину из-под низа плотины. Тогда уже придется изо рва всю воду спускать, а плотину разбирать, раскапывать, а потом заново сшивать, заполнять и послойно утрамбовывать.

Посему вдовая Великая княгиня Софья Витовтовна, матушка государя Василия Васильевича, медлить не стала. Едва пришло известие о протечке, она тут же распорядилась призвать опытных водолазов, начать ремонт и теперь самолично следила за работами, скрываясь от очередного дождя под перекрытием Фроловских ворот.

Рядом с княгиней-матерью, зябко завернувшейся в соболью шубу, крытую изумрудной парчой с синим рубчиком, стояла на массивном табурете стянутая железными обручами бочка с чуть мутноватой, пахнущей яблоками жидкостью. За бочкой возвышалась на высокой приступке верная ключница правительницы – дворовая девка Пелагея, лет тридцати на вид, упитанная и голубоглазая, с темно-красными, явно натертыми свеклой губами и чуть розоватыми щеками. Рабыню тоже облегали соболя, но это была уже заметно вытертая по краям округлая шапочка и шуба с потемневшими плечами и рукавами.

Шуба Пелагее казалась явственно велика, и, поскольку ростом девушка почти на голову уступала хозяйке, не оставалось сомнений, откуда именно взялись у рабыни столь дорогие одежды…

Из стоящей здесь же, в воротах, парусиновой палатки, подсвеченной изнутри огненными отблесками, внезапно выскочил крупный и плечистый чернобородый смерд во влажной полотняной рубахе, торопливо пригладил длинные и густые, русые с проседью кудри, низко склонился перед княгиней-матерью:

– Мое почтение, всемилостивая…

Софья Витовтовна молча кивнула. Ключница тут же зачерпнула из бочки полный ковш мутной жидкости, протянула работнику. Тот довольно крякнул, отер рукавом усы, принял корец, осушил в несколько больших глотков, крякнул еще раз, опять поклонился в ноги:

– Благодарствую… – Развернулся и широко зашагал к подъемному мосту. Подобрал лежащий там куль из рогожи, еще раз размашисто перекрестился: – Тебя, Карачун, о милости умоляю…

Сделал шесть глубоких и частых вдохов‑выдохов и решительно перемахнул через перила, с плеском уйдя в воду.

– Почему они молятся богу смерти, великая госпожа? – негромко удивилась ключница.

– В темной воде токмо его владения, боярыня, – ответил вышедший из палатки молодец лет двадцати, совсем еще безусый и безбородый, однако уже крупный телом и весьма широкоплечий. – Кому же еще молиться в студеной черноте, как не богу мрака и холода?

– Попробуй молиться богу любви и мудрости, Иисусу Христу, – предложила Пелагея, зачерпнула из бочки ароматной мути и протянула ковш юному водолазу. Тот поклонился, принял угощение, выпил, опять поклонился, крутанулся на пятках и потрусил на мост, чтобы вскоре с плеском уйти в глубину.

Софья Витовтовна протянула руку, взяла у ключницы ковшик, понюхала, затем стряхнула себе в рот несколько капель – и тут же вздрогнула, аж передернулась всем телом, брезгливо поморщилась:

– Это ведь гадость! Зачем они пьют подобную вываренную мерзость?

– Сказывают, таковой напиток хорошо согревает, великая госпожа, – тихо ответила Пелагея. – При их ремесле сие есть самое главное достоинство…

Словно бы в подтверждение ее слов со стороны рва послышались крики, веселая ругань. На мост быстро забежало четверо водолазов из прежней смены – мокрых, пахнущих тиной, с ошметками водорослей на серых рубахах. Промчавшись мимо женщин, все они нырнули в палатку и, судя по теням, сгрудились вокруг очага. Послышался треск, загудело пламя.

Вестимо, на угли упала свежая охапка хвороста.

Княгиня-мать проводила мужчин взглядом, затем вышла на мост, глянула вниз. Покачала головой.

– Как текло, так и течет! Чем они там, на дне, занимаются? Неведомо… Отсель не видно. Может статься, и вовсе ничем! Ныряют, токмо чтобы ковш дармовой перед погружением получить.

– Ты воду-то потрогай, великая госпожа, – предложила ключница. – Чем в таковую нырять, уж лучше трезвым остаться! Опять же, подрядчики сразу сказывали, что работы на два али три дня получится. Ныне же всего половина первого прошла.

– И все равно неправильно сие… – недовольно буркнула правительница. – Проверить бы надобно. Ведь платим неведомо за что!

– А как проверить-то, великая госпожа? – развела руками служанка. – По твоей воле я бы и сама в темноту сию прыгнула. Да токмо что смотреть?

– Верю, Пелагея, верю, – вернувшись с моста под бревенчатый потолок проезжих ворот, улыбнулась ключнице княгиня-мать. – Прыгнешь. После стольких лет в этом мире я токмо твоей преданности и верю. Сыну еще немножко да князю Серпуховскому. Да и те… Сын ради глаз девичьих в единый миг обо мне забыть ухитрился, а Василий Ярославович из страха служит, не из совести…

Но закончить неспешной грустной речи Софье Витовтовне не удалось. Промчавшийся через кремлевский двор запыхавшийся всадник в добротном, но пыльном и грязном зипуне[11] буквально вывалился перед женщиной из седла и упал на колено, сорвав с бритой головы округлую шапку:

– Разметали войско государево нехристи заволочские! – выдохнул он. – Как есть побили, разгромили, ничего не осталось…

– Что с моим сыном?! – грозно взревела правительница.

– Жив он, цел, отбился с ближними боярами! – поспешил успокоить Софью Витовтовну посланец. – Отступил от реки Кусь на три перехода, людей ратных сбирает, каковые уцелели.

– И что за нехристи сие сотворили? – немного понизила голос правительница. – Как смогли?

– Так князья галичанские, заволочские, – приподнял немного голову посланец. – Навалились числом несчитаным, тысяч двадцать их было, а то и более. Дружина наша рубилась насмерть, сил и кровушки не жалея, животов не щадя…

– Полно врать! – прервала его княгиня-мать. – Князь Юрий Дмитриевич и в лучшие свои годы больше трех тысяч витязей под вымпелы никогда не собирал. Орду с пятью тысячами разгромил, так для тамошнего похода по всей Волге охотников созывал. Откуда ему в берлоге своей двести сотен вдруг наковырять-то? Вестимо, тысяча али две мечей у него было, не более! Верно говорю?!

– Да как их в сече сочтешь-то, матушка? – втянул голову в плечи запыхавшийся вестник. – Много было…

– Ладно… – Правительница расстегнула поясную сумку, нащупала увесистую золотую монету и бросила воину. – Службу свою ты исполнил. Ступай, отдохни.

Поймав сверкнувший неожиданно ярким желтым отблеском кружок, гонец поклонился еще раз, спрятал награду, поднялся на ноги, взял взмыленную лошадь под уздцы и повел куда-то вправо, по застеленным толстым черным тесом узким влажным улочкам.

Софья Витовтовна проводила его взглядом, медленно повела плечами, словно бы раздвигая слишком тесный корсет, повернулась к служанке:

– Проследи здесь за порядком, Пелагея. Полагаюсь на твое разумение. И черпай поменьше, дабы водолазам токмо для согрева хватало, без удовольствия! Хотят хмельного праздника, пусть с ремонтом поспешают. Бо морозы в любой час ударить способны!

– Исполню в точности, великая госпожа, – пообещала ключница, но княгиня-мать уже спешила прочь, сложив руки на животе и торопливо перебирая пальцами. Щеки Софьи Витовтовны порозовели, дыхание участилось и стало горячим, вернув женскому телу подзабытые ощущения.

Когда гонец рассказал о поражении московской армии, когда правительница вступилась за Юрия Дмитриевича, защищая его от откровенного наговора, – Софья Витовтовна неожиданно поняла, что ощущает гордость за звенигородского князя! Гордость за своего любимого, своего желанного, уже в который раз сумевшего малой силой разгромить многократно превосходящего врага! Гордость за храброго витязя, побеждающего всегда, побеждающего всех, кто бы только ни вставал на его пути! И каждый раз приносящего к ее ногам пояса поверженных врагов…

Целый сундук из дорогих ратных поясов, по сей день стоящий в ее покоях!

Воспоминания всколыхнулись и неожиданно вынесли из глубин прошлого не только подарки, но и ласки, поцелуи и объятия, тайные встречи и прилюдные прикосновения украдкой. Всколыхнули всё безумие запретной страсти, безумие того невыносимого желания, что раз за разом побуждало тела к слиянию, к горячему безумному единению, что возносило к самым вершинам беззаветной и бескорыстной любви…

Тело вспомнило былые ласки с такой ясностью, словно бы они случились только вчера – и разум княгини-матери снова отказался поверить в то, что верный, искренно преданный витязь мог ее бросить! Мог отречься, оставить, забыть! Мог предать их долгую, чистую и беззаветную любовь…

Встречные люди склонялись перед правительницей, а иные и падали на колени прямо на мокрую мостовую, впереди поспешали четверо телохранителей в белых тулупах и с топориками в руках, справа и позади шелестела подолами свита: кравчая, постельничья, стольница, конюшая, прочие знатные служанки… Однако Софья Витовтовна настолько привыкла к этому неизменному сопровождению, что совершенно его не замечала, чувствуя себя в полном одиночестве. И потому княгиня спокойно предавалась своим мыслям, иногда облизывая бледные сухие губы, иногда легко касаясь ладонью подбородка – как когда-то делал это ее любимый, иногда вскидывая к лицу плотно сжатые кулаки, вознося негромкую молитву Купаве.

Минувший год оказался тяжелым. Они воевали. Воевали друг с другом, словно бы стали лютыми врагами! Юрий, конечно же, победил, как побеждал всегда. Разгромил их сына, привел армию к присяге и принял под свою руку Москву, сев на великокняжеский трон.

И да, ее любимый отверг ее! Отверг, глядя прямо в глаза!

Отверг здесь, в Кремле, во дворце, в Думной палате. Имея над нею полную власть, обладая правом победителя, Юрий даже не прикоснулся к женщине, которой клялся в вечной верности и к ногам которой клал все свои победы!

Тогда, в страшные минуты отторжения, Софья возненавидела своего витязя всеми фибрами души, возжелала ему смерти, мучений, унижения. Захотела увидеть его перед собою на коленях, плачущего и молящего о пощаде! Захотела истребить его самого, его семью, дочиста выкорчевать весь его род!

Но прошли месяцы, пожар нестерпимой ярости в душе женщины ослаб, и в минуты успокоения она не могла не признаться самой себе, что война началась не просто так. Ведь это она, именно она смертельно оскорбила галичских княжичей! Поддалась минутному порыву, прилюдно назвала их ворами, ограбила, изгнала!

После подобного унижения война, конечно же, стала неизбежной…

Однако Юрий, как всегда, повел себя с истинно княжеским благородством! Победив – мстить за оскорбление никому не стал. Никого не убил, не изгнал, не покарал. Простил всех – и своих, и чужих, а спустя пару месяцев добровольно вернул трон их мальчику.

Просто и бескорыстно отдал Москву Василию, уехав обратно в свои заволочские чащобы!

Поступил непостижимо, невероятно, благородно!

Теперь, спустя месяцы, отказ победителя прикоснуться к ней, к захваченной женщине, тоже выглядел не столь уж оскорбительным. Ведь поступи так со своей пленницей любой другой воевода – и сей поступок считался бы проявлением исключительной порядочности!

Разве ее витязь, всегда являвшийся воплощением чести и достоинства, мог поступить иначе?

Между тем ранее он никогда не давал ей повода усомниться в своей любви!

В своей храбрости, совести, преданности…

Да, после смерти своего брата, Великого князя Василия Дмитриевича, князь Юрий уехал к себе в Галич, в далекие, непроходимые таежные чащобы – и более оттуда не показывался. Вестимо, случившееся горе совсем его сломало. Похоже, Юрий Дмитриевич не перенес утраты своего брата и повелителя, служению которому он посвятил всю свою жизнь. Может статься, именно поэтому он раз за разом не отзывался на ее письма с просьбами о встрече? Может статься, она просто не смогла найти нужных слов? Может статься, она боялась его приезда куда более, нежели желала встречи, и этот страх проглядывал в ее посланиях?

Все же именно Юрий Дмитриевич, а не их сын Василий являлся законным наследником трона! И потому появление Звенигородского князя в столице могло вызвать волнение, а то и стихийный переворот…

Софья Витовтовна уже в который раз подумала о том, что своим отдалением ее витязь, возможно, проявлял куда большую заботу о ее благополучии, нежели это могло показаться на первый взгляд!

Вдовая княгиня снова вскинула маленький кулачок и крепко, до боли его сжала…

Получается – любит? Все еще любит, прилюдно сего никак не показывая?

С этими мыслями Софья Витовтовна поднялась через боковое крыльцо в покои Большого дворца, прошла на женскую половину и почти сразу столкнулась со встревоженной невесткой:

– Матушка, матушка, гонец с Волги прискакал, наши полки разбиты!

Несмотря на тяжелый парчовый сарафан, украшенный самоцветами и золотыми бляшками в виде львиных голов, высокий кокошник с жемчугом и тремя нитками самоцветных бус, Великая княгиня Мария Ярославовна выглядела вовсе не правительницей великой державы, а маленькой испуганной девочкой – даже до своих шестнадцати лет недотягивая.

Дитя есть дитя…

– Милая моя, маленькая… – В порыве материнской нежности княгиня-мать крепко обняла малышку, подержала ее у своей груди, после чего отпустила и утешила: – Твой супруг жив и здоров, Ягодка, можешь не беспокоиться! Твой брат, я уверена, тоже. Скоро они вернутся домой, целые и невредимые.

– Но если наша дружина разгромлена, галичане идут сюда! – сглотнув, выдохнула девочка. – Они разорят все окрестные земли, они захватят Москву, они схватят нас!

– Не бойся, милая, Юрий Дмитриевич не посмеет, – покачала головой Софья Витовтовна. – Они сюда не придут.

– Но если они разгромили наши войска, что их остановит?

Княгиня-мать поколебалась в неуверенности и за невозможностью сказать правду сослалась на более весомый аргумент:

– Божья воля… – после короткой заминки ответила вдовая государыня.

– Какая божья воля, матушка?! – отпрянув, громко воскликнула девочка. – У них же кованая рать! Дружина, князья, полки! Они идут сюда!

– Великая воля небес, моя Ягодка… – положив палец на губы воспитанницы, повторила Софья Витовтовна и понизила голос: – Вспомни, девочка, как всего три месяца назад Юрий Дмитриевич безо всякого принуждения даровал московский престол твоему супругу. Неужели ты думаешь, что теперь он станет свергать Василия и опять садиться в Москве? Не беспокойся, милая. Этого не случится. Ни сейчас и никогда. Князь Юрий Дмитриевич никогда и ни за что не причинит никакого вреда ни моему сыну Василию, ни тебе самой, Ягодка, как его супруге.

– Но почему, матушка?! – недоверчиво покачала головой Мария Ярославовна. – Ведь сила на его стороне!

Софья Витовтовна тяжело вздохнула. Поджала губы.

Увы, но сказать юной государыне всей правды она никак не могла. И потому просто повторила свое прежнее утверждение:

– Такова воля небес…

16 ноября 1433 года. Галич, Волжские ворота

Победителей встречал переливчатый колокольный звон, гул десятков тревожных бил, грохот трещоток и, конечно же, громкие восторженные крики: здравицы, поздравления, частушки и веселые присказки, славящие галичан и унижающие их врагов:

– Храбрый Галич, он Москву наказал на острову! Галич с Костромой в горе, а Москва лежит в дыре! Любо княжичам! Любо победителям! Галич гоголем идет, Москва в омуте плывет! Слава витязям! Слава Юрьевичам!

Победители в начищенных колонтарях и юшманах, в сверкающих островерхих шеломах – однако же без личин, с открытыми лицами, ряд за рядом въезжали в ворота. Подбитые лисой и горностаем суконные плащи на плечах, ремни с золотыми или серебряными клепками на поясах, длинные и тяжелые рогатины в руках. Могучие скакуны, грозно фыркая, тяжело ступали по засыпанной мелкой галькой улице; вперемежку между ратными отрядами катились возки, до краев заваленные саблями, топориками, копьями и колчанами – наглядно доказывая, сколь велика и решительна оказалась одержанная победа. Ибо трофейного оружия хватило бы для снаряжения многих и многих сотен воинов!

В воротах всадники помещались по трое в ряд – и так, втроем, трое княжичей, трое сыновей князя Юрия Дмитриевича, и въехали на двор детинца. Спешились у крыльца и, переглядываясь, плечом к плечу поднялись к стоящему у дверей седобородому звенигородскому князю, одетому в пушистую соболью шубу, – отчего и без того широкоплечий воевода казался и вовсе огромным, ако скала.

– Вы молодцы, дети мои, – похвалил сыновей великий воевода и крепко обнял по очереди каждого. – Славно управились!

– Не то слово, батюшка! – горячо ответил Василий. – В пух и перья рати московские разнесли, ако зайцев по кустам и буреломам разогнали! Надобно скорейше ополчение со всех земель твоих созывать да в гости к Софье Витовтовне наведаться, покамест не оклемались!

– Что, даже в баньке не попаришься? – с легкой усмешкой поинтересовался отец. – Весь Галич с утра топится, ратников своих из похода ждет. Опосля чистыми – в святилище, жертвы благодарственные богам принести, да ввечеру пир великий созовем.

– Ну, знамо, не сегодня коней обратно оседлаем, батюшка, – несколько смутился старший княжич. – Но к заморозкам хорошо бы поспеть. Как дороги встанут, сразу и выдвигаться!

– Выходит, время еще есть, сынок? – Юрий Дмитриевич положил руку старшему княжичу на плечо, чуть там подержал и кивнул: – Разоблачайтесь.

Он обвел детей взглядом, снова улыбнулся и кивнул:

– Горжусь вами, сыновья мои. Молодцы!

* * *

Вернувшиеся из похода победители парились довольно долго – часа два, а то и более.

Знамо дело, в предбаннике для них и мед хмельной нашелся, и рыбка копченая, и огурцы, да грибки и капуста, так что от голода мужчины не измучились, в горле у них не пересохло. Посему в святилище они отправились без спешки, с хорошим настроением, принеся в дар украшенным увядшими венками радуницам три добротных плаща, могучему прародителю Сварогу, кузнецу небесному, оставили рогатину, богато украшенную саблю и шитый бисером тяжелый колчан с луком и стрелами.

Поклонившись отчим богам, княжичи со свитой прямо с Яриловой горы отправились в Спасский монастырь, заказали там за звонкое серебро благодарственный молебен, а сверх того подарили обители добротную шубу с яхонтами и невесть откуда попавший в московский ратный обоз бочонок воска, примерно с полпуда весом.

Все боги приняли жертвы с явной благосклонностью, поскольку к вечеру небо расчистилось и в зенит поднялась огромная полная луна, отчего в Галиче и окрестностях стало так светло, что после заката запаливать факелов с лампами вовсе не понадобилось.

Прямо на улицах по приказу трех княжичей столы для горожан и накрыли. Ведь во взятом московском обозе припасов оказалось так много, что всему Галичу, от мала до велика, хватило бы их на всю долгую зиму, да еще и на половину весны осталось бы. Так отчего бы и не поделиться с добрыми людьми всем тем, что в амбары и погреба не влезает?

Веселись, столица князя Звенигородского, радуйся! Новую победу над ворогом мечи русские принесли! Славные дети у Юрия Дмитриевича возмужали, надежная защита и опора для земли отчей!

На столах стояли закуски немудреные: грибы соленые, капуста квашеная, репа, копченая рыба, солонина да огурцы. Из пития – пиво, яблочная бражка да вареный мед. Однако же – дареному коню в зубы не смотрят. Чем угощают – тому и радуйся. Ешь от пуза, пей вдосталь, кричи князьям-боярам здравицы, новых побед им желай – и поболее!

В детинце, ради светлого вечера, столы тоже поставили во дворе. Тут и места больше, и погреб ближе, и копоти от светильников никакой, воздух свежий. А что подмораживает слегка – так разве таким пустяком русского ратника напугаешь в его меховых штанах, войлочном поддоспешнике, плаще с подбоем да в лисьем треухе? Русский боярин по легкому морозцу еще и расстегнется, дабы не так жарко сидеть оказалось!

Княжье угощение, как водится, заметно отличалось от уличных закусок. Княжеским гостям предлагались и доски с запеченной осетриной, и лотки с щукой в шафране, и подносы с кулебякой, и печеная убоина, покрытая янтарным жирком, но самое главное – во главе стола возвышался огромный медный трехногий котел с двумя массивными рукоятями в виде сплетенных телами змей.

Знаменитая братчина, символ единения княжеской дружины, до краев полная темного ароматного хмельного меда, пахнущего анисом, корицей и гвоздикой.

По бытующей в Галиче легенде, из сей братчины сам великий Святогор на пирах княжеских угощался, с легкостью трехведерный сосуд поднимая и за раз выпивая больше половины. Ныне же, известное дело, – люди измельчали, дружины разрослись, а потому испить первым из общей братчины стало не столько великой честью, сколько испытанием, каковое знатный правитель раз за разом прилюдно проходил.

– Ну же, други мои верные, братья мои по походам ратным, по крови пролитой, по дорогам истоптанным, по рекам вспененным, – не стал тянуть Юрий Дмитриевич, сбросив шубу на руки холопу, – за вас сию чашу пью и за победу вашу!

Князь Звенигородский подступил к братчине, взялся за рукояти, напрягся и поднял чашу. Стоящие рядом сотники тут же громко и радостно воскликнули:

– Да! Да, поднялась! Силен еще наш князь! Ако дуб столетний крепок!

Юрий Дмитриевич сделал глоток, облегченно выдохнул и отступил от чаши. Шумно рухнул на высокое кресло, стоящее в изголовье стола.

– Любо князю! Любо воеводе! – закричали столпившиеся воины. – Слава!!!

В том, что их любимый полководец, всю жизнь, начиная с пятнадцати лет, водивший дружину от победы к победе, смог поднять братчину, не усомнился никто – даже те, кто из-за спин ближних, самых знатных бояр ничего не разглядел. Ибо правитель Галича потерпеть неудачу никак не мог! Ни в чем и никогда!!!

Однако вслед за отцом к братчине теперь подступился княжич Василий Юрьевич – и бояре разошлись намного шире. При всем восхищении победителем громадной московской рати давать ему послабление никто не собирался.

Старший сын скинул плащ, отбросив его на скамью, подступился к огромной чаше. Взялся за рукояти, ненадолго замер, потом резко выдохнул и напрягся. На миг в детинце повисла тишина – а затем братчина дрогнула, жидкость в ней пошла от краев к центру мелкими волнами, качнулась…

– Оторвал!!! – радостно закричали многие голоса, а иные из дружинников хлопнули в ладони. – Ай да княжич! Поднял братчину! Молодец Василий Юрьевич! Как есть поднял! Любо! Любо! Княжичу слава!

Юный победитель сделал маленький натужный глоток и буквально уронил чашу обратно. Впрочем, поднять ее добру молодцу удалось от силы на полвершка – так что ни капли меда через края не пролилось.

Теперь настала очередь Дмитрия – второго сына и третьего по старшинству человека в Галиче.

По старшинству – но не по возрасту. Богатырем в свои двадцать лет еще безусый и безбородый княжич пока не стал, хотя и вымахал уже крупнее многих воинов. Однако же характер он унаследовал отцовский, булатный. Посему трехпудовой братчины ничуть не испугался, под взглядами десятков бояр решительно к ней подступил, протянул руки…

– Постой, сынок, – неожиданно остановил его Юрий Дмитриевич. – Ты не обижайся, но хочу я сегодня особое уважение к своим бывалым соратникам проявить, каковые в сем походе вам помогали. Дозволь храброму сотнику моему, боярину Колояру Дивовичу вперед тебя к братчине подойти?

Княжич Дмитрий с явным облегчением перевел дух, отступил на шаг в сторону и поклонился:

– Воля твоя, батюшка. Боярина Колояра я уважаю, он храбр и опытен. Пусть первым меда братского отопьет!

Хитрость галичского правителя лежала на поверхности – но кто станет спорить со всеми уважаемым и любимым властелином? И кому захочется позорить Дмитрия Юрьевича в такой радостный день?

– Ну, коли так… – Словно бы в сожалении пожал плечами и третий княжич, совсем юный Дмитрий, посторонился вслед за братом и пропустил вперед седобородого, явно пожилого, кряжистого воина в рысьем плаще, накинутом поверх синего кафтана из вельвета с очень крупным рубчиком. Воин выглядел почти на голову ниже самого молодого витязя, а белое, словно бы выцветшее лицо покрывала паутинка морщинок.

– Твое здоровье, княже, – степенно склонил голову сотник. Огладил бороду, решительно взял братчину за рукояти… Его плечи задрожали от напряжения, и огромная чаша заметно оторвалась от стола. Воин сделал пару глубоких глотков, вернул братчину на место, отер тыльной стороной ладони усы и громко крякнул: – Хорош мед у Юрия Дмитриевича, и служба у него хороша! Быть ему слугой верным честь великая. Любо воеводе!

– Любо, любо! – подхватили остальные дружинники, и место боярина Колояра занял сотник Гордей, сын Полуяра. Воин еще молодой и не самый знатный, однако высокий, статный, косая сажень в плечах. Кабы не глубокие оспины по всему лицу, так и вовсе писаный красавец.

– Ладно-ладно, давай. Рыжим можно и без очереди, – добродушно усмехнулся не поспевший к братчине боярин Всеслав, ростом заметно уступающий молодцу, а в плечах и вовсе почти вдвое.

Гордей, рыжими у которого была только короткая курчавая бородка, лисья шапка да лисий же ворот рысьего плаща, взялся за рукояти, уверенно приподнял чашу, испил, аккуратно поставил обратно, отер усы, поклонился галичскому правителю:

– Хорош твой мед, Юрий Дмитриевич, и служба у тебя хороша! Верный я твой слуга до гроба. Любо князю!

– Твоя служба – честь для меня, – ответил князь. – Садись же к столу, преломи хлеб со мною и другами моими!

Тем временем боярин Всеслав, скинув каракулевый плащ на руки слуге, уже примерялся к братчине. Причем скрыть беспокойство ему никак не удавалось… Вестимо, в этот миг он жалел, что является чухломским властителем, совсем немного уступающим знатностью московским князьям.

Боярин взялся за рукояти чаши. Лицо налилось кровью от натуги – однако чаша дрогнула, качнулась…

– Поднимается, поднимается! – ободряюще загомонили дружинники. – Пей, боярин, пей!

Всеслав Чухломский торопливо коснулся губами братчины, тут же уронил ее обратно и облегченно поклонился князю:

– Твой мед хорош, Юрий Дмитриевич, и служба у тебя есть честь великая! Клянусь быть верным слугой твоим, покуда жив. Любо!

– Твоя служба честь для меня, боярин Всеслав! – широко улыбнулся ему властитель Звенигорода, Вятки, Галича и Рузы. – Садись к столу, наливай себе вина, выбирай расстегаи. Хочу с тобою хлеб преломить, мой верный витязь!

Место возле братчины занял престарелый Басарга Тютечев. Силы у него стали уже не те, давно не те – однако же упрямства боярину было не занимать, и своего места на очереди к общей чаше он никогда никому не уступал.

За столом на миг повисла напряженная тишина… Однако седобородый старикашка, оскалившись и напрягшись, резко выдохнул и – вестимо, на одном упрямстве – приподнял братчину примерно на полтора вершка, быстро сделал три глотка и буквально уронил обратно…

– Слава, боярин Басарга! – не выдержав, одобрительно выкрикнули сразу несколько дружинников. – Настоящий богатырь!

– Зело..! – Князь Звенигородский в восхищении вскинул руки, но сказать что-либо еще не смог, ибо рядом с ним, придвинув ближе скамью, сел княжич Василий, удерживая в руках полный ковш черного пенного кваса.

– День кончается, отец! – сказал юный воевода и сделал несколько глотков из резного липового корца. – Надобно с вечера о грамотах призывных и гонцах позаботиться, дабы с утра вестников разослать. День нынче короток, каждый светлый час на счету!

Старший из Юрьевичей так и не накинул плаща, оставшись лишь в поддоспешнике – крытом малиновым атласом, часто простеганном ромбиками и украшенном в нескольких местах, на груди и на подоле, янтарными ромашками в золотой оправе. Хотя после глотка из братчины прошло уже изрядно времени, выглядел он все равно разгоряченным, словно бы после скачки, и дышал часто и тяжело.

Не дождавшись ответа, Василий поспешил добавить:

– Медлить нельзя, батюшка! Московские полки мы скорее разогнали, нежели разгромили. Припасов и оружия лишили, по лесам рассеяли, однако крови, почитай, не пролили вовсе. Вернутся они по домам, мечи да копья из кладовок повытаскивают, щиты новые сошьют, крупу, да солонину из амбаров на телеги покидают и к Васильевой коляде[12] снова окажутся готовыми к походу. Той же силой, а то ведь еще и более исполчат! Наступать надобно прямо сейчас, отец, пока они в раздрае и остановить нас не в силах! Как лед на Волге встанет, так сразу и выступать. Полкам же правобережным хорошо бы местом сбора сразу Нижний Новгород назначить.

– Куда ты так спешишь, сын мой? – слабо пожал плечами властитель Галича. – Утро вечера мудренее. Выпейте, подкрепитесь. Отоспитесь хорошенько в тепле, на перинах мягких. А там подумаем.

– Некогда спать, отец! – покачал головой Василий Юрьевич. – Мы победили, и надобно собрать плоды сего успеха!

– Разве тебе мало полных амбаров, табунов лошадей и добытой славы? – откинулся на спинку кресла князь Юрий Дмитриевич. – Столь великой добычи, каковую вы привезли в Галич, мы не видели уже много лет!

– Да плевать на эти железки! – Княжич рубанул рукою воздух, едва не расплескав весь квас. – Мы можем забрать Суздаль, Владимир, Шую, Клин! Можем взять Москву! Надобно просто поспешить! Дойти быстрее, нежели они успеют восстановить свои силы!

– Далась тебе эта Москва? – устало поморщился Юрий Дмитриевич. – Грязный вонючий городишко в окружении глинистых грядок. Наш Галич куда красивее. И воздух здесь сладкий, и озеро под стенами, и леса округ густые, дичью полны. Земли же еще богаче. Зачем?

– Потому что там московский стол! – Василий поднес ковш к губам и залпом выпил больше половины кваса. – И потому, что они не дают нам покоя! Зачем ты вернул племяннику столицу?! Ведь московский стол твой – по закону и справедливости!

– Опомнись, отрок, с отцом говоришь! – повысил голос князь. – Отдал, значит, так надобно!

– Нет, правда, отец! – Оказалось, что оба Дмитрия тоже приблизились к креслу, стоя за спинкой. – Зачем ты отдал Москву литовскому отродью?!

– Замолчите все! – гневно ударил ладонями по подлокотникам властитель Галича, Рузы, Звенигорода и Вятки и вскочил с места.

Над столом мгновенно повисла мертвая тишина. Дружинники, собравшиеся на победный пир, замолчали, повернули головы к своему князю, ожидая его приказов.

Юрий Дмитриевич скользнул взглядом по встревоженным лицам воинов, по ковшам и блюдам перед ними, по полупустой уже братчине, к которой подступали теперь не сотники, а десятники и простые витязи, и потому интерес зрителей к сему действу изрядно угас, по расставленным тут и там бочонкам с квасом и медом…

Правитель втянул носом воздух, провел ладонью по окладистой седой бороде и заставил себя улыбнуться:

– Долой пустые споры! Ныне мы собрались веселиться, гулять и праздновать! Сын мой старший крепость руки своей и характера показал, и младшие ему в честь столь же достойными ратниками оказались! – Повернувшись, князь по очереди обнял каждого из своих сыновей, снова опустился в кресло и обратился к дружине: – Ныне за них пить станем и токмо их славить! Дела же все пустые забудем, дабы ум наш попусту не тяготили! – и уже намного тише, только для сыновей, добавил: – Великая победа, великое веселье. Семь дней чтобы я ни о каких новых походах ничего не слышал! Через неделю, дети мои, как восторг общий уляжется, тогда и поговорим. Через неделю – и ни днем ранее! Сегодня же чтобы я вас больше не замечал! Сегодня дружина наша пир победный гуляет!

16 ноября 1433 года. Нижний Новгород, Татарские ворота

Князь Василий Ярославович, властитель Серпуховской и первый московский воевода, стоял на высоком обрыве под крепостной стеной и задумчиво смотрел на черные волны широкой реки, медленно текущей на юг.

Выглядел великокняжеский воевода не самым лучшим образом: грязный и драный плащ, короткие замызганные волосы, заляпанные глиной шаровары, заправленные в столь же неопрятные сапоги. Князь Василий за минувшие дни так и не поменял одежду, в которой три дня пробирался через лес, ночуя у костра на лапнике, утоляя жажду из луж и обедая опаленной над огнем полусырой кониной. Он принял сие добровольное унижение в качестве наказания за разгром на берегу Куси. Позорный разгром крохотной кучкой галичан огромной московской армии…

Надо сказать, московские бояре держались иного мнения. Они называли князя Серпуховского спасителем государя, храбрецом, умелым воеводой, не растерявшимся в миг великой опасности. И да – его начали уважать даже куда более опытные воины, князья и бояре. Каковые в случившейся сече, так уж сложилось, чего только и смогли – так это ноги свои успешно унести. А он, первый воевода, в жаркой кровавой схватке спас государю жизнь…

Но теперь все осталось далеко позади. Погони не случилось. Галичане не стали преследовать разгромленную московскую армию. Отступившие полки благополучно переправились через реку, и воевода распустил их отдыхать по домам и вотчинам.

Великий князь Василий Васильевич не получил в сражении ни единой царапины и вроде как даже не испугался. А прихваченная у берегов первым ледком Волга обещала вскорости стать непроходимым препятствием на пути возможного врага. Морозы явственно подступали, обещая со дня на день накрыть воду прочной ледяной коркой. Слишком прочной, чтобы прорываться через нее на стругах или ладьях – но все еще неспособной выдержать ни человека, ни лошади. От ледостава до налаживания первых переправ пройдет никак не меньше месяца. Если галичане желали продолжить войну – они явственно опоздали.

Словно бы в подтверждение мыслей воеводы в воздухе медленно закружились крупные рыхлые снежинки. Они падали на жухлую траву, на землю, налипали на ветви деревьев, на заборы и стены домов – и таять явственно не собирались. Зима решительно объявляла о своей власти над этим миром. Она тоже побеждала…

– Что же это за проклятие на мне такое? – пробормотал юный воевода. – Никогда не отступал, не трусил, всегда первым в битву бросался! За решительность и умение ратное хвалят меня все, ни единый боярин ни в чем не попрекнул! Отчего же я тогда все свои сражения проигрываю? Что ни схватка, завсегда под конскими копытами заканчиваю! За что же мне такое наказание?

Рядом послышалось осторожное покашливание. Холоп в добротном синем зипуне, скинув шапку, низко поклонился воеводе:

– Прости за беспокойство, Василий Ярославович. Я бы не посмел отвлекать тебя от важных дум, однако же государь спрашивает, когда ты полагаешь выехать с ним в Москву?

– Когда мы возвращаемся? – задумчиво переспросил князь Серпуховской и поднял глаза к небу. – До сумерек еще несколько часов. Передай постельничим, пусть седлают коней и скачут вперед в Дудин монастырь[13], готовят покои для завтрашнего отдыха Василия Васильевича. А прочих холопов отправь собирать обоз. Скажи, с рассветом государь отбывает в столицу.

23 ноября 1433 года. Москва, Кремль

Будь на то воля юного Великого князя, он въехал бы в столицу темной ночью да к заднему крыльцу и пробрался домой через черный ход. Но звание государя не позволяет правителю появляться иначе, нежели через главные ворота, и спешиваться в ином месте, нежели перед главным крыльцом Большого дворца.

Одно лишь радовало: в колокола Москва в честь государя не звонила, и толпа встречающих на улицах почти не собралась – не больше сотни зевак к проезду выбралось на битых витязей поглазеть.

Сама его армия выглядела весьма скромно. Полки были распущены еще у Волги, купаться в лучах славы никто из бояр, понятно, не рвался – и потому полки тихо рассеялись по дороге. В Боровицкие ворота вместе с Василием Васильевичем въехала только его малая свита, две сотни телохранителей да князь Серпуховской со столь же малой личной дружиной.

Получив известие о возвращении воинов, Великая княгиня и княгиня-мать вышли встречать своих мужчин. У величавой Софьи Витовтовны хватило терпения спокойно наблюдать с высоты, как ее сын спешивается у ступеней. Мария Ярославовна же не выдержала – сбежала вниз и кинулась мужу на шею:

– Как ты, Васенька?! Цел ли ты? Не ранен? – Шестнадцатилетняя правительница осыпала лицо юного супруга поцелуями: – Да сказывай же! Как оно было? Как ты вырвался из их лап?

– Брат твой вытащил… – кивнул чуть назад через плечо Великий князь. – Заместо меня под удар подставился.

– Васенька, милый! – Отпустив мужа, девочка обняла первого московского воеводу. – Век благодарна стану! Ты сам-то как, не ранен?

– Чуток помяло, – пожал плечами князь Серпуховской. – Но обошлось.

– Слава радуницам! – Мария Ярославовна по очереди чмокнула в щеку брата, а затем и мужа, зацепилась ладошками за локти мужчин и вместе с ними поднялась на крыльцо, где всех троих и встретила Софья Витовтовна.

– Рада видеть тебя в целости и здравии, мое возлюбленное чадо. – Княгиня-мать троекратно поцеловала сына в щеки, а затем и в лоб. – Заждались мы уже вас. Бани все истоплены, столы накрыты, кровати перестелены. Наконец-то отдохнете!

– Спасибо, матушка, – кивнул государь.

– Тебя я тоже рада видеть, Василий Ярославович. – Первого воеводу женщина наградила объятиями и двукратным поцелуем в щеки. – О подвиге твоем наслышана. Низкий тебе за него поклон.

– Защищать государя нашего, себя не жалея, есть мой долг святой, Софья Витовтовна! – четко и громко ответил князь Серпуховской.

– Отобедаешь с нами, княже?

– Прошу прощения, Софья Витовтовна, но если государь дозволит, я хотел бы на свое подворье отлучиться. Запылился я в дороге изрядно, надобно в порядок себя привести да детей боярских на отдых определить.

– Отдыхай спокойно, Василий Ярославович, – милостиво кивнул Великий князь. – Ближайшие недели служба твоя не надобна. Тревожных вестей с порубежья нашего не приходило. Распутица… Сухопутных дорог уже нет, а речные еще не встали. Отдыхай.

– А вдруг галичане к Москве выступят? – полушепотом, в самое ухо спросила девочка. – Они же победили, захотят успех свой усилить!

– Не беспокойся, любая, – покачал головой Василий Васильевич. – Дядюшка так поступать не станет.

– С твоего позволения, сестра? – Василий Ярославович отвлек Великую княгиню, обнял. По-родственному, в щеки, расцеловал. После чего поклонился царственной чете и быстрым шагом сбежал вниз по лестнице.

– Дозволь проводить, государь… – Холопы распахнули двери, и свита окружила вошедшего во дворец Великого князя. Кто-то забежал вперед, кто-то семенил сзади, кто-то притирался сбоку. К людям государя примешивалась свита Великой княгини, добавляя суеты, и девочка внезапно не выдержала:

– Оставьте нас в покое! – решительно гаркнула она.

Дворня шарахнулась в стороны. Замерла. Кто-то неуверенно напомнил:

– Государя надобно после долгой дороги разоблачить…

– Я сама способна раздеть своего мужа! – отрезала Мария Ярославовна. – Мы не виделись слишком долго, и я желаю сама услужить уставшему супругу! Оставьте нас одних!

Воля государыни – закон. Даже если ей всего шестнадцать лет и даже если она нарушает заведенные обычаи. Все равно – это закон. И потому обе свиты лишь покорно склонили головы.

Благодаря этой вспышке гнева в покои Великого князя юные супруги вошли вдвоем, оставшись наедине в просторной горнице, выстеленной персидскими коврами, обитой ногайской кошмой, с заштукатуренным и расписанным диковинными птицами потолком, со многими добротными сундуками вдоль стен, столом и креслами у слюдяного окна.

Здесь влюбленные наконец-то смогли поцеловаться жадно и жарко, не сдерживая чувств. Василий Васильевич сам сбросил шапку, расстегнул плащ, стал торопливо расстегивать крючки ферязи:

– Проклятье! Зачем же они их тут столько нашили?

– Позволь мне, сокол мой, – развела его руки девочка и принялась один за другим разъединять застежки.

Царственный юноша застонал.

– Что, больно? – испуганно вскинулась девочка. – Ты ранен?

– Просто медленно! – Государь обхватил ее лицо ладонями и крепко поцеловал. – Ты даже не представляешь, горлица моя, как я по тебе соскучился!

– И я по тебе, душа моя, – сглотнув, ответила Мария. – Ты даже не ведаешь, как я за тебя боялась! Сидеть здесь, в неведении, и гадать, как оно там с тобою? Кому я токмо ни молилась, кому только жертв ни приносила! Вижу, помогло. Уберегли тебя радуницы отчие и Макошь с Иисусом.

– Это брат твой меня выручил, когда с рындами галичанскую атаку сбил, – покачал головой правитель. – Думали, сгинул в сече, стоптали. Однако же спустя несколько дней вышел Василий Ярославович к Волге, вернулся. Живой и невредимый.

– Страшно было, сердечко мое? – Девочка вскинула на мужа испуганный взгляд.

– Нет, – покачал головой Великий князь. – На всю свиту даже стрелы случайной и то не упало. Как бояре поняли, что Юрий Дмитриевич врасплох нас застал, так сразу меня куда подальше с поля и утащили. Вот в прошлый раз, тогда да, все перепугались чуть не до икоты. О прошлом разе Юрий Дмитриевич свои пушки в поле вкопал и по нам из них чуть не в упор из них шарахнул! Дым, грохот, лошади с ног летят, по броне галька хлещет!

Юная княгиня вздрогнула и даже отпрянула от мужа:

– Вот видишь! Юрий Дмитриевич из пушек по вам стрелял, а ты его защищаешь! Сказываешь, что не тронет!

– Дядюшка меня любит. Сколько себя помню, всегда меня баловал, – слабо улыбнулся Василий Васильевич. – Подарки приносил, играл со мною, обещал в свою дружину в новики взять. Он меня любит и вреда не причинит.

– Войной на тебя ходить – это разве не вред?! – возмутилась Мария.

– Покамест это не он на меня, а я на него, – покачал головой Великий князь, самостоятельно продолжив борьбу с крючками. – А он все прощает, уступает да милует. Хотя и побеждает.

– Но почему?! – не поняла Великая княгиня.

– Он мой дядюшка, я его племянник, – пожал плечами Василий Васильевич. – Он меня любит, а я его. Сколько помню, он меня больше, нежели отец родной, холил и баловал. Игрушки первые детские от него, пони серого именно он мне подарил, когда пять лет исполнилось. Кинжал первый от него, пояс от него. В юности именно он мне первую броню подарил, байдану на вырост. А как я взрослым стал, то стол московский в подарок от него получил. Он же полгода назад нас с тобою сюда сам вернул, по одной лишь своей доброй воле! Как можно не любить такого дядюшку?

– Если любишь и он тебя не воюет и балует, зачем тогда ты сам на него нападаешь? – совсем уже запуталась царственная девочка.

– Да матушка совсем заела… – Отбросил наконец-то сдавшуюся ферязь Великий князь и устремился к Марии. – Докажи да докажи, что он в твоей власти! Победи и помилуй, победи и помилуй…

Его губы коснулись уголка ее рта, щеки, потом шеи, ладони жадно скользнули по бокам, спине, опустились к юбке…

– Дозволь мне исполнить свой супружеский долг, мой ясный сокол… – попросила Великая княгиня. – Садись на сундук.

Василий Васильевич довольно улыбнулся, сел на сшитый из ясеня ящик с медной окантовкой.

Девочка медленно опустилась перед ним на колени. Взяла в руки левую ногу, крепко вцепилась пальцами в пятку, напряглась, стянула сапог и откинула в сторону. Затем сняла второй, отставила, поднялась и поспешила к двери.

– Стой, ты куда?! – возмущенно подпрыгнул Великий князь, нагнал юную супругу, схватил за руку. – И это все?!

– Знамо, все, желанный мой и ненаглядный, – провела ладошкой по пушистой щеке своего восемнадцатилетнего мужа девочка. – Али ты забыл, что баня нас с тобою поджидает протопленная? Там и простыночки чистые, и рубахи свежие, и вода горячая, и квасок холодный, и стол накрытый.

Государыня распахнула дверь и крикнула наружу:

– Княжьего постельничего сюда! Банный халат Великому князю!

* * *

Насколько славно за два с небольшим часа удалось попариться государю Василию Васильевичу и государыне Марии Ярославовне – неведомо, ибо происходило все сие за запертыми дверьми. Однако же вышли они горячие и совершено умиротворенные, держась за руки и нежно переглядываясь. И вопреки исстари заведенному обычаю – по своим покоям не разошлись, так плечом к плечу и удалились в опочивальню к Великому князю.

Впрочем, молодежь никогда не понимает обычаев, заведенных мудрыми престарелыми предками.

Вот пройдет лет сорок – тогда сторониться друг друга и начнут.

В восемнадцать же – каждая минута бессмысленной разлуки за вечность принимается!

И потому завтракали супруги тоже вдвоем, жадно глядя друг другу в глаза.

– Я ведь могла тебя потерять! – внезапно сказала Мария. – Достаточно одного случайного выстрела, камня, брошенной сулицы – и все! Все будет кончено! Это какая-то несуразица: побеждать, чтобы миловать! Если вы с дядюшкой так любите друг друга, ну так давайте держаться вместе, одной семьей. Зачем нужна война, чтобы стать своими?

– Матушка говорит, нужно доказать дядюшке, что я способен одержать над ним верх, – ответил государь. – И тогда можно оказать ему милость и простить.

– Прости его сейчас! – протянув руку, схватила мужа за пальцы Мария Ярославовна. – Просто прости и все! И пусть настанет мир! Юрий Дмитриевич простил тебя за то, что ты снарядил на него поход, а ты прости его за… За что ты должен его простить?

Василий Васильевич вытянул пальцы из ее ладони и крепко сжал в кулак.

– Неважно, за что! – не стала настаивать девочка. – Нужно уметь прощать!

– Нет за моим дядюшкой никакой вины, – признался Великий князь. – Просто матушка настаивает, что надобно показать характер.

– Легко показывать характер тому, кто все равно прощает тебя за все оплошности! – покачала головой Мария Ярославовна. – И все равно… Брошенное копье не знает о вашей симпатии. Пущенная стрела не ведает, что вы желаете милости друг для друга, пушечная картечь не знает жалости. Зачем все это, Василий, зачем?! Васенька, я не хочу тебя хоронить! Ты слишком молод для смерти, а я не хочу становиться вдовой!

– Не кричи, – попросил Великий князь.

– Я боюсь, – перейдя на шепот, призналась девочка. – Я боюсь потерять наше счастье. Боюсь потерять тебя. Я не хочу с тобой расставаться!

– Мы больше не расстанемся, – покачал головой Василий Васильевич. – Два раза попробовал – и хватит. Как бы после третьего раза Юрий Дмитриевич и правда всерьез не обиделся! Моего дядюшку все равно невозможно победить. Не стану и стараться. Все, моя лебедушка, теперь все! Больше мы с тобою не расстанемся. Будем вместе всегда, и днем, и ночью. Более никаких разлук!

– Правда?! – радостно воскликнула Мария. Она вскочила, обежала стол и крепко обняла мужа: – Ты обещаешь?

– Я тебе клянусь, моя ненаглядная! – решительно ответил ей государь. – Я о сем раз сто успел поразмыслить, пока из заволочских буреломов домой выбирался. Все, хватит. Ты права. Коли Юрий Дмитриевич будет ко мне так добр, коли он снова простит меня за совершенную глупость, я должен ответить ему тем же. Больше никакой войны!

– Да, мой сокол! Да, моя любовь… – Великая княгиня наградила своего мужа за ответ горячим поцелуем. Потом еще одним. – Как же хорошо, как покойно сразу на душе моей стало. Мы будем рядом всегда!

– Всегда, моя ненаглядная! – согласился Василий Васильевич.

– И все-таки интересно, – вдруг проснулся в душе юной женщины червячок любопытства. – Почему Юрий Дмитриевич так к тебе относится? Софья Витовтовна уверена, что он обязательно все простит. И ты уверен, что обязательно все простит. Так почему он тебя всегда и за все прощает?

24 ноября 1433 года. Галич, детинец, княжеские покои

Ночь оказалась для князя Юрия Дмитриевича долгой и тяжелой. Печальные думы никак не давали властителю многолюдного стольного Галича сомкнуть глаз, и, в конце концов, он не выдержал – поднялся, оделся, перешел в горницу перед опочивальней. Подбросил дров в топку печи, на россыпь крупных красных углей. Немного выждал, пока березовые поленья полыхнут, зажег от них свечу, от свечи – фитили в трехрожковой масляной лампе, уселся в стоящее посреди комнаты кресло и задумчиво уставился в черное слюдяное окно.

Явившиеся поутру слуги не посмели тревожить покой господина – неслышными тенями скользнули по горнице, заправляя маслом светильники, осторожно поставили на стол миски с изюмом и курагой, с медом и ревенем, блюдо с порезанными на дольки холодными яблоками, запотевший глиняный кувшин, покрытый глянцевым рисунком из переплетенных сине-зеленых лепестков. Разложили на скамье бархатные шаровары и длинную исподнюю рубашку из белого шелестящего шелка, прошитую золотой нитью ферязь из тонкого и мягкого индийского сукна.

Разумеется, одевать правителя было обязанностью старшего спальника – но кто посмеет указывать князю, что именно и когда ему надлежит делать? Раз пожелал облачиться сам и во вчерашнее, – значит, так тому и быть. Спрашивать Юрия Дмитриевича, станет ли он переодеваться в свежее или нет, – никто не дерзнул.

Коли князь пожелает – распорядится сам.

Однако властитель Галича молчал. И потому дворня, исполнив свои обязанности, поклонилась ему в спину и бесшумно исчезла за дверью, оставив повелителя наедине с быстро светлеющим окном.

В комнате снова наступил покой. За окном между тем становилось все светлее, и через двойной слой слюды стал просматриваться неровный контур крепостной стены, немногим более светлое пятно озера за ним и почти белое небо.

Снаружи послышалось пыхтение, нарочито громкий звук шагов, шорохи и голоса. Наконец створка приоткрылась и хорошо знакомый голос поинтересовался:

– Ты уже проснулся, отец? Боярин Олай сказывал, поутру ты желал увидеть нас всех у себя.

– Заходите, дети мои, – разрешил князь Юрий Дмитриевич. – Василий, налей мне квасу. Дмитрий, подай яблоко. Как-то у меня во рту пересохло.

Княжичи поспешно прошли в горницу. На этот раз они были одеты по-домашнему: в скромных тафьях на головах, в наброшенных поверх полотняных рубах длинных, до колен, ферязях без рукавов, в полотняных же темных штанах и в войлочных тапках вместо сапог. Старший Юрьевич поспешил к столу, наполнил из кувшина серебряный кубок. Младший, схватив блюдо, поднес его к креслу.

Юрий Дмитриевич съел несколько долек яблока, макая каждую в миску с медом, запил квасом, закашлялся и с неожиданной хрипотцой спросил:

– Вы все, я вижу, без мечей…

– Зачем они в доме, отец? – удивился средний Дмитрий.

– Принеси мой, сынок, – попросил князь. – Висит в опочивальне, возле изголовья.

– Да, батюшка… – Юноша прошел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с тяжелой перевязью, к которой крепилась сабля с наборной рукоятью из кости и янтаря, спрятанная в богатые ножны, украшенные золотыми накладками с самоцветами и эмалью.

Оружие, более пригодное для пиров и приемов, нежели для походов. Но все-таки оружие.

– Хорошо… – Принял у сына клинок Юрий Дмитриевич. Снова закашлялся и опять же с хрипотцой произнес: – Я хочу, дети мои, чтобы вы поклялись мне огнем Ярилы солнечного, Триглавы-праматери и именем господа нашего Иисуса Христа на отцовском мече, что не станете искать гибели государя нашего Василия Васильевича, племянника моего и вашего двоюродного брата, что станете ему верными слугами, честными воинами, любящими родственниками…

– О чем ты говоришь, отец?! – не выдержав, перебил князя Василий. – Он же сам ищет с нами ссоры! Это Москва оскорбляла нас, Москва дважды ходила против нас ратными походами! Нам надобно не милости у Василия искать, а дружиной своею на него идти! За оскорбления наказать, стол себе вернуть, справедливость установить! И мы вовсе не понимаем, батюшка, почто летом минувшим ты Москву ему по милости своей возвернул и снова князем Великим сделал?! Никак не понимаем! Скажите, братья?!

Старший княжич обернулся за поддержкой к обоим Дмитриям, и те согласно кивнули:

– Мы и вправду не понимаем сего, отец. Ведь по обычаям исконным это тебе, старшему в роду средь всех семей княжеских, русский трон принадлежит, и это ты великой державой нашей должен править! Почто ты достоинство свое раз за разом недорослю московскому уступаешь?

Юрий Дмитриевич допил квас, вернул кубок сыну. Шумно втянул воздух в легкие, тяжело выдохнул. Покачал головой.

– Долго думал я, дети мои, как вам сие рассказать. Всю ночь мучился, но так ничего и не придумал. Вестимо, придется признаться, как есть. Во всем до конца… – Могучий властитель Галича откинулся на спинку кресла. – Простите меня, дети мои, ибо я грешен. Простите меня, ибо государь Василий есть ваш родной старший брат.

Кубок выпал из рук Дмитрия и с грохотом покатился по полу.

– Мне нет прощения, дети мои, – заметно тише продолжил Юрий Дмитриевич. – Я был слишком юн и жаден, а великая слава помутила мой рассудок. Я и Софья… Мы… Это было бесчестье, блуд, похоть, но мы принимали ее за великую любовь и за горячую страсть. Мыслю, совесть все же не умерла в моей душе, и потому я честно служил своему брату, стремясь искупить свой грех. Но разве подобную подлость посильно возместить простой службой? Василий верил мне, мой брат полагался на меня всегда и во всем. А я его предавал! Предавал всю свою жизнь. Простите меня, дети…

– Ты блудил с великой княгиней Софьей, отец? – выдохнул старший Дмитрий.

– Мой брат подозревал ее, мальчики, – еще тише продолжил князь. – Ее, но не меня. И со смертного одра Василий взял с меня клятву, что я стану честным покровителем Москвы и справедливым судьей. Судьей над моей любовницей за свершенный ею со мною грех. Я исполнил сию клятву и покарал виновного. Я покарал себя! Я запретил себе занимать великокняжеский трон и именно поэтому вернул его Василию минувшим летом. По исконному обычаю за столь тяжкий грех, как прелюбодейство и измена государю, надлежит отвечать всему роду предателя. И так выходит, дети мои, вам также придется искупать мою вину, вслед за мной отрекшись от великокняжеского престола. Я хочу, я требую, чтобы вы ныне же принесли на моем мече клятву не искать Москвы и честно служить государю Василию Васильевичу, правителю русскому и вашему старшему брату! Примите из рук моих сию ношу. Токмо так вы очистите душу мою и мою совесть. Токмо после сей вашей клятвы я смогу спокойно принять свою кончину, с достоинством перейти Калинов мост и с чистой совестью взглянуть в глаза покойному брату своему. Ибо я согрешил, но я и покарал! Покарал себя по закону и справедливости и кару сию принял с надлежащим достоинством.

Князь Юрий Дмитриевич немного помолчал, а затем поднял перед собой саблю.

– Так что скажете, дети мои? – устало спросил он. – Готовы ли вы принести клятву, каковая дарует мне прощение и посмертный покой? Каковая позволит мне без стыда взглянуть в глаза брату своему и нашим предкам? Простите ли вы меня за грех мой великий и за тот позор, которым я покрыл весь наш род?

– Но почему, батюшка? – тихо спросил младший княжич. – Зачем ты это сделал?

На некоторое время в горнице повисла тишина. Потом властитель Галича пожал плечами.

– Недаром в народе сказывают, Дима, что любовь – зла, – размеренно проговорил он. – Ударила она по нам с Софьей с силою нестерпимой и в момент нашей общей слабости. Ударила сильнее, нежели удар копейный литовского всадника, ударила страшнее, нежели залп затинных тюфяков. Лишила нас и рассудка, и совести, отняла и честь, и силу. Все сожгла в пламени безумия похотливого, все истребила, закружила, заморочила! Сам не понимаю, как таковое и случилось-то? Однако же свершилось. Не устояли.

– Это потому, что она – ведьма! – зло прищурившись, неожиданно громко заявил Василий Юрьевич: – На Руси всем ведомо, что Софья Витовтовна – чаровница, ведьма литовская! Заворожила она тебя, отец! Заколдовала, заморочила!

– Разве сие есть оправдание, сынок? – Опустил свой меч на колени князь Юрий Дмитриевич. – Разве от того измена моя рассеется? Разве от того подлость подлостью быть перестанет? Али государь Василий от того из ваших старших братьев в обычные чужаки переменится? Ты ныне воевода успешный и умелый, мой храбрый мальчик. Вот ответь, простишь ли ты боярина, каковой измену свою ведьминым наваждением оправдает?.. Молчишь? Вот то-то и оно! Своим братом со смертного одра я назначен судьей справедливым греху своему! По чести и по совести карой главному преступнику я избрал лишение оного великокняжеского престола. И во искупление греха своего требую от вас сию волю признать!

– Выходит, все минувшие напасти случились из-за твоей любви, батюшка? – Младший из княжичей вздохнул и покачал головой. – Софьины скандалы, походы и битвы, доброта твоя к Василию Васильевичу? Надо же… А ведь в сказках любовь завсегда к радости и счастию ведет…

– Тебе бы токмо сказки читать да о любви мечтать, – скривившись, хмыкнул Василий Юрьевич. – Красавчик ты наш…

Юный Дмитрий, резко повернув к нему голову, заметно порозовел лицом, отчего на щеках проступил нежный пушок. И уже через миг он сделал три шага вперед, взял саблю с коленей отца, дернул рукоять, полуобнажив клинок, и положил ладонь на сверкающую сталь:

– Ныне клянусь пред оком Яриловым, пред огнем родовым, пред землей материнской, клянусь на мече отцовском чтить государя нашего, брата моего Василия ако родича старшего и господина и никогда не искать московского великокняжеского стола! Если я нарушу сию свою клятву, то пусть сталь холодная напьется моей крови, не проявляя ко мне никакой жалости!

Княжич разжал кулак и отступил к окну. Слизнул проступившую на ладони кровь, негромко удивился:

– Острая…

– Теперь многое становится понятно, батюшка… – задумчиво произнес второй Дмитрий. – Это ты единолично державу нашу русскую выстроил. Ты дружину великокняжескую в походах возглавлял, ты города к повиновению приводил и победы ратные добывал. Мне всегда странным казалось, отчего всегда ты столь покорным и смиренным пред братом своим чахлым становился? Ан, выходит, ты не Василию Дмитриевичу служил, а княгине Софье Витовтовне! Ей победы приносил, ей славу свою жертвовал, ей семя свое отдавал. И через ее чрево еще один брат у нас, оказывается, живет… – Дмитрий Юрьевич подступил к креслу и встал рядом с отцом. – Твоя мужественность достойна восхищения, батюшка. Ты рождаешь только сыновей.

– Ты говоришь об этом так спокойно, Димка?! – Княжич Василий кинулся к креслу с другой стороны, схватился за спинку, горячо выкрикнул: – Ты согласен добровольно отречься от титула, каковой всем нам принадлежит по исконному наследному праву?!

– Если сия клятва успокоит совесть нашего батюшки в этом мире и дарует ему покой в мире грядущем, то да, я отрекаюсь, – спокойно ответил Дмитрий и положил ладонь на все еще полуобнаженный парадный клинок: – Ныне клянусь на мече отцовском чтить старшего брата моего Василия и никогда не искать московского великокняжеского стола! Отныне и до века! И если я нарушу таковую клятву, то пусть сия сталь холодная напьется моей крови, не проявляя ко мне никакой жалости!

– Нечто вы обезумели, братья, свою родовитость так просто на сторону отдавать?! – В изумлении развел руками Василий, отступил от кресла, с силой потер кулаком высокий лоб и вдруг расплылся в кривой усмешке, махнул кулаками в воздухе, в полный голос закричал: – Хотя нет, нет, я все понял! Вы же оба младшие, Дмитрии, вам все равно! Вам и так никогда не получить великокняжеского стола! Вам все равно, вам в этих спорах места нет… – Недавно удачно проявивший себя воевода круто повернулся к окну, уперся лбом в холодную радужную слюду. Немного так постоял, ругнулся себе под нос и вдруг резко повернулся к отцу. – Но ведь я‑то старший, отец! Старший в роду я, батюшка, я! Я старше не только обоих Дмитриев, но и Василия московского, Софьиного сына, я тоже старше! Великокняжеский стол по праву должен быть моим!

– Ты кое о чем забыл, мое возлюбленное чадо. – Медленно покачал головой Юрий Дмитриевич. – В местническом счете не токмо отцовское родство значение имеет, но материнское тоже. Обычно его не замечают, ибо жены мужей своих завсегда худороднее. Но с Василием московским дело совсем иное. Софья Витовтовна есть дочь Великого князя Витовта, внучка Великого князя Клейстуна и внучка тракайской богини Беруты. В ее жилах течет кровь, величием своим даже моему отцу ничем не уступающая! Посему, при равной знатности по линии отцовской, по крови материнской ты своему брату уступаешь колена три, коли не более. Тремя годами возраста тебе стольких ступеней в суде местническом не одолеть. Даже если происхождение государя не по Великому князю Василию считать, а по мне, он все едино сильно знатнее тебя выходит! И посему я требую от тебя смирения, сын. Смирения пред старшинством государя Василия и пред моей отцовской волей!

Князь Юрий Дмитриевич Звенигородский крепко взялся за ножны своего меча, поднял его перед собой на вытянутой руке и сурово выдохнул:

– Клянись!

– Он мой брат! – зло оскалился Василий. – И я его старше!

– Но он потомок Витовта и Беруты! – повторил властитель Галича. – Ты же лишь мой старший сын. И потому клянись! Войны меж своими детьми я не допущу. Клянись немедля или вместо моего покровительства ты познаешь мой гнев! Клянись!

Старший из княжичей скрипнул зубами, шумно втянул носом воздух. С силой мотнул головой – однако все же шагнул к креслу. Снова глубоко вздохнул, весь скривился, но все-таки взялся ладонью за полуобнаженный отцовский меч:

– Клянусь!

– В чем? – не отступил Юрий Дмитриевич, пристально глядя старшему сыну в глаза.

– Клянусь признавать старшинство Василия московского, сына княгини Софьи, и не подыскивать великокняжеского стола! – Василий отдернул руку, стряхнул в сторону капельки крови и стремительно выскочил из горницы.

29 ноября 1433 года. Москва, Кремль, покои княгини-матери

Пробежав свиток глазами, Софья Витовтовна, слегка наклонив голову, неуверенно потеребила гусиное перо. Затем решительно макнула его в чернильницу, размашисто подписала грамоту. Подумала еще немного, отошла к печи, открыла дверцу и бросила письмо в топку. А следом – и перо. Снова вернулась к пюпитру, встала за ним. Замерла, вглядываясь в яркий прямоугольник близкого окна.

В дверь осторожно поскреблись. Выждали. Затем створка медленно приоткрылась. Снова ненадолго замерла – и распахнулась уже полностью. Кривобокий чернобородый мужчина с перехваченной широким ремнем охапкой дров вытянул шею и, убедившись, что правительница не оглядывается, решил прикинуться невидимкой: слегка поклонился, пробрался к печной кладке, неслышно ступая по толстой кошме мягкими валенками. Присел, как можно тише извлек из охапки пять поленьев. Открыл створку, бросил деревяшки в пламя, закрыл печь, выпрямился. Еще раз осторожно посмотрел в спину княгини-матери, отступил к двери. Оттуда торопливо поклонился и закрыл дверь в светелку.

– Ну, что? – в один голос спросили две сторожившие в коридоре пожилые женщины. Судя по одеяниям – черепаховые кокошники и бархатные сарафаны, – весьма знатные. – Как она?

– Задумалась о чем-то, – пожал плечами истопник. – Даже не оглянулась.

– Верно ли с княгиней все хорошо? – не отступали боярыни. – Вестимо, раньше она так надолго свиту не отсылала. Читает ей обычно государыня, пишем мы. Она же токмо диктует. А ныне с рассвета одна и носу из светелки не кажет.

– Кто я таков, чтобы Великую княгиню вопросами тревожить? – Слуга встряхнул заметно поредевшей охапкой. – Прощенья просим, боярыня. Печи у меня…

Он поклонился и двинулся дальше по полутемному коридору.

Оставшиеся вдвоем женщины потрогали створку двери, прислушались.

– Ладно, – наконец сказала одна из них. – Коли Софья Витовтовна желает уединения, такова ее воля. Будем надобны, позовет.

Служанки переглянулись, одернули сарафаны и решительно скрылись в комнате напротив, откуда доносился негромкий разноголосый говор.

Между тем Софья Витовтовна разложила на пюпитре еще один лист мелованной бумаги с тиснением в виде двуглавого орла наверху страницы, прижала его снизу тонким костяным ножом, а сверху округлой золотой песочницей. Достала из шкатулки новое перо, проверила его заточку. Несколько раз подряд ткнула белым кончиком в чернильницу и стремительными росчерками вывела:

«Мой драгоценный витязь! Я знаю, годы не властны над нашей любовью. Я никогда не поверю, что твоя страсть слабее моей, что она иссохла, ако библейская смоковница, что ты забыл меня и не желаешь снова сомкнуть свои пальцы с моими. Вестимо, наши титулы принуждают нас к поступкам, каковые выжигают наши души. Однако в наши годы нам пора обрести свободу. Наши дети возмужали. Они научились сами держать меч и повелевать землями, оберегать порубежье и собирать казну. Наша забота ныне токмо тяготит их, а не помогает. Так давай не станем докучать им и наконец-то подумаем о себе. О своих душах и о своем счастье. Ничто не мешает и тебе, и мне удалиться в уединенную обитель, скрыться от глаз людских. И как мы станем там жить, каким богам молиться, как закончим наши годы, уже никто и никогда не узнает. Пусть остаток дней наших, мой желанный витязь, наполнится тем счастием, о коем мы мечтали всю свою жизнь…»

В этот раз перечитывать послание женщина не стала – подписала, присыпала тончайшим, как мука, песком, тряхнула страницу, сдула песок, спешно скрутила бумажку в свиток. Немного выждала, пошевелила пальцами. Затем сняла один из перстней с крупным агатом в окружении крохотных изумрудиков, просунула получившийся свиток в него и торопливо положила на пюпитр. Вздохнула, все еще колеблясь, вскинула руку – и замерла.

Недоуменно скользнула взглядом по сторонам…

Но колокольчика так нигде и не увидела.

Да и откуда ему взяться в покоях вдовой государыни? Всю ее долгую жизнь любые пожелания Великой княгини немедленно исполнялись женщинами из свиты. Стоило лишь шевельнуть пальцами или произнести всего полслова – все исполнялось как бы само собой.

Софья Витовтовна уже и забыла, когда самолично призывала слуг.

Впервые за много, много лет ей пришлось самой идти к двери, самой ее открывать и самой громко кричать в коридор:

– Пелагея!!! Ты где?!

– Всегда к твоим услугам, великая госпожа, – отозвалась из темноты верная ключница. – Ты велела мне отыскать надежного отрока. Так он здесь.

Ярко-рыжий курчавый паренек, одетый в синий зипун и зеленые шаровары, заправленные в валенки, влетел в светелку, словно от толчка, и торопливо склонился чуть не в пояс стоящей женщине.

– Мое почтение, великая госпожа! – выкрикнул он.

– Не ори, оглушишь, – отступила к пюпитру правительница.

– Я твой преданный раб, великая госпожа! – перешел на шепот отрок. – Сделаю все, что токмо пожелаешь! Ни сил, ни живота своего не пожалею!

– Знаю, мой мальчик, знаю. Коли за тебя поручилась Пелагея, стало быть, тебе можно верить. – Княгиня-мать взяла свиток, покрутила в руках, словно бы все еще сомневаясь, но все-таки решилась и протянула слуге: – Вот, бери. Скачи в Галич, отдашь сию грамоту князю Юрию Дмитриевичу лично в руки. Токмо сам и токмо лично в руки! Все понимаешь?

– Не сомневайся, матушка! – Распрямившийся рыжий юноша оказался вдобавок еще и конопатым, с зелеными глазами и большим приплюснутым носом. – Домчусь быстрее ветра, ни сна, ни отдыха не зная!

– Нет такой спешки, дабы лошадей загонять, – покачала головой Софья Витовтовна. – Коли убьешься в темноте, грамота, чего доброго, и вовсе потеряется. Посему просто отвези письмо. Быстро, но без глупостей. Пелагея даст тебе десять рублей на дорожные расходы.

– Десять рублей[14]?! – Глаза отрока влажно сверкнули крупными изумрудами.

– Честные слуги Софьи Витовтовны никогда не голодают! – чеканно отрезала ключница и поспешно потянула своего протеже из светелки. Вестимо, опасаясь, как бы он не сболтнул при хозяйке чего лишнего.

– Пелагея! – окликнула ее княгиня-мать. – Как гонца отправишь, свиту зови. Пусть меня к обеду готовят.

– Да, великая госпожа, – поклонилась холопка и выскочила за дверь.

Софья Витовтовна вернулась к пюпитру, взяла перо, покрутила перед глазами. Затем вскинула ладонь и посмотрела на пальцы. Бросила перо, отошла к стоящему возле угла сундуку, подняла крышку. Оценила взглядом стоящие там в несколько рядов шкатулки, открыла одну. Поворошила ладонями ворох лежащих драгоценностей, выбрала перстенек с яхонтом, насадила на палец, сжала кулачок. Полюбовалась украшением, а затем опустила крышки.

В дверь постучали.

– Ну, наконец-то! – недовольно отозвалась правительница. – С голоду с вами умрешь! Ведите в трапезную!

12 декабря 1433 года. Южные плавни Галичского озера

Три морозные недели накрепко сковали озерный простор толстым ледяным панцирем, сделав доступными для людей и зверей обширные камышовые заросли, раскинувшиеся на заболоченной низине на восточном берегу Галичского озера, между глубокими водами и густым, но низкорослым осинником. В теплое время это была вязкая бездонная топь – временами бесследно сжирающая неосторожных путников. Мертвый луг – само название зеленого простора говорило о его дурной славе.

Однако проклятое место имело свою добрую сторону – множество длинных и толстых, сочных и сладких, скрипучих от крахмала корней рогоза, густо переплетающихся под самой поверхностью. И потому каждую осень, после первых заморозков сюда начинали собираться кабаны со всех окрестных лесов, разбивая еще тонкий лед крепкими копытами и разрывая клыками подмороженную топь – больше похожую на очень густой студень, пересыпанный крупной ледяной крошкой. Вслед за ними в месиво лезли хрюшки и поросята, выдергивая корни, перекусывая их, оттаскивали на лед и азартно пожирали с громким жадным хрюканьем.

А вслед за кабанами к Мертвому лугу тянулись и охотники…

Со стороны могло показаться, что князь Юрий Дмитриевич вывел свою дружину в ратный поход – ибо три сотни верных ему бояр скакали через озеро в полной броне и с саблями на боках; на плечах вместо шуб лежали плащи, легко сбрасываемые и не сковывающие движений, на луках седел болтались саадаки: длинные колчаны, полные тонких сулиц – боевых метательных копий. Удивляло только то, что все воины были без шлемов да без рогатин, без которых кованая рать в атаку не бросалась. Ну и обоз, заметно отстающий с каждым часом, состоял всего лишь из полутора десятков легкогруженых саней.

Когда до колышущейся коричневой стены увенчанных черными кисточками камышей оставалось примерно с полверсты, князь Звенигородский привстал на стременах, вскинул руку, громко объявил:

– Изгон ныне как обычно проводим, бояре! Правым краем через сии заросли до леса тихонько идем, опосля вдоль ольховника крадемся. Там в цепь вытянемся, на Мертвый луг поворачиваем и вскачь через него с посвистом идем, хрюшек пугая. Выгоняем всех кабанов на озерный лед и там забиваем. Первогодков не трогать! Пусть растут, сало нагуливают. Тех же, кто на вид больше пяти пудов, берем всех. Солонина лишней не бывает!

– Как скажешь, княже! Пять так пять! Воля твоя, Юрий Дмитриевич! – отозвалось сразу несколько бояр. – Дело обычное. А поросята пусть гуляют!

– Вот и славно… – совсем негромко, себе под нос, пробормотал властитель Галича и первым въехал в высокие густые камыши. Настолько высокие, что над кисточками возвышались токмо лошадиные морды да сами всадники.

Дружина, вытянувшись в три колонны, словно бы плыла через коричневое озеро, поглядывая в сторону невидимого луга, откуда доносилось довольное похрюкивание и громкое чавканье.

– Сегодня будем с мясом, – тихонько пропел едущий справа и чуть позади Дмитрий-красавчик.

Красавчик – именно так начал дразнить княжич Василий младшего брата после случившейся перед клятвой размолвки. И прозвище на диво крепко прилепилось к юному Юрьевичу. Теперь Дмитрия звали Красавчиком практически все, отличая таким прозвищем от среднего княжича. Но звали без насмешки, даже с некоторой похвалой, так что паренек не обижался.

– Сегодня будем с мясом… – снова мурлыкнул Красавчик.

– Не сглазь, типун тебе на язык! – оглянулся на него отец. – После охоты веселиться станем.

– Это же просто загон, батюшка… – пожал плечами княжич.

В этот момент послышались громкий вскрик, треск и шум. Юрий Дмитриевич повернул голову на звук и увидел, как неподалеку со ржанием встали на дыбы две лошади, норовя скинуть с себя всадников. Еще один ратник пытался успокоить закружившего на месте коня.

Князь Звенигородский повел плечами, потянул из колчана сулицу с длинным граненым наконечником, перехватил ее посередине, скользнул взглядом по камышам. Заметил, как в нескольких шагах слева от седла побежала быстрая волна из густых темных кисточек, привстал на стременах и что есть силы метнул копье туда – под самое основание коричневых стеблей.

Послышался полный боли визг, камыши стали ложиться набок, открывая небольшую полянку. Юрий Дмитриевич схватился за вторую сулицу, метнул. Затем третью.

Камыши перестали трещать, визг и хрюканье затихли.

– Здесь секач, секач! – закричали в середине кавалькады. – Вали его!

Но тут на дыбы поднялись кони в хвосте колонны.

– Поворачиваем!!! – во весь голос закричал князь. – Все поворачиваем! Идем на Мертвый луг! На луг!

Дружина услышала своего воеводу, потянула поводья. Однако в нескольких местах случилась заминка…

Охотники крутились на месте, вскакивали в стременах, водили сулицами, безуспешно пытаясь выследить шустрого и умного врага – низкого, коричневого, а потому совершенно невидимого в густых зарослях. И достаточно решительного, чтобы подбивать и перекусывать лошадиные ноги.

Но все же большинство всадников поскакали за князем в указанном направлении, со всей поспешностью пробиваясь через камыши.

– Расходимся! И вперед! – продолжал командовать правитель. – Расходимся!

Развернувшись в широкую цепь, галичане примерно через четверть часа вырвались на открытое место. Увидев внезапно появившихся охотников, кабаны, рывшие корни рогоза, разом сорвались с места, с громким хрюканьем уносясь под спасительные кроны ольховника. Бояре принялись метать сулицы – хрюканье тут и там сменилось визгом, жалобным скулежом, отчего уцелевшие звери помчались прочь еще быстрее… И вскорости охота прервалась за полным исчезновением дичи.

– Вот тебе и «будем с мясом», Красавчик! – в сердцах сплюнул Юрий Дмитриевич, обозревая изрытый клыками и потому совершенно черный луг. – В этом году сюда можно больше не показываться. Зверь уже не придет. Спугнули!

Однако младший из княжичей, далеко отставший от своего отца, правителя не услышал.

Властитель Галича задумчиво похлопал ладонью по опустевшему саадаку, спешился. Прошелся по черному, слабо похрустывающему месиву, стараясь больше ступать на лежащие рядом с поломанными стеблями листья рогоза. Мороз превратил их в мягкие темные тряпки, неотличимые от ила, – но пачкались они все-таки заметно меньше. Добравшись до туши крупной свиньи, Юрий Дмитриевич выдернул копье, положил на плечо, поднял взгляд на умчавшихся вперед охотников.

Те уже уткнулись в лесные заросли и поворачивали коней. Особого восторга на их лицах заметно не было.

– Вот тебе и «будем с мясом», – снова вздохнул князь. – С кабанами никогда не знаешь, чем оно все закончится. То ли ты их, то ли они тебя. Умные, заразы, иным людям хитростью не уступят… Этого у них не отнять…

* * *

Итогом бестолковой охоты стали двадцать две добытые свиньи – и это почти на полтысячи охотников! И плюс к тому – три секача, убитых в камышах. Однако это – супротив четырех раненых скакунов и двух изрядно помятых ратников, каковых спасли от серьезных ран только предусмотрительно надетые кольчуги.

Учитывая обстоятельства, можно было считать, что в этой схватке победили кабаны.

Понятно, что после этакой «охоты» княжеская свита предпочла вернуться в город поздним-поздним вечером, стыдливо въехав в ворота детинца уже в полной темноте. Веселого пира по поводу развлечения в плавнях тоже не случилось – бояре молча разъехались по своим подворьям, стараясь не привлекать внимания припозднившихся горожан.

Князя Юрия Дмитриевича, также пребывающего в дурном настроении, двое факельщиков проводили до его покоев, возле которых обнаружили рыжего мальчишку, спящего прямо на полу, привалившись спиной к стене.

– Вот, княже, – хмыкнул стражник. – Сей отрок сказывает, гонец он из Москвы, грамота у него к тебе. Но свитка не кажет. Молвит, лично в руки, другим не доверит. Ждет.

Властитель Галича склонил голову набок. Один из его холопов пнул вестника ногой. Тот вздрогнул, поднял голову. Затем поспешно встряхнулся, вскочил:

– Княже Юрий Дмитриевич? Вот, сие тебе велено доставить…

Конопатый паренек сунул руку за пазуху, достал свиток выбеленной бумаги, просунутый в драгоценный перстень. Очень дорогой перстенек, судя по тонкой работе и обилию самоцветов.

– Вот проклятье… Небось опять напасть какая-то случилась! – Князь Звенигородский положил ладонь на подбородок. Медленно провел пальцами по густой бороде и кратко распорядился: – Накормить, напоить, попарить. Уложить.

– Как прикажешь, княже. – Один из факельщиков поманил гонца пальцем: – Пошли!

– А как же письмо? – не понял гонец.

Князь передернул плечами, забрал у него свиток, крепко сжав в кулаке, и толкнул створку двери. Пересек темную еще комнату и бросил послание на подоконник, тут же повернувшись к окну спиной, и еще успел заметить, как рыжего и конопатого мальчонку стражники с силой подталкивают прочь от дверей.

Слуги поспешно запалили от факела свечи и лампу. Как-то словно сами собой на столе оказались деревянный поднос с копченым сазаном, миски с курагой и яблоками, кувшин горячего сбитня. Факельщик, а вместе с ним и дворня скрылись, оставив в комнате лишь ближнюю свиту: верного боярина Олая Басманова, каковой за последние лет десять выбился в ближние княжеские слуги и был при правителе сразу и за конюшего, и за кравчего; престарелого слугу Волгу Базыковича – безбородого, бледнокожего и болезненно тощего. Боярин Волга числился сокольничим, отвечая в первую очередь за ловчих птиц, а заодно – так уж получилось – следил и за прочим обширным княжеским хозяйством, раскинувшимся окрест Галичского озера. И сверх того – розовощекого спальника лет двадцати и двух юных стольников.

– Что-то я и вправду проголодался, – вдруг решил Юрий Дмитриевич, сел к столу. Разломил рыбину, отделил крупный шмат со стороны спины. Не спеша прожевал, выбирая тонкие косточки. Затем съел еще кусок, отодвинул поднос. Один из стольников протянул ему полотенце, второй наполнил серебряный кубок пряно пахнущим горящим сбитнем.

Правитель вытер ладони, затем выбрал яблоко, еще одно. Черпнул горсть кураги, отправил в рот. Запил все сбитнем, отвел руку.

Слуга тут же снова наполнил кубок.

Юрий Дмитриевич опять выпил и поднялся.

Скромная свита прошла в опочивальню вместе с ним. Постельничий и стольники сняли с повелителя одежду, облачили в ночную сорочку, откинули перед ним одеяло.

Князь Звенигородский опустился в перину, позволил себя укутать – и приподнял голову:

– Олай, ты чего это там затеял?

– Ну так, первому слуге в ногах спать полагается! – ответил боярин Басманов.

– Не морочь мне голову, ступай к себе! – откинулся на подушку правитель. – И Волге тоже скажи, чтобы в горнице не укладывался. Мы не в Москве, где Великий князь каждой тени боится, в моем доме мне ничего не грозит. Караульных в коридоре хватит за глаза и за уши. А вы ступайте жен своих ласкать. Служба не убежит.

Властитель Галича глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Но сон не шел…

Московское письмо, зажатое призрачно знакомым перстнем, при прикосновении обожгло его руку, словно попавший на ладонь уголек. Словно бы острые искры пробежали по жилам, пронзили сердце и резко всколыхнули память. С неправдоподобной отчетливостью непобедимый воевода увидел Софью прямо перед собой, совсем рядом, ощутил на себе ее дыхание, вдохнул ее запах. Его любимая словно бы шагнула в комнату из его памяти, встала прямо перед ним на расстоянии вытянутой руки. Не та, юная, с каковой судьба свела его на безлюдной колокольне, а таковая, какой она оказалась минувшей весной. Та, которую он снова увидел после долгих лет разлуки.

Увидел – и отверг, с кровью и мясом вырывая собственное сердце…

Теперь же она снова стояла перед ним, сотканная из памяти. Уже не столь юная – но столь же невыносимо желанная.

Нет, даже более желанная, нежели в далеком прошлом!

Вестимо, потому, что теперь его любимая стала запретной…

И с того мгновения каждый день и каждый час, прожитый за прошедшие месяцы, князь Звенигородский сомневался в правильности своего поступка…

Да, конечно, – по закону, по совести, по чести, по холодному рассудку этот поступок был правильным. Негоже позорить жену своего брата, негоже касаться ее волос, пропуская их сквозь пальцы, шептать на ушко всякие нежности, целовать шею и плечи, гладить бедра, обжигать дыханием ее живот, срывать цветы наслаждения, холить и лелеять. Иными словами – бесчестить.

Князь Звенигородский все сделал правильно!

Вот только этим решением Юрий Дмитриевич буквально разорвал пополам свое сердце. Разорвал по живому – и оно до сих пор болело, кровоточило, не заживало!

Полгода, почитай, прошло с того момента. И вроде как мысли князя начали наконец-то потихоньку успокаиваться, боль стала отпускать, думы – уходить, меняться, отвлекаться на иные заботы…

И вот на тебе – письмо!

Властитель Галича повернулся на один бок, потом на другой. Подбил подушку, изогнулся удобнее. Полежал так. Снова повернулся на спину. Вывернулся на живот. Откинулся на спину.

И открыл глаза.

Письмо звало, манило его. Князь словно бы слышал его шепот, его зов. Он видел заветную грамоту сквозь толстую бревенчатую стену.

– Да Карачун его побери!!! – Юрий Дмитриевич резко поднялся, отбросил одеяло, вышел в соседнюю комнату. И замер в полной темноте.

Опустив руку, прошел вдоль стены, пока не ощутил тепло печи, нащупал и открыл дверцу. В слабом, почти бордовом свете углей нашел свечу, раздул один из угольков, запалил фитиль. С этим одиноким огоньком подступил к подоконнику, забрал свиток. Зубами стянул с него перстень и кое-как развернул. Прижал пальцами к слюде, быстро пробежал короткое послание глазами. Грустно усмехнулся, позволил бумаге свернуться, уронил на подоконник, положил перстень рядом. Вернулся обратно в опочивальню, задул свечу, лег в постель и мгновенно заснул.

И снилось князю, как он сидит в своем кресле перед окном на озеро. Просто сидит и смотрит. Там, впереди – лето. Катятся волны, носятся чайки, цветут лилии. Плывут облака.

Рядом стоит точно такое же кресло. В нем сидит Софья. Но на сей раз та, каковой она была пятнадцать лет назад. Молча сидит и смотрит в окно.

Просто сидит и смотрит.

Однако же во время этого невинного сна Юрий Дмитриевич впервые ощутил себя совершенно счастливым.

И потому утром, едва открыв глаза, первым делом приказал постельничим призвать сыновей пред свои очи.

Один из подворников тут же убежал исполнять приказ, в то время как двое других продолжили поднимать правителя из постели: сняли ночную сатиновую рубаху, накинули исподнюю шелковую, затянули ленточки под горлом, подали исподние порты, завязали на поясе и на щиколотках, затем принесли синие атласные шаровары, парчовую с лисьим подбоем ферязь длиною до колен…

От шубы Юрий Дмитриевич решительно отмахнулся – и без того тепло. Чай, не на пир или суд собирается, не на двор и не в святилище!

Последними князю подали тапочки без задников и небольшую войлочную стеганую тафью. Вернее, это была подаренная кем-то из купцов самаркандская тюбетейка с золотым шитьем и россыпью мелких самоцветов. Да токмо кто их, кроме самих мастеров‑тюбетейщиков, отличит?

Покуда Юрий Дмитриевич облачился, покуда ополоснул лицо прохладной водой из стоящего под зеркалом из полированного серебра кувшина, покуда промочил горло горячим пряным сбитнем, закусив его пряженцем с грибами, – прошло заметное время. Посему властитель Галича не проявил гнева, когда княжичи – сонно хлопающие глазами, с опухшими лицами и пахнущие перегаром – явились пред его очами токмо около полудня.

Юрий Дмитриевич лишь удивленно вскинул брови и ехидно полюбопытствовал:

– Никак, намедни праздновали? По какому поводу радость, коли не секрет?

– Взгрустнулось, батюшка, – ответил за всех старший княжич. – Как-то не сложилось вчера с охотой-то. Позорище одно, а не удальство. Ты вон целых трех кабанов положил, а мы все токмо хрюканье издалеча услышали. Обидно… Ну, мы с братьями, потому как поздно было, вместе в трапезную пошли подкрепиться. Медку выпили, поговорили… Слово за слово, мысли да рассказы. Так бочоночек и приговорили. Опосля еще один. А опосля и не считали…

– Вместе, выходит, сидели? – сделал вывод князь.

– Вместе, батюшка, – признались братья и неожиданно услышали:

– Это славно, что вы по сей день столь дружны остаетесь.

– А как же иначе, батюшка? – на сей раз за всех княжичей ответил младший Юрьевич, Дмитрий Красавчик.

– Славно, – повторил Юрий Дмитриевич, склонил голову набок и словно бы в неуверенности огладил правой ладонью подлокотник кресла. – Теперь же слушайте и внимайте. Я много думал в последние дни о вас, дети мои. Думал о том, как мужественно и достойно вы приняли свой крест, принеся клятву признавать старшинство Василия московского. Думал о том, как вы возмужали. О победах, добытых вами уже без моего совета и вразумления, тоже размышлял. О том, как достойно вы ведете себя, честь и храбрость выказывая. Думал… И пришел к мысли о том, что вы уже совсем не дети. Вы есть мужи взрослые и вполне способны жить своим умом! Ибо если взрослой жизни вовремя не начать, то никогда ей уже и не научишься.

Князь Звенигородский замолчал, облизнул неожиданно пересохшие губы.

Его сыновья терпеливо ждали продолжения.

– Сим повелеваю! – неожиданно громко и твердо объявил властитель Звенигорода, Вятки, Рузы и Галича. – Сим дарую тебе в удел, сын мой Василий, княжество Звенигородское и Бежецкое со всеми его городками и весями, пашнями, торгами и твердынями, с сего дня и до века, целиком и полностью в родовое владение! Сын мой Дмитрий! Сим дарую тебе в удел княжество Угличское, а также Рузу со всеми их городками и весями, пашнями, торгами и твердынями, с сего дня и до века, целиком и полностью в родовое владение! Дорога ныне встала крепкая, посему сбирайтесь оба и отправляйтесь принимать уделы под руку свою… – Юрий Дмитриевич снова чуть помедлил и улыбнулся: – Князья!

– Батюшка, а я? – с некоторой обидой выдохнул младший княжич.

– Ты остаешься здесь, – пожал плечами правитель. – Должен же я и стольному Галичу князя своего обеспечить? Ты, как младший, дома осядешь. Старшим же пора из гнезда отчего вылетать. Василий и Дмитрий… Ступайте, бросайте клич среди бояр, кто из них пожелает судьбу свою с вами связать, в вашу свиту перейти. Пусть не тревожится, я не обижусь. Начинайте людей собирать, рухлядь, припасы. Ну, и в путь, свое поприще топтать. Правьте!

– Ты даруешь нам уделы, отец? – неуверенно переспросил средний Дмитрий.

– Разве я неразборчиво сказываю? – Юрий Дмитриевич провел ладонью от усов до середины бороды. – Отныне вы – самовластные князья!

– Батюшка!!! – Поддавшись порыву, Дмитрий кинулся вперед и крепко прижался к груди правителя, обняв вместе с креслом. – Спасибо, батюшка! Благодарю!

– Ты достоин этого, сынок. Достоин. – Князь приобнял юношу левой рукой и потрепал по голове. – Пора тебе на себя заботу о роде нашем брать!

– Батюшка… – Василий подошел более степенно.

– Да, сынок, – поднял на него взгляд Юрий Дмитриевич. – И ты тоже. И ты, Красавчик. Отныне заботу о землях наших и о благополучии нашей семьи, всего нашего рода я поручаю вам! Сам же, вестимо, посвящу себя заботам о душе своей и замаливанию прежних грехов.

– Не рановато, отец, хоронить себя собираешься? – громко и бодро ответил Василий, положив ладонь ему на плечо. – Ты еще силен и крепок, нас всех с легкостью переживешь! Вон, на охоте минувшей единственный трех свиней в изгоне взял. А тут вдруг наследство делить затеял! С чего?

– Разве я не сказывал? – отпустив Дмитрия, пожал плечами князь. – Грешен я, и грех мой велик есть. Клятва ваша о принятии на себя надлежащего искупления избавила меня от тревог мирских. Отчего бы теперь не позаботиться о тревоге душевной?

– Значит, мы все теперь полноправные князья? – словно бы только теперь осознал случившееся младший княжич.

– Да, дети мои, – уже в который раз подтвердил Юрий Дмитриевич. – Вы теперь князья. И вам пора набирать свиты!

– Благодарю, батюшка! Можешь во мне не сомневаться! – Василий поклонился, устремился к двери.

– Будь уверен во мне, батюшка! Не подведу, не опозорю, – поддакнул ему Дмитрий и тоже поспешил к двери.

– Спасибо, отец… – неуверенно произнес младший из сыновей, замявшись на пороге.

Юрий Дмитриевич меж тем поднялся, подошел к окну, уперся лбом в свинцовую поперечину, вглядываясь в волнисто-радужную белизну, что царила за двойными слюдяными пластинами. Его сердце стучало, словно бы у юнца, первый раз увидевшего обнаженную девку, лицо горело, тело пробила легкая дрожь.

Вот и все, он сделал этот шаг! Сделал быстро и решительно, как и надлежит взрослому мужу справляться с самыми трудными и опасными проблемами.

Его мучило двойственное чувство. С одной стороны, Юрий Дмитриевич полагал сей поступок правильным. Отречься от мира, от суеты, покаяться… Удалиться в тихую обитель, дабы замолить грех предательства и запретной любви вдали от чужих глаз и людской молвы. И раз уж проступок сей у них с Софьей один на двоих, – то почему бы им не замаливать его вместе[15]?

Вдвоем…

И могучий князь едва не заскрипел зубами, с пугающей яркостью ощутив запах Софьиных волос, шелест сарафана, прикосновение ее бархатистой кожи, ее шепот, ее глаза, ее раскаленное дыхание…

Юрий Дмитриевич шумно вдохнул и мотнул головой, не отрывая лба от тяжелой рамы.

Это с одной стороны…

С другой – он чувствовал, он знал, он понимал, что в сих его покаянных помыслах таился скрытый обман! Хитрость, изворотливость, гнусная ловкость, измена клятве, данной им умирающему брату…

Мужчина чувствовал сие, но гнал холодное склизкое чувство прочь, отворачивался от него, пытался спрятать в самый дальний и темный, самый потаенный уголок души, усилием воли возвращая помыслы к отречению и покаянию. Мечтаниям о том, как они с Софьей уединятся и станут сообща, в одной общей келье, стоя бок о бок, взявшись за руки, замаливать свой долгий и тяжкий грех.

– Софья! – неожиданно сорвалось с его уст забытое имя. – Софьюшка моя, горлица горячая, лебедушка прекрасная, чаровница ненаглядная…

– Отец, так я должен собирать для себя свиту?

Юрий Дмитриевич вздрогнул, услышав голос младшего сына.

– О чем ты говоришь, сынок?

– Васька с Димкой считают, что я еще не князь! – с обидой выкрикнул юноша. – Что ты меня при себе оставляешь, маленьким!

– Ты – князь, мой мальчик, – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Ты что, братьев своих не знаешь? Они просто дразнятся. Как только я удалюсь в скит, ты останешься полновластным властителем Галича и всех наших заволочных владений. Но изыскивать свиту, я так полагаю, тебе и вправду ни к чему. В Галиче с тобою останутся мои верные бояре, каковые на первых порах и поддержат, и посоветуют, и защитят.

Младший из Юрьевичей помолчал, сложил руки на груди.

– Так ты и вправду намерен отречься от своего звания, отец? Удалиться от мира?

– Сие решено накрепко, Дмитрий! – твердо ответил князь, слегка усмехнулся и развел руками: – Вот, вскорости сии покои станут твоими. Присматривайся.

– Мне мои больше нравятся, батюшка. Там красиво, уютно. Да и привык я к ним.

– Дело твое, Дима, – не стал спорить отец. – Ты же князь. Однако настанет день, когда у тебя у самого родится сын. И тогда все твое по праву станет его. Начнется же сие с того, что светелки свои детские тебе придется все-таки уступить. Комнату, дружины, город, земли… Как я сейчас отдаю все вам, так и ты отдашь сие моим внукам, а они – правнукам, а те – праправнукам…

Князь внезапно прошел вперед и крепко обнял сына, похлопал его по спине:

– Я люблю тебя, мой мальчик. Ступай и ни о чем не беспокойся!

Но не успела закрыться дверь за Дмитрием Юрьевичем, как она тут же распахнулась перед боярином Олаем Басмановым, примчавшимся в одном только зипуне поверх исподнего.

– Да так ли сие, княже?! – выпучив глаза, громко спросил он: – Нечто ты и вправду от мира отречься задумал?!

– Рано или поздно сие должно было случиться, друг мой, – слабо пожал плечами правитель. – И лучше рано, коли я желаю замолить свои грехи в здравом уме и твердой памяти, а не угаснуть в слабости и беспомощности. Мои сыновья возмужали, им пора становиться самовластными князьями. Пусть так и будет! Я передам свои владения в их крепкие руки, разделю наследство при жизни, а не в духовной грамоте, и удалюсь в тихую пустынь.

Верный сотник тяжело вздохнул, прошел вперед и повернулся спиной к печи, замер в двух шагах перед повелителем. Прищипнул покрытый длинной щетиной подбородок, вскинул голову.

– Я слышал про одного магрибского падишаха. Когда у него подросли дети, он поделил свое царствие между ними, сам же решил остаток жизни ездить от одного сына к другому, гостевать у них в почете и уважении, отдыхать и молиться. И знаешь, что сделали его дети, едва только они стали самовластными султанами, а он – обычным стариком? Они продали своего отца в рабство, дабы тот не докучал им своими приездами!

Князь Юрий Дмитриевич сперва нахмурился, но тут же откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся:

– Признайся, друг мой, ты придумал сию историю сам, только что, дабы хорошенько меня напугать? Никогда не поверю, чтобы даже в самой дикой и злобной стране дети могли столь бессовестно отречься от батюшки! Но тем не менее… Я не собираюсь докучать сыновьям надзором и удалюсь в пустынь куда-нибудь на Кубенское озеро, оставив ее в своем владении. Посему о моей безопасности, друже, ты можешь не беспокоиться.

– Прости, княже, – мотнул головой слуга, – но благополучие земли Галичской беспокоит меня не менее, нежели твой покой! Деды и прадеды не помнят более мудрого и умелого правителя, нежели ты. Как народ твой, Юрий Дмитриевич? На кого ты желаешь нас бросить?!

– Вестимо, боярин Олай, я смог передать сыновьям весь свой опыт и помыслы. Они честны и знающи, они умеют держать клятвы и избегать подлости. Они смогут достичь в деяниях своих куда большего, нежели я. А коли вдруг понадобится мой совет, то я ведь не на смертном одре нахожусь, а всего лишь в отшельничество удаляюсь! Никто не запрещает сыновьям навещать меня в моей пустыни, приходить за судом и беседой. Однако же отныне они есть самовластные князья! Пусть учатся повелевать сами и сами отвечать за свои решения.

– Даже княжич Дмитрий Красивый? Твоему сыну нет и осьмнадцати годов, а ты вручаешь ему самый великий из городов своих, свою столицу! Хватит ли сему отроку мудрости и опыта, дабы сохранить величие сего владения?

– Ты ошибаешься, друг мой, – покачал головой искушенный жизнью правитель. – Я не вручаю лучший из городов своему младшему отпрыску, я вручаю младшее чадо свое под покровительство прекрасного и великого города! Здесь, в Галиче, пребывают самые знающие и храбрые из моих бояр, самые лучшие из воинов, здесь моя свита, без которой я есмь обычный ратник, и не более того. Здесь есть ты, Олай, мой верный друг и соратник! Дмитрий остается в ваших руках, и вы вырастите из него лучшего властителя из лучших, вы подарите ему знания и опыт, вы сделаете из него непобедимого воеводу! Вы отдадите ему все то, что я отдал вам, когда собирал, учил, когда водил в походы, когда поручал дела хозяйственные и земельные. Вы часть меня самого, мой верный Олай. Вы умеете править и побеждать не хуже меня. И вы научите всему этому моего младшенького ребенка! Старшим же сия помощь покажется лишь обузой, они уже успели вообразить себя взрослыми. Так что пускай властвуют собственным разумением! Пару раз обожгутся, тогда, глядишь, ужо в полный рассудок и войдут.

Боярин немного помолчал и вздохнул:

– Вестимо, мне тебя не отговорить, Юрий Дмитриевич?

Князь не успел ответить – дверь распахнулась, и в комнату ворвался старший из сыновей правителя:

– Батюшка, Димка сманил с собою всех зелейщиков! Скажи ему, сие нечестно! Пусть половину отдаст! Порох не токмо ему одному, он всем надобен!

На лице боярина Басманова появилась ехидная усмешка. Вслух он ничего не сказал, но во всем облике отразился саркастический вопрос:

«И это есть самовластные князья?!»

– Хорошо хоть не по духовной наследство делите… – скорее верному соратнику, нежели сыну ответил правитель. – А то бы, верно, уже и рассорились насмерть. – А затем повысил голос: – Как же сие возможно, Василий? У нас зелейщиков не меньше сотни, не считая подмастерьев и помощников! Стольких работников никому не сманить! Да столько никому и не надобно…

– Но он забрал самых лучших, отец!

– Значит, все-таки не всех? – поднялся из кресла Юрий Дмитриевич. – Вестимо, самым лучшим он предложил нечто очень хорошее, коли они пожелали покинуть отчие дома и перебраться на новое место? Так предложи им что-то еще большее! Доход, двор, землю… Ремесленник, он ведь не полонянин, его в цепях с места на место не перевезешь, за серебро у хозяина не перекупишь. Коли его супротив воли гонять, опосля никакой работы не получишь. Хорошо, если халтурой какой отделываться станет, лишь бы не заставляли. А скорее и вовсе бросит дело, и все! Без души и желания – оно ведь и лукошка простого не сплетешь. Все кривыми да косыми получаться станут.

– Дык ведь хапнул и не подпускает, батюшка! – пожаловался Василий Юрьевич, теперь уже не княжич, а полновластный князь. – Может статься, я бы и договорился, но Димкины холопы мастеров прячут! Сказывают, в сборах они, и не найти.

– Вот же хитрец! – вроде как даже с одобрением покачал головой Юрий Дмитриевич. – Ладно, пойдем, побеседуем. Вестимо, вовсе и не всех. Вестимо, вовсе и не лучших. Сейчас разберемся.

* * *

Вскоре выяснилось, что Дмитрий сманил аж семерых самых опытных селитренников. Родителю пришлось довольно долго убеждать ребенка, что столько умельцев ему совершенно ни к чему, ибо всего один хороший мастер способен сварить столько «китайского снега», сколько токмо захочется, – надобно лишь дать ему потребное число помощников да гнилья с навозом и прочей требухи.

Но едва токмо братья помирились по числу добытчиков пороха, как тут же случилась ссора по количеству пушечных стволов, каковые сможет забрать каждый для своей дружины, и само собой – по количеству огненного зелья из родительских погребов. Раньше оное было вроде как общее, бери, сколько для похода надобно, – а ныне каждому надобно свое, да еще и про запас, дабы дружина беззубой в трудный час не осталась!

Но хуже всего пришлось с самими дружинниками. Ибо оба княжича знали, кто из ратников отважнее, кто быстрее или сообразительней, кто честный, кто веселый, а кто с ленцой, хвастлив да выпить не дурак. Каждый из братьев желал сманить за собою лучших, обещал возвышения и награды, славу и землю. И опять дело едва не дошло до вражды – и опять пришлось вмешиваться старшим, успокаивая детей и рассуживая.

Больше всех повезло, понятно, младшенькому – ибо старшее поколение покидать столицу Заволочья не пожелало.

Дальше все было проще – по отцовской воле и по справедливости старшие из боярских детей записывались к старшему из братьев, младшие – к младшему.

Разумеется, случались и единственные сыновья, и трое-четверо – но таких было не очень много, так что как-то договаривались. Кто-то по своей воле князя выбирал, кто-то на волю жребия полагался. Но разрешилась в итоге и сия сложность.

В сравнении с этими хлопотами споры о всякой рухляди прошли почти незамеченными – и спустя две недели княжеские обозы наконец-то выехали из ворот города на озерный лед, дабы отправиться в дальний путь, в новоявленные княжеские столицы.

Город моментально опустел, затих, словно бы угас. В Галиче, пожалуй, не осталось ни единого двора, который не потерял бы кого-то из близких: братьев, сыновей. А кто-то и родителей. И пусть они не сгинули, не погибли, не попали в полон, а всего лишь отправились в новую жизнь – возможно, даже более счастливую и славную, нежели прежняя, – однако печаль расставания все равно осталась.

Галич опустел и затих…

В этом грустном покое нужные слова легко и просто легли на лист выбеленной бумаги:

«Единственная любовь моя! Наша жизнь случилась долгая и отрадная. Порою странная, порою счастливая, порою греховная. В ней есть, что вспомнить, есть, чему радоваться, и есть, чего стыдиться. Ты права, мудрейшая и прекраснейшая из женщин. Нам пора покинуть сей мир, дабы остаться наедине с сими воспоминаниями и замолить грехи. И раз уж деяния многие свершались нами вдвоем, то верю я, что и замаливать их нам надобно вместе. Полагаю, достойнее всего станет вершить сие в уединенной обители, вдали от чужих глаз и людской молвы. Коли ты не против, я знаю один тихий скромный скит возле Кубенского озера. Людей в нем мало, но кроме тебя, мне в этом мире все едино никто и не надобен».

Выждав несколько минут, покуда чернила высохнут, князь скрутил лист в тугой свиток, снял с уголка пюпитра синюю нить, обернул грамоту в несколько витков. Затем капнул на нее со свечи немного воска, слегка подул и запечатал послание оттиском перстня, украшающего средний палец. Повел плечами, отступил к двери, толкнул створку:

– Эй, служивые, кто там сегодня на страже? Гонца московского призовите! Хватит ему бока пролеживать, пора и домой.

Не дожидаясь ответа, Дмитрий Юрьевич вернулся к пюпитру. Потрогал перо, чернильницу, похлопал ладонью по бумаге. Отступил к быстро темнеющему окну, попытался разглядеть происходящее за слюдяными пластинами. Недовольно поморщился:

– Пожалуй, сегодня выезжать уже поздно. Придется ждать утра.

Он покрутил свиток в руках, опустил было на подоконник – и тут же подхватил. Переложил из ладони в ладонь и снова опустил, на этот раз на пюпитр возле чернильницы. И снова тут же подхватил. Письмо словно бы жгло ему пальцы – и вместе с тем князь боялся выпустить его из рук, опустить, расстаться. Сокрытая в послании тайна казалась слишком важна, слишком опасна, чтобы открыться чужим очам, попасть в посторонние руки.

– Да что же там?! – наконец не выдержал он, снова направился к двери, однако створка распахнулась прежде, нежели он коснулся ручки.

– Прости, княже, – поклонился ему седовласый ключник. – Нет гонца московского, ускакал.

– Ты что-то путаешь, старый! – возмутился Юрий Дмитриевич. – Как посланец мог ускакать без моего дозволения?

– Воля твоя, княже, – не стал спорить слуга, – однако же ему на кормление крупы, мяса и рыбы я на кухне не выделял. Нет рта, нет расхода. Вестимо, холоп-то не твой, Юрий Дмитриевич. Поручение своего князя он исполнил, вот обратно на службу и поспешил.

– Без ответа? – гневно вопросил правитель. – Даже на словах не услышав, чего передать надобно?

– То ж не я промахнулся, княже, – осторожно напомнил хозяину ключник. – Сие отрок московский. Совсем мальчик, помнится, был. Чистое дитя. Мог и растеряться, перепутать. Коли тебе надобен гонец, Юрий Дмитриевич, я его скорейше сыщу. Куда скакать надобно, государь?

– Да… Да, сие верно, – спохватился правитель. – Ты не виноват. Вязать и держать московского отрока я не приказывал. Стало быть, умчался? Жаль.

– Велишь сыскать вестника до Москвы? – поняв, что гроза миновала, с явным облегчением поклонился правителю престарелый слуга.

– Какой вестник, старый? Ночь на дворе! – недовольно повысил голос князь. – Пропал отрок и пропал. Ступай!

Юрий Дмитриевич быстро подошел к печи, открыл дверцу и поспешно бросил жгущую ему пальцы грамоту в огонь.

Он слишком боялся разоблачения, чтобы оставить письмо там, где кто-то мог его прочитать, намеренно или случайно. То есть – оставить вообще хоть где-нибудь! Уж лучше написать его снова, нежели рисковать раскрытием подобного секрета!

Будет гонец – будет и письмо.

Спешить уже некуда – все решено и обратной дороги нет. Узнает Софья о его согласии неделей раньше или позже – какая разница? Так что суета тут совершенно ни к чему. Посланца надобно выбрать надежного, преданного, молчаливого и нелюбопытного.

А до тех пор…

Самый лучший тайник – это серый пепел на горячих углях.

1 января 1434 года. Москва, Кремль. Женская половина дворца

Поперва Пелагея прижалась ухом к двери, прислушиваясь к происходящему внутри.

Трое юных стражников, одетых поверх дорогих шелковых рубашек в парчовые ферязи, покосились на нее с некоторым недоумением – однако делать замечания любимице государевой матушки не посмели. Слушает ключница и слушает. Стало быть, так и надобно.

– Тихо больно ныне у княгини… – наконец решила служанка и отворила створку. Заглянула внутрь, затем неслышно скользнула дальше, за порогом низко поклонилась: – Прости за беспокойство, великая госпожа, гонец из Галича вернулся.

– Зови! – кратко ответила Софья Витовтовна, отвернувшись от разложенных на сундуках отрезов парчи. Перевела взгляд на запыхавшегося паренька, слегка вскинула брови, словно спрашивая: где?

– Письма нет, великая госпожа, – призналась ключница и с силой толкнула мальчишку локтем в бок.

– Недовольство сильное князь Юрий Дмитриевич выказал, когда меня увидел, – поспешно поведал юный гонец. – Свиток брать не пожелал, а когда я о нем напомнил и вручил, то и читать-то не стал, к окну бросил. Про ответ и вовсе не сказывал.

– Не стал читать? – Княгиня-мать вздернула подбородок и выпрямилась.

Отрок, увидев, как у правительницы заиграли желваки, попятился от надвигающегося гнева. Однако гроза не спешила грохотать молниями. Царственная женщина сделала два шага вперед, провела пальцем по щеке вестника и почти спокойным голосом спросила:

– Где сейчас находится мой сын? Желаю его видеть. Без промедления!

* * *

Где мог находиться погожим зимним днем восемнадцатилетний юноша со своей шестнадцатилетней супругой? Разумеется, на горке, залитой на крутом склоне сразу за площадью перед парадным крыльцом Великокняжеского дворца!

Мальчишки, что всего пять лет назад беззаботно катались здесь на санках и рогожах, кусках ковров и просто на седалище, – ныне подросли и стали солидной великокняжеской свитой; князьями и боярами, сотниками и воеводами, сокольничими, конюшими и кравчими. Стали знатью… Но при всем том – остались все теми же мальчишками, веселыми и беззаботными. Семнадцать, восемнадцать – даже двадцать лет! Минувшие годы научили их лишь малому – не кататься на рогоже и на собственной заднице, ибо несолидно сопровождать веселье накрытым возле горки столом, уставленным кубками, винными кувшинами, блюдами с ветчиной и сластями, медом и ревенем.

Иные из сих витязей стали солидными женатыми мужами, иные именитыми боярами, иные даже солидными дьяками, но изменило сие токмо одно: теперь вместе с мальчишками катались и юные, румяные девицы, вместе с супругами наслаждаясь скоростью, весельем и вином. Ведь счастье знатного происхождения заключается в том, что замужней даме не надобно сразу из-под венца браться за ухваты, кадки и горшки. Для сего существовала дворня. Равно как и делами хозяйственными, земельными, денежными занималось многоопытное старшее поколение. И чаще всего делиться заботами особо не спешило.

Вот и в Кремле отчеты старшин и наместников, доклады приказчиков и мытарей, переписные листы и посольские грамоты отправлялись напрямую к княгине-матери. Она решала все споры и разногласия, подписывала выплаты и даровала вклады, направляла служивых людей на воеводства и в порубежье, назначала стряпчих и подьячих, учитывала тягло и мыт, утверждала росписи уже много-много лет – занимаясь сим привычно и уверенно, возвышая рода преданные и послушные и отрезая от прибыльных мест тех бояр, про которых долетали к ней недобрые слухи.

А Великий князь Василий Васильевич и юная великая княгиня Мария Ярославовна в это самое время беззаботно носились на санках с горы, крепко обнимая друг друга, пили терпкое вино и крепко целовались – они ведь женаты, им сие дозволено!

Слуги выставляли сани, сплетенные из ивовой лозы и накрытые кошмой, на верхний край склона, государыня с широкой улыбкой на лице забиралась внутрь, правитель державы ловко запрыгивал на задок, с силой отталкивался – и под восторженный смех девушки царственная пара мчалась до самой стены, захлебываясь морозным встречным ветром, поворачивали влево, разгоняясь все сильнее и сильнее, взлетали на высокий завал, сделанный из свезенного со всей крепости снега, и медленно откатывались к укреплению под Фроловской башней.

Девушка выскакивала прямо в объятия супруга, кружилась в них.

Они поднимались на склон – и возле ворот князя и княгиню встречали застеленные овчиной расписные сани. В охапки мягких мехов молодые падали безо всякой опаски, и пара могучих серых рысаков мчалась обратно к парадному крыльцу. Вернее – к столу. Здесь одетые в собольи шубы и парчовые охабни румяные юноши уже наполняли кубки, накалывали на деревянные спицы курагу и чернослив, встречая Марию и Василия поклонами и угощением:

– Испей с дороги, моя царица! Промочи горло, княже!

Молодые пили, улыбаясь и глядя друг другу в глаза, и угощали друг друга из своих рук, и о чем-то тихо шептались, – ибо со счастливого часа их свадьбы не прошло еще и полугода… из которых почти пять месяцев успели украсть дальние ратные походы. Так что супруги еще не успели привыкнуть к своему счастью, к праву находиться вместе, рядом и к праву невозбранно целовать, обнимать и ласкать друг друга.

Прочим князьям и боярам такового почета – саней от Фроловской башни до крыльца да поднесенного кубка – не полагалось. Зато остальные гости могли позволить себе и потолкаться, спихивая друг друга на ледяной накат, и опрокинуться на горку большой компанией, скатываясь на обычной кошме или вытертом ковре, свалиться с перегруженных саней, кувыркаясь в снегу.

Столь же вольно касаться государя и государыни никто, понятно, себе не позволял. Ибо баловство баловством, а бунт бунтом. И что весело быку – недоступно для Юпитера.

Однако необходимость прогуливаться пешком и собственноручно наливать себе угощение остальную свиту особо не тяготила. Они и угощались, и шутили, и с удовольствием уносились вниз по склону навстречу ветру.

Синее, зеленое, алое сукно шуб и шаровар, золотистая парча охабней, перья и самоцветы на шапках, бисерная вышивка на валенках. Золотые кубки и серебряные кубки на столе, аромат вина и сластей в воздухе, шум, гам, смех…

Увидев все это со ступеней крыльца, Софья Витовтовна даже замедлила шаг, испытывая смешанные чувства: здесь была и радость за счастье детей, и тоска по юности, и некая зависть, ибо сама она в их годы сражалась за свое счастье, высшей королевской волей обреченная на одиночество, запертая на острове, проклятая ведьминым званием. Ей никто просто так любви и знатности не дарил – она сама завоевала свой трон и свое звание и удержала одна против целого мира!

Сможет ли современная, совершенно безмятежная молодежь понять сию тяжесть: каково строить будущее тяжким трудом и ежедневными кропотливыми стараниями? Каково складывать свое счастье кирпичик за кирпичиком, завоевывать его шаг за шагом, битва за битвой, победа за победой?..

Мысль о победах вызвала из памяти сундук, полный поясами поверженных князем Юрием врагов, а также воспоминания о его сильных руках, о его жарких поцелуях, его нестерпимых ласках. И о его предательстве, его измене, его отторжении.

Юрий опять ее предал! Предал их страсть, убил их любовь, отверг ее чувства, отринул ее саму!

Боль случившегося предательства холодом растеклась по жилам и ожесточила сердце женщины. Она передернула плечами и решительно направилась вниз по ступеням – подобная огромному ворону в повязанном поверх черепахового кокошника черном пуховом плаще, в темном вельветовом сарафане с бумажным подбоем и длинной овчинной душегрейке, мрачно-коричневой, с шитьем из синего бисера по краю.

Княгини Салтыкова и Тулеева, следовавшие за вдовой княгиней-матерью, тоже были одеты во все темное, под стать своей госпоже. Кравчая и постельничья не желали раздражать Софью Витовтовну пестрыми нарядами, коли уж у княгини-матери наступило мрачное настроение.

Сложив руки на животе и вскинув подбородок, княгиня-мать приблизилась к накрытому столу – и словно бы зимняя карачунова тень накрыла веселье молодежи. Стихли крики и смех, оборвались разговоры. Юные князья, бояре и их спутницы поспешили поставить кубки на столы и склонились перед властной женщиной в глубоких поклонах.

– Мне жаль прерывать ваш праздник, славные витязи, но пришел час призвать вас к исполнению долга, – степенно сообщила Софья Витовтовна. – Князь Юрий Дмитриевич взбунтовался. Надобно призвать его к ответу. Седлайте коней, доставайте броню, правьте ваши сабли. Великий князь Василий собирает поход на Галич!

Женщина перевела взгляд на правителя державы, медленно опустила подбородок:

– Собирайся, сын.

– Да, государь! Воля твоя, государь. – Моментально утратившие веселье гости стали торопливо расходиться.

Василий Васильевич ощутил, как его локоть крепко сжали пальцы супруги, – но промолчал. Не ссориться же с матушкой при слугах!

И только когда площадь перед горкой опустела, Великий князь подошел к матери и наконец-то переспросил:

– Неужели дядюшка взбунтовался?

– Василий, он напал на тебя возле речки Куси! – напомнила вдовая княгиня. – Разве это не бунт?

– Напал на рать, каковая шла воевать Галич, матушка, – возразил правитель.

– Какая разница? – небрежно пожала плечами Софья Витовтовна. – Он должен был повиноваться твоей воле! Склонить свою выю и принять назначенную кару, а не обнажать клинка. Это был бунт, сын мой. Самый настоящий бунт! Посему ты обязан ответить! Показать свою власть! Примерно наказать крамольника, дабы всем прочим стало неповадно! Посему отправляйся в Галич и привези Юрия в колодках! Поставь его предо мной на колени и заставь молить о прощении! Втопчи его в грязь, вынуди глотнуть рабского унижения!

– Он разгромил меня дважды, матушка, – повысил голос юный государь. – Но не унизил ни разу! Даже среди луж крови, оставшихся на поле брани, в горячке победы он начал с того, что даровал мне, побежденному, княжеский титул! А затем вернул и московский трон. Я не должен, не могу ответить ему бесчестием!

– Сперва он должен принять твою власть, Василий! – твердо ответила Софья Витовтовна. – Поставь его на колени, сын мой! Поставь его на колени! А уж потом можешь проявлять свою милость, сколько пожелаешь. Докажи всей ойкумене, что ты есть истинный властитель всея Руси, а не слабый мальчик, полагающийся на милость своего дядюшки. Привези его в колодках! Дай мне посмотреть на его слезы и услышать его мольбы о милосердии! А уж потом можешь прощать и награждать, сколько пожелаешь.

Юный властитель глубоко вздохнул, выдохнул и напомнил:

– Три месяца тому назад, матушка, галичане рассеяли мою армию. Мои бояре потеряли на Куси свои припасы, броню, оружие. Надобно изрядное время, дабы они снова смогли собраться для похода.

– Юрий Дмитриевич полагает точно так же, – криво усмехнулась княгиня-мать, – и мнит себя в безопасности. Ты застанешь его врасплох. Дворцовая стража, московское ополчение, бояре из твоей свиты… Их закрома полны, оружейки огромны. Они с легкостью снарядят свежие полки. Пусть твоя дружина составит всего тридцать или даже двадцать сотен, а не пятнадцать тысяч, но они с нами сейчас! Эти воины смогут подняться в седло уже послезавтра. Я передам первому воеводе, что ты приказал призвать охотников для похода из числа простолюдин и открыть для них дворцовые оружейные кладовые. Это даст тебе еще десяток ратных сотен. Сейчас Галич не ожидает нападения. Так ступай и покори его! Привези мне князя Юрия и поставь предо мной на колени! Я благословляю тебя на эту победу. И да пребудет с тобою милость богов!

Софья Витовтовна, не дожидаясь ответа, резко кивнула, сделала свите знак следовать за ней и отправилась обратно к крыльцу.

Когда вдовая государыня удалилась на почтительное расстояние, Великая княгиня Мария снова с силой дернула мужа за локоть:

– Василий, ты же обещал! Ты обещал больше не уходить, больше не воевать со своим дядей! Как же ты соглашаешься? Зачем, почему? Ты ведь только что вернулся! Мы с тобою после свадьбы всего дней десять вместе и побыли, Васенька мой. И вот опять… – И вдруг супруга горячо попросила: – Васенька, откажись! Не ходи!

– Разве ты не слышала, Мария? – с явной обидой в голосе ответил юный государь. – Меня никто ни о чем даже не спросил! Росписи составлены, грамоты призывные подписаны, гонцы в седла поднимаются, дабы ополчение призывать. Армия скоро выступает…

– Так отмени поход, Васенька! Скажи, что не хочешь, что передумал!

– Как?! – резко повернулся к ней юный Великий князь. – Сама видишь, матушка меня слышать не желает!

– Ты же государь! Объяви свою волю!

– Как, кому?! Росписи уже составлены, ополчение оповещено, серебро из казны выделено, добровольцы созываются. Поход считай что начался и его уже не отменить.

– Но ты же государь, ты правитель всех московских земель! – чуть ли не закричала в отчаянии юная супруга. – Объяви свою волю дружинам собравшимся, объяви ее дьякам в Думной палате! Скажи, что не желаешь, и все! Великий князь ты или нет?

Василий Васильевич скривился, словно бы от боли, вздохнул:

– Объявить волю легко, – полушепотом произнес он. – Но только что мне делать, коли они вдруг не подчинятся?

– Как это не подчинятся? – опешила девочка. – Ты ведь Великий князь!

На этот раз ее супруг не отвечал очень долго, о чем-то мучительно размышляя. Потом накрыл ее ладонь своею, поднес к губам, поцеловал и тихо произнес:

– Твой брат, князь Серпуховской, главный московский воевода. Спроси его, милая, чей приказ он исполнит – мой или моей матери? Подчинится ли он мне, если я пожелаю прекратить войну с моим дядей?

– Хорошо! – с легкостью согласилась девочка, гневно отдернула руку и даже повысила голос, уже сама требуя от мужа: – Давай спросим! Давай-давай! Вот прямо сейчас позовем его к себе и ты прикажешь все отменить! Давай, вели его отыскать! – но вдруг спохватилась: – Нет, не так… Я знаю, как и что надобно сказать. Подожди приказывать. Пусть он разделит с нами сегодняшний обед! Вот тогда, при мне, все ему и скажи!

* * *

Жизнь Великого князя состоит не токмо из многолюдных пышных пиров. Порою он кушает лишь для того, чтобы утолить голод, скромно и келейно, в одиночестве либо с супругой. Так вышло и на сей раз. Москва готовилась к походу – вся челядь крутилась в хлопотах, и боярам стало не до долгих хмельных посиделок. Посему обед для юной супружеской четы стольники накрыли в горнице перед государевой опочивальней, у окна, на небольшом столе между двумя креслами. Да и сам обед оказался очень скромным, почти крестьянским: овсяная каша с медом и тыквой, щучье заливное да заячьи почки на вертеле. Ну и, понятно, миска со сластями: пастилой, цукатами, изюмом и курагой.

Князь Серпуховской к началу трапезы опоздал, но появился еще до того, как супруги покончили с кашей, поклонился в дверях:

– Ты меня звал, государь?

– Васенька! – радостно воскликнула девушка, вскочила, кинулась к брату и крепко его обняла, потом отстранилась и хлопнула ладонью по груди: – Что же тебя не видно во дворце совсем, окаянный? Не кажешься и не кажешься! Соскучилась я!

– Отвлекать не хочу, Ягодка, – юный воевода поцеловал сестру в щеку. – Ноне уж не я в твоей жизни главный мужчина. Надобно и совесть иметь.

– Ты хоть бы поздоровался! – Великая княгиня за руку повела князя к столу. – Садись, братик. Сбитня с нами испей, заливного поешь, почек испробуй. Расскажи, как живешь, о чем заботишься? Как там усадьба наша, удел отцовский?

– Надеюсь, что хорошо, Ягодка, – придвинул к столу лавку князь Серпуховской. – Я там уже больше года не бывал, никак не вырваться. Служба, походы, смотры – и опять походы новые. Уже третий всего за полгода получается!

– Вот я и решил, Василий Ярославович, нынешний поход на Галич отменить, – кратко и четко, без предисловий, сообщил Великий князь. – Распускай полки, княже, возвращай припасы по амбарам, занимайся своим хозяйством.

Первый воевода так и замер с протянутой к кубку рукой. Затем медленно опустил ладонь на стол и после очень долгого молчания хрипло проговорил:

– Но все полки уже собраны, государь, обозы сложены, росписи подписаны, охотники из черного люда в ратники верстаются. Сего дела уже не остановить.

– Но я приказываю тебе, Василий Ярославович, – с нажимом сказал Великий князь.

– Коли ты утомился от походов, государь, – осторожно ответил первый воевода, – то я могу сам повести твою дружину на Галич, командуя ею твоим именем. Ты же оставайся здесь с молодой женой.

– Я не желаю оставаться здесь, Василий Ярославович! Я желаю распустить полки! – решительно повторил Великий князь.

– Но им всем ужо и места сбора назначены…

– Разве ты не слышал приказа своего господина, Василий?! – не выдержав, вмешалась в разговор Великая княгиня. – Он приказал распустить полки!

– Если я прикажу распустить полки, Ягодка, – признался сестре князь Серпуховской, – Софья Витовтовна просто поставит во главу дружины другого воеводу, а меня сошлет в опалу.

– Но ведь это приказ Великого князя, брат!

– Но роспись подписывает не он, Ягодка, а Софья Витовтовна! – мучительно выдавливая слова, ответил сестре князь Серпуховской. – Полки идут по росписи, а не по слову изустному. По ним жалованье платится, по ним места назначаются, по ним полки разводятся! Росписи уже составлены, к ополчению разосланы, воеводами и старостами исполняются. На всех великокняжеская печать и подпись Софьи Витовтовны. Не исполнить сего приказа – это измена.

– Тогда пусть приносят росписи моему мужу, он подпишет их сам!

– Княгиня-мать не составляет росписи сама, сестра. Их составляет дьяк по приказу Софьи Витовтовны, а по головам подьячие расписывают, а то и стряпчие. Посему подпись супруга твоего ничего не поменяет. Как княгиня стряпчим велит, так они и сделают. И какая потом разница, чья подпись под грамотой появится?

– Пусть дьяки придут сюда, к государю, и он прикажет им, что надобно делать!

– Остановись, Василий Ярославович! – неожиданно вмешался в спор Великий князь. – Никого не надобно звать, не суетись. Знамо, никто похода отменять не собирается! Выступим, как назначено, и ты в сем деле станешь первым воеводой. Ты извини, спор у нас с супругой случился. Расставаться не хочется. Но супротив судьбы не поспоришь. Придется уходить. Однако же задерживать тебя более не стану, княже. Вестимо, у тебя ныне много хлопот. Воеводское место труда постоянного требует. Ступай.

– Да, государь. – Медленно поднялся из-за стола князь Серпуховской. – Благодарствую за доверие.

Он понимал, чувствовал, что юные супруги что-то недоговаривают. Что странный разговор случился не просто так. И хотелось бы спросить, узнать подробнее… Но кто посмеет допрашивать Великого князя? Кто посмеет допрашивать государыню, пусть даже она и твоя младшая сестра?

Первый воевода отступил к дверям, поклонился и вышел наружу.

– Вот видишь, моя лебедушка, – тихо произнес Василий Васильевич. – Если уж даже твой брат и мой шурин отказывается мне повиноваться, то что же тогда говорить про всех остальных? Одно дело, коли твой брат с нами наедине признал, что воля Софьи Витовтовны для него важнее моей. Сие меж нами останется. Тайна своя, семейная. Но совсем другое, коли я полки боярские созову, да сверх того дьяков с воеводами, коли я им прилюдно волю свою объявлю, а они так же прилюдно мою волю исполнять откажутся. Вот как твой брат только что мой приказ открыто отверг, так же и прочие бояре поступят. Да еще публично, при всем честном народе! От подобного позора уже никогда в жизни отмыться не получится. Даже смерды по гроб жизни на меня пальцем показывать и хохотать станут. После такового позора токмо в монастырь дорога али в омут в дядюшкиной броне… – Великий князь тяжело вздохнул. – Вот потому, мой ясный лучик, я открыто матушкиной воле никогда и не перечу. Вот потому по ее прихоти в седло и поднимаюсь. Не то страшно, что матушка державой нашей от моего имени правит, а то страшно, если сие на людях к моему позору откроется. Уж лучше я сделаю вид, что все происходящее есть мой приказ и мое желание. И что это я дружину в поход направляю, а не ее странная прихоть.

– Если дьяки тебе не повинуются, гнать их надобно из приказов[16]! – горячо посоветовала шестнадцатилетняя Великая княжна.

– Прогнать несложно. Заменить-то на кого? Других дьяков у нас в державе нет! – устало ответил восемнадцатилетний властелин. – Одних приказов в Кремле полтора десятка, да бояре на воеводствах, да воеводы в порубежной страже, да приказчики и тиуны. Всех матушка моя расставляла, все ей преданы и перемен не желают, ибо за места свои доходные держатся. Где мне взять столько преданных людей, чтобы заменить всех этих служивых на своих? Сотни слуг заменить, коли не тысячи? А не заменишь, все они матушке в рот смотреть станут, моей волей не интересуясь.

– Но ведь князь Юрий Дмитриевич, когда летом на трон московский сел, без единой заминки власть над державой получил! – вспомнила княгиня Мария.

– Мой дядюшка в Москву со своей дружиной пришел! – усмехнулся ее супруг. – Кабы ему кто противоречить посмел, сего наглеца тут же в мешок бы засунули и в реке утопили. Моей же дружиной, сама видишь, тоже матушка заправляет. Из всех бояр я токмо своим друзьям верить могу, с каковыми бок о бок вырос, с кем в детстве вместе в конный бой играл да с горки катался. Вот токмо их всего три десятка общим числом набирается. Причем и у них холопы не свои служат, а родительские. Родителей же в мою свиту тоже матушка выбирала. И потому неведомо, чьи приказы их собственные слуги исполнять станут.

– И что же тогда нам делать? – Голос юной Великой княгини стал совсем унылым, а глаза окончательно потухли.

– Терпеть, – со вздохом пожал плечами государь. – Матушка не вечна. Когда она отойдет, держава останется нам. Безо всяких бунтов и смут. Надобно всего лишь немного потерпеть.

* * *

Дальше все происходило, как всегда. Писцы начертали сотни грамот с призывом к оружию и указанием Ростова местом сбора, печатник Василия Васильевича скрепил их оттиском двуглавого орла – и на рассвете десятки гонцов во весь опор помчались изо всех московских ворот на все четыре стороны.

Новым утром из Боровицких ворот выкатился почти бесконечный обоз и покатился по широкому тракту в целых три ряда. Мешки с крупой и сушеными грибами, мороженая рыба, мясо и птица. Кошма и парусина, ковры и циновки для палаток и юрт, костровые козлы и котлы, попоны и подстилки, корзины мха и специй. Охапки стрел и сулиц, ратовища копий и стопки щитов, каковые порою ломаются по три штуки за сечу. Броня, ослопы, топорики, совни – многие и многие пуды припасов, надобных в походе каждому воину.

Сами полки выступили только через три дня – с тем чтобы нагнать обозы около Переяславля. Четыре сотни дворцовых стражников вместе с холопами, еще столько же воинов из гарнизона крепости, снятых с постов личным приказом государя, свита Великого князя, к которой примкнули дьяки, окольничьи, думные бояре и иные люди из числа заслуженной знати. Больше двух десятков слуг, с которыми скакало по двое-трое опытных, верных, хорошо вооруженных охранников, а за иными – и до полусотни оружных холопов!

Все вместе они складывались во многие и многие полки – Передовой, Большой, Сторожевой, Правой и Левой руки.

Вместе с обычным ополчением из польстившихся на легкие деньги простолюдинов – рыбаков, огородников, портовых грузчиков, гребцов, бурлаков и прочих оставшихся зимой без работы горожан московская армия составила четыре тысячи человек.

Вполне достаточно для захвата города, не успевшего изготовиться к обороне!

Как и в прошлый раз, первый воевода князь Серпуховской надел броню прямо в Москве, заставив сделать то же самое и всех государевых рынд – но теперь над ним уже никто не смеялся. Ибо на сей раз многоопытных и зрелых воевод в походе почти не оказалось – не то что перед битвой возле Куси. Те же, что примкнули к походу, уже знали, как всего несколько месяцев назад князь Василий Ярославович спас жизнь государю. И спас именно благодаря своей осторожности!

Однако поход прошел на изумление легко и спокойно. Три дня до Переяславля, еще три до Ростова. Возле Ярославля воины позволили себе небольшой отдых – попарились в банях огромного города, переоделись в чистое белье, вкусно покушали на тамошних постоялых дворах, выпили браги и хмельного меда. А затем со свежими силами двинулись дальше, до Костромы – по широкому тракту, проложенному прямо по звенящему льду матушки-Волги. Затем – вверх по зимнику, срезающему через камышовые заросли многочисленные речные петли, до местечка с забавным названием Буй. В Буе к Костроме примыкала река Векса – к середине зимы уже хорошо накатанная и истоптанная поверх толстого прочного льда. Два дня пути по ней – и огромная московская армия растеклась по широкому простору заснеженного Галичского озера.

* * *

Правительница и княгиня-мать Софья Витовтовна оказалась права – в Галиче нападения не ждали. Многочисленного врага городская стража заметила только в считаных верстах от стен, и потому московское воинство встретил тревожный звон колоколов, на удивление напоминающий праздничный, брошенные на льду рыболовные снасти да спины улепетывающих горожан, спешащих спрятаться под защиту могучих стен.

Караулы проявили невиданную выдержку, и створки ворот закрылись лишь в сотне саженей перед мчащейся во весь опор московской конницей – впустив домой всех оказавшихся снаружи жителей. А затем медленно и величаво поднялись толстые подъемные мосты, сшитые из полутеса в половину охвата толщиной, и сверх того обитые железными полосами.

Осада Галича началась.

3 февраля 1434 года. Галич, новый детинец

Юрия Дмитриевича оторвал от трапезы тревожный набатный звон. Удивившись, князь поднялся, подошел к выходящему в сторону озера окну. Однако через двойной слой неровной слюды ничего, понятно, рассмотреть не смог, а раскрывать створки поленился. Воеводой князь был бывалым и хорошо знал, что от пустой суеты проку все едино не получится. Коли все караулы на местах, служивые делу своему обучены, ворота и подъемные мосты исправны, то ничего страшного случиться не может. Княжеская беготня никакой пользы не принесет. Скорее наоборот – токмо тревога лишняя возникнет.

И потому Юрий Дмитриевич степенно вернулся к столу и без особой торопливости докушал с вертела печеных рябчиков, подкрепился рассыпчатой гречей с салом, выпил ароматного, как индийские пряности, сбитня, закусил расстегаем с семгой, а когда отодвинулся от стола – в трапезную как раз влетел запыхавшийся холоп в нарядном синем зипуне:

– Рати чужие у города, княже! Бунчуки московские, князя Василия.

– Князя Дмитрия Красного упредил? – Юрий Дмитриевич хорошо помнил, что уже успел отречься от власти над городом, и потому счел нужным напомнить слуге, кто здесь ныне за хозяина.

– Сын твой уже давно на стенах, княже! С первым ударом колокола примчался!

Прозвище «Красивый[17]» прилепилось к младшему из Юрьевичей настолько прочно, что ныне уже ни у кого не вызывало сомнений, о ком именно идет речь.

– Коли так, я тоже полюбопытствую, – поднялся со своего места князь. – Шубу лисью подайте и валенки.

– И саблю? – осторожно напомнил верный Олай Басманов, что трапезничал вместе с прежним господином, так и не променяв его на юного князя.

– Что с нее проку на стене-то, дружище? – хмыкнул бывалый воевода. – Токмо для блеску носить? Так для красоты я лучше шубу надену. И шапку с пером африканским и самоцветом.

Из детинца на стену путь был короткий – через дверь аккурат под княжескими покоями. Там Юрий Дмитриевич в сопровождении преданного сотника и двух стражников вышел на бревенчатый настил, для защиты от огня выровненный глиной и присыпанный песком, сразу повернул вправо, к угловой башне, поднялся на нее. Побарабанил пальцами по краю бойницы.

На озере он увидел именно то, что и ожидал: темные фигурки рассыпавшихся в изгоне легких всадников, на рысях несущихся по снежному простору, далекий обоз, отсюда сливающийся в единое целое, и потому напоминающий очень низкую грозовую тучу, пятнышки убегающих от опасности горожан. Несколько плотно сбитых полков кованой рати с поднятыми рогатинами.

Вымпелов князь разглядеть не смог. Но дозорные – они ведь глазастее, за остроту взгляда на сторожевую службу и выбираются. Раз признали москвичей, стало быть, Москва и есть.

– Хорошего дня, отец!

Юрий Дмитриевич повернулся на голос всем телом – в толстой шубе с высоким воротником так просто, через плечо, не оглянешься. Повернулся и широко улыбнулся молодому правителю: длинный юшман с позолоченными пластинами, верхний ряд которых покрывала арабская вязь, а во втором – русские буквы складывались в призыв «Прибудет милость господня»; островерхая ерихонка, тоже наведенная золотом, с серебряными буквами. На плечах – подбитый рысью плащ из синего сукна. Столь же синего, как глаза юного витязя. Густые черные брови, алые губы, розовые от мороза щеки, острый нос и узкий точеный подбородок.

Да, его младший сын и вправду вырос настоящим красавцем!

– Что ты здесь делаешь, княже? – поинтересовался он.

– Обхожу крепость, батюшка, – отчитался паренек. – Проверяю, насколько готова к осаде. Давненько уже не появлялось врагов возле стен нашего Галича.

– И как?

– Все на удивление славно, отец. Это ты ведь твердыню строил, ты ее готовил! Как ты все обустроил, все так и осталось. Нетронутым. Я лишь проверил, чтобы припасы не растащили. Но нет, все на месте. И жребий, и огненное зелье, и стрелы, и солонина, и крупа. Все есть. Людей токмо мало. С братьями старшими очень многие ушли.

– Зерно не погнило?

– Так ведь мешки вощеные, отец, не отсыревают! Все, как ты учил.

– Не знаю, верно ли сие, – пожал плечами князь Юрий Дмитриевич. – Иные сказывают, его не беречь надобно, а менять каждые три-четыре года. Старое в котлы, а свежее ему на замену. Дабы не перележивалось.

– Брать станут охотно, батюшка, – усмехнулся князь Дмитрий. – Вот токмо обратно в кладовые разве только из-под палки завозить получится. Глаз да глаз. Вот я сейчас проверил, все на месте. А кабы меняли, могли оказаться и пустыми!

– Вот и я так думаю, – согласился Юрий Дмитриевич, все еще любуясь сыном.

– Что теперь будет, отец? – Мысли мальчика были заняты другим. – Что дальше?

– Ну, что… – Князь все-таки отвернулся от паренька, прищурился, глядя на далекого еще противника. – Коли воевода у них дурной, попытается захватить нас со стороны озера. Там стены вдвое ниже и оттого кажутся доступными. Вот токмо укрытий на льду не выкопаешь, придется подходить и кидаться с наскока, а непорушенные укрепления так просто не одолеть. К тому же, коли совсем тяжко станет, мы лед из тюфяков поломать можем, вода поверху потечет, а нападать через полыньи, по лужам со скользким дном, да еще в мороз… Сие и вовсе самоубийство получится.

– Так вот почему ты в прибрежные башни столько ядер сложил! – сообразил Дмитрий Красный. – Лед колоть. Галькой его, понятно, не разбить.

– Да, – согласился отец. – Особенно зимний. Во‑от… Посему воевода более опытный предпочтет атаковать нижнюю угловую башню. К ней подобраться проще, а коли ее развалить, то пушки с соседних башен прорыва закрыть не смогут. Через таковой пролом входить в город удобнее всего. Вот токмо сия слабость защитникам тоже понятна, и ясно, что такое место укреплять станут особо старательно. Я, к примеру, под сей башней клеть закопал и камнями ее засыпал. Так что, даже если вал расковырять и киту прорубить, пользы нападающим не выйдет, носом в камни уткнутся. Запалить ее тоже трудно, там подклеть самая высокая, а коли ядрами разбить, так вал опять же высокий, он сам по себе укрепление хорошее. И внутри весь из камней…

Князь Юрий Дмитриевич рассказывал все так подробно вовсе не со скуки. Он учил сына, делился опытом. Взрослый воин знал, что перед лицом опасности все хитрости осадного искусства врежутся будущему воеводе в память особенно глубоко.

– …и потому мудрый полководец станет атаковать со склона, середину стены. Выберет непримечательную башню и обрушит на нее все свои силы. Место будет не самое удобное для него, но зато неожиданное для нас. Укрепления простые, без секретов и ловушек, с таковыми справиться куда легче выходит… – Князь Юрий Дмитриевич пригладил подбородок и наклонился вперед, выглядывая из бойницы: – Скоро узнаем, кого нам черный Карачун в противники назначил. А пожалуй, что и сегодня. Давай к Костромским воротам спустимся. Татары, смотрю, уже там.

– Это не татары, княже, – поправил князя дозорный. – Просто холопы без брони.

– Коли без брони, то татары и есть, – пожал плечами Юрий Дмитриевич, жестом позвал сына за собой и направился вдоль стены к старому детинцу.

Отец и сын шли без спешки, заглядывая в каждую башню на своем пути, поэтому до южных ворот города они добрались от силы через час. Примерно к тому времени, когда головной полк вражеской армии уже спешивался на удалении примерно в полверсты, на широкой прогалине между несколькими смешанными рощицами из ольхи и березы.

От полка отделилось полтора десятка воинов – в сверкающей броне, в плащах с собольей и бобровой опушкой, верхом на драгоценных, высоких и тонконогих туркестанцах, в сопровождении сразу двух знаменосцев, несущих на пиках треугольные вымпелы темно-красного цвета. Витязи осадили скакунов на удалении полета стрелы, привстали на стременах, рассматривая бревенчатые ворота, вознесенные на высоту пяти саженей над заледеневшей землей.

– Здравствуй, племянник! – крикнул со стены Юрий Дмитриевич. – Рад видеть, что ты решил навестить меня в здешних густых чащобах. Хотел бы пригласить тебя к ужину, однако уж больно свита твоя велика. Галичу стольких гостей не вместить. Но коли ты войдешь лишь с ближними друзьями, я прикажу открыть ворота!

– Ты – бунтовщик, дядюшка! – крикнул в ответ ратник в позолоченном бахтерце[18]. – Ты должен сдаться мне, и я отвезу тебя в Москву на суд.

– Зачем в Москву, Василий?! – громко удивился Юрий Дмитриевич. – Разве не ты Великий князь нашей святой Руси? Разве не ты государь и властелин? Разве ты не высший судья слугам своим? Ты здесь, я здесь. Так суди! Зачем нам Москва?

– Ты бунтовщик, дядюшка! – повторил юный Василий Васильевич. – Ты должен сдаться!

– Как же я могу быть бунтовщиком, мое возлюбленное чадо, коли это я тебя минувшим летом троном московским одарил, коли я тебе первый в верности поклялся и коли я сам добровольно из Москвы в здешние леса удалился, дабы тебя видом своим не тревожить? – вопросил с высоты Юрий Дмитриевич. – В чем крамола?

– Ты не выполняешь моей воли!

– Какой воли, Василий?

– Я приказываю тебе сдаться! А ты не сдаешься!

Тут уже стоящие на стенах ратники откровенно захохотали.

– Дозволь из тюфяка стрельнуть, княже? – попросил невысокий и невероятно пухлый пушкарь, украшенный вдобавок большущей курчавой бородой на половину груди. – Дробом я их всех достану!

– Да ты совсем обезумел, Вепрюга! – покачал головой Юрий Дмитриевич. – Нечто я стану собственного племянника камнями увечить?

– А чего же с ними делать, коли они нас воевать пришли?

– В полон взять да выкуп затребовать, – ответил вместо князя Олай Басманов. – Нечто мы дикари какие, смерти ближним своим желать?

– Я приказываю тебе сдаться, князь Юрий Дмитриевич! – снова крикнул юный Великий князь. – Я отвезу тебя в Москву, где ты примешь мою волю и мой суд!

– Коли зовешь в Москву, я поеду, – неожиданно легко согласился князь. – Но ты уж не обессудь, свиту мне тогда надобно достойную собрать, за один день не успею.

– Какую свиту? – не понял Великий князь.

– Обычную, – ответил Юрий Дмитриевич. – Как ты ко мне с многолюдной охраной, так и я к тебе. Иначе совсем неуважительно получится. Мы ведь с тобою знатностью равны. Какое от тебя уважение исходит, таковым и я ответить обязан.

Василий Васильевич помолчал, обдумывая услышанное, потом крикнул:

– Ты должен ехать в моем обозе, в колодках!

– С какой стати я должен в колодках ехать, ровно тать какой-то? – не понял князь. – Нечто за мной вина какая имеется, племянник? Так назови!

– Ты – бунтовщик, дядя! Ты не выполняешь моей воли!

– Какой воли, Василий?

– Я хочу, чтобы ты сдался и надел колодки!

– Можно, я все-таки стрельну?! – взмолился пушкарь.

– Я твой друг, племянник, а не крамольник! – крикнул вниз Юрий Дмитриевич. – Я твой любящий дядюшка, каковой тебя на коленях малым чадом качал и подарками баловал. Нет у меня к тебе злобы. Сними броню, возьми друзей, приходи сегодня вечером на гостевой пир! За кубком меда да сытной трапезой и поговорим.

– Это измена, дядюшка! – после малой заминки крикнул Великий князь. – Ты крамольник и бунтовщик! Коли ты не сдаешься, я возьму тебя силой!

Московские гости поворотили коней и ускакали к спешившейся рати.

– Чегой-то мне кажется, князь Василий наш немножечко того… – сделал неуверенный вывод так и не пальнувший из своего тюфяка пушкарь. – Не в своем уме.

– Следи за языком, Вепрюга! – повысил голос Юрий Дмитриевич. – О государе сказываешь!

– Ну… Знамо… бу-бу-бу… тубу-бу… – пробормотал что-то неразборчивое толстяк и отвернулся.

– Пойдем, посоветуемся, отец! – решительно попросил Дмитрий Красный и поспешил вниз по лестнице. На пустынной улице под стеной остановился, повернулся к князю, полушепотом заговорил: – Ты взял с меня клятву, отец. Клятву быть слугой Василию. Клятву повиноваться ему и не предавать. Я помню ее, отец. Но батюшка… Он же безумен! Он не понимает, чего требует, он не внимает словам человеческим, он не ведает, что творит!

– Истинно так, сын мой, – согласно кивнул Юрий Дмитриевич, положил ладонь Дмитрию на плечо и привлек ближе к себе, практически обнял. – Истинно так. Он вырос, не зная любви отца названого, ибо Василий всегда подозревал в нем чужого. Он вырос, не зная любви отца истинного, ибо я обречен скрывать свое отцовство. Он живет, не зная причин злобы и капризов своей матери. Матери, которую я бросил во искупление своего греха, и тем вызвал ее ненависть. Сия тайна известна мне, известна тебе, но неведома ему. Посему – да, он воистину не ведает, что творит! Ты гневаешься на Василия, но он заслуживает не гнева, а жалости. Он сам не понимает, отчего матушка посылает его ковать в колодки невинного дядюшку, любящего его и всегда помогающего! Он сознает, что выглядит безумцем, но неспособен поступать иначе. Ибо не ведает, что творит. Сие не его вина. Сие есть мой грех, последствия моего преступления и моей похоти. Прости меня, сынок. Меня ругай и проклинай тоже меня. Василий же достоин токмо жалости. И потому ныне я вновь напоминаю тебе о твоей клятве. Прости старшего брата своего и не держи на него зла.

– Да как сие возможно, батюшка?! – отстранился Дмитрий. – Он же государь, он – Великий князь! Он повелевает, он карает и судит, он отдает приказы, ему все подчиняются!

– Да так ли сие, сынок? Услышал ли ты твердость в его голосе? Понимает ли князь Василий, чего он от меня требует и в чем обвиняет?

Юный правитель Галича неуверенно промолчал.

– Твой старший брат нуждается в твоей жалости и твоей преданности, а мой грех – в твоем искуплении, – Юрий Дмитриевич привлек сына и поцеловал его в лоб.

– Однако же воевать и гибнуть нашим ратникам придется по-настоящему!

– Великий князь не жаждет нашей крови и нашей погибели, сынок, равно как и в нас нет ненависти к московским боярам. Уж лучше набираться ратного опыта в таких войнах, нежели в сечах со стремительными татарскими сотнями, не жалеющими стрел, или же польскими разбойниками, не знающими жалости. Это первая осада в твоей жизни, сынок. Пробуй, учись, воеводствуй! Опасности большой нет, посему и ошибаться не страшно.

* * *

Тем временем в полуверсте от города на выбранную проводниками поляну уже подтянулись сани с припасами и тяжелогруженые телеги, холопы принялись разбирать тюки парусины и атласа, веревки и кошму.

Именно так выглядел великокняжеский шатер в походном положении: семь повозок, кибитка с посудой и роспуск[19] с семнадцатью опорными столбами.

Юный Великий князь посмотрел на все это с высоты седла, повел плечами, потянул левый повод, отворачивая в сторону ивовых зарослей.

– Ты куда, государь? – с тревогой спросил первый воевода.

– Не желаю мешать слугам, Василий Ярославович, – ответил князю Серпуховскому московский правитель. – Чем меньше они станут кланяться и ходить кругами, тем раньше мы сможем присесть возле жаркого очага.

– Это мудро, государь, – согласился воевода и повернул вслед за ним, следуя почти стремя в стремя, с отставанием всего на пару ладоней. – Вокруг нас и вправду замирает всякое движение. Лагерь же зело тесен.

Василий Васильевич немного помолчал. Спросил:

– Что ты станешь делать теперь?

– Когда твоя матушка даровала мне место первого воеводы, государь, я приказал найти и купить для меня лучшие книги по искусству войны, – похвалился князь Серпуховской. – По осени купцы доставили в Москву трактат «Книга военных хитростей», составленный знаменитым полководцем ал-Шарани для халифа ал-Мамуна, и памятку о военных уловках шейха Али ал-Харави из Герата. Арабы, как известно, великие воины, покорившие половину обитаемого мира. Я взял эти книги с собой. Они помогут нам достичь победы.

– Лучший полководец ойкумены есть мой дядюшка, князь Звенигородский! – покачал головой Великий князь.

– Я знаю, государь, – не стал спорить воевода. – Однако Юрий Дмитриевич не записал никаких наставлений. К тому же по воле твоей матушки он ныне наш враг.

– Именно что по ее воле, – вздохнул правитель. – Я называю дядю предателем, но даже не знаю, в чем его обвинить! Надо мной смеются собственные холопы… Мыслю я, может статься, нам развернуться и вернуться в Москву?

Юный государь с надеждой посмотрел на столь же юного воеводу.

– Нельзя, Софья Витовтовна прогневается! – тут же ответил тот. Даже малого мгновения не поколебался!

– Но я не хочу воевать с дядей! – повысил голос Василий Васильевич.

На этот раз первый воевода ответил не сразу.

Василий Ярославович, невиданным чудом вознесшийся из худородных слуг в знатнейшие князья, никогда и никому не рассказывал о том, как сие случилось. Даже собственной сестре. Однако ярилову клятву не забывал. Кровавая клятва постоянно висела над ним, угрожая покарать за ослушание не токмо его самого, но и младшую сестренку. И хотя по слову сей клятвы князь Серпуховской обязан был хранить верность государю Василию – но брала-то оную Софья Витовтовна! Литовская ведьма брала! Невероятное чудо, произошедшее с Василием Ярославовичем после сотворенного государыней-матерью колдовского обряда, накрепко убедило князя Серпуховского в ее могуществе. Ведь не случайным же совпадением стал обрушившийся на Серпухов опустошительный «черный мор», истребивший всех его соперников и родственников! И потому недовольства Софьи Витовтовны главный московский воевода боялся куда как более, нежели гнева Великого князя.

– Нельзя матушки ослушаться, государь, – немного прокашлявшись, сказал Василий Ярославович. – Великий грех волю родительскую нарушать. Добром сие не кончится. Лучше уж мы, Василий Васильевич, Галич захватим. Ты славу за сию победу получишь, а княгиня покой и радость. У меня книги по ратному делу прямо в сумке с собой. Мы справимся!

Великий князь, ничего не ответив, дал шпоры коню и широкой рысью помчался через поле.

– Куда ты, государь? – Воевода направил скакуна за ним, но догнал лишь спустя полчаса, когда правитель увяз в снежном наносе между двух полос кустарника. – Что случилось, Василий Васильевич?

– Зайца заметил, – с непонятной злобой ответил Великий князь. – Не догнал.

– Можем на охоту отправиться, государь. Когда развернем лагерь и установим осаду, конечно же. Осада, сказывают, дело долгое и скучное, время найдется. Иные князья, сам видел, даже соколов в походы забирают!

– Поехали в лагерь, – ответил юный правитель. – Вестимо, там уже все поставлено.

* * *

Василий Васильевич оказался прав – просторный шатер Великого князя, поднятый на двух столбах, крытый атласом и шелком, с тремя парусиновыми приделами и широким пологом, уже стоял в самом центре ратного лагеря. Внутри этого походного дома, выстеленного кошмой и коврами, горело целых три обложенных булыжниками очага – одного костра на всё помещение, способное вместить десятки бояр, не хватало.

Правитель остановился возле правого огня, стянул мягкие замшевые рукавицы, сунул за пояс, протянул ладони к высокому пляшущему пламени.

– Ужин будет готов через час, княже, – пообещал один из холопов. – Коли ты голоден, государь, можно испить квасу и покушать заливной щуки. У нас от Костромы еще три лотка с заливным. Зима округ, заливное не портится. Мясо копченое еще есть и сласти. Инжир, курага…

– Я подожду ужина, – перебил его правитель. – И зажгите жаровни в моей опочивальне. Иначе она до ночи не согреется.

– Как только нагорят угли, государь. – Холоп низко поклонился и отступил.

Тем временем остальные слуги расставляли лавки, кресла и столы, вносили в походный дом сундуки, бочонки и короба. На столах выросли самовары. Кто-то растапливал их, кто-то заливал воду, кто-то закладывал мед и пряности для кипячения сбитня. Каковой, как известно, полагалось пить горячим. Даже – раскаленным. Над левым костром появилась тренога с котлом, над средним – вертел с оленьей тушей.

Великое изобретение – походный очаг. Он и греет, и светит, и кормит.

В палатку к ужину за княжеским столом стали собираться бояре, сотники и воеводы. Но еще прежде, чем они приступили к трапезе, государь Василий Васильевич обратился к князю Серпуховскому:

– Василий Ярославович, поведай нам всем, сделай милость, как ты собираешься воевать город моего дядюшки?

Первый воевода заметно оживился, вскинул над головой намотанный на валик из слоновой кости свиток толщиной примерно в три ладони.

– Вот, это «Книга военных хитростей» знаменитого ал-Шарани, она поможет нам захватить Галич. Арабы учат, что для быстрейшей победы следует выманить врага из твердыни, дабы он неосмотрительно принял боевое сражение. Если будет одержана победа, тогда войска смогут войти в крепость, а если нет, то прежде всего следует опять осадить крепость. Первое, что следует сделать, – это окружить находящихся в осажденной крепости со всех сторон таким образом, чтобы никто из крепости не смог выйти и в то же время чтобы извне внутрь тоже никто не пробрался. По главному правилу тактики следует перекрыть источники питья, снабжающие крепость. Так, чтобы люди, находящиеся в крепости, остались без воды. Я полагаю, Юрий Дмитриевич слишком умен, чтобы выйти за стены. Посему на его выманивание времени мы тратить не станем, а завтра же с рассветом наши сотни выйдут на лед и встанут возле прорубей, из которых галичане черпают воду. И сверх того мы поставим оцепление по сухопутной стороне города.

Великий князь повернул голову к своему главному воеводе, чуть подумал и пожал плечами.

– Хорошо, Василий Ярославович. Поступай, как считаешь нужным.

* * *

Князь Серпуховской поступил в точности согласно советам арабского полководца – и с первыми лучами солнца три сотни переяславских бояр выехали на лед Галичского озера, направляясь к торговым воротам. Три сотни славных воинов с длинными рогатинами, нацеленными в небеса широкими начищенными наконечниками, со щитами в виде капелек, с развевающимися за плечами синими, зелеными, алыми плащами с меховыми воротниками.

Впереди мчалось с полсотни бояр в сверкающих юшманах и бахтерцах, позади – холопы в кольчугах и куяках, а замыкали отряд ратники в длинных стеганых тегиляях. Сиречь в броне матерчатой – из крашеной парусины, набитой ватой и конским волосом и простеганной мягкой железной проволокой. Брони не самой плохой – но для нахождения в первых рядах явно непригодной.

Яркое солнце стреляло ослепительными зайчиками; на наконечниках и пластинах брони вспыхивали желтоватые сполохи, снег разлетался радужными облаками, лед гудел и дрожал под ударами шипастых подков, выбивающих из него белую крупную крошку…

Внезапно послышался оглушительный гром: угловая башня скрылась за плотными белыми облаками – а десятки нарядных всадников закувыркались вместе с лошадьми, разлетаясь по льду в разные стороны подобно рассыпанным яблокам. Послышались крики боли, жалобное ржание, встревоженные голоса.

Холопы, торопливо спешиваясь, кинулись к упавшим товарищам и господам, дабы как можно скорее вытащить раненых с опасного места.

Однако сразу выяснилось, что почти все упавшие воины и сами вскочили на ноги, спеша отбежать подальше от крепости. Скакуны тоже поднимались, скакали за хозяевами – хотя и прихрамывая. Из всех упавших тащить за руки пришлось одного только боярина Шамыгу, которому попаданием камня сломало ногу немного ниже колена. Все остальные отделались ушибами и кровоподтеками.

Слабый ветерок неспешно развеял укутавший башню пороховой дым – и переяславцы, не дожидаясь нового залпа, поспешили отъехать от Галича на безопасное расстояние, легко определяемое по темным пятнам рассыпанной тут и там крупной гальки.

Куда камни не долетели – там и безопасно.

И так получалось, что ближе тысячи шагов к крепости приближаться не стоило.

Несмотря на потери, переяславцы поскакали дальше и вскоре осадили скакунов в двух полетах стрелы от трех прорубей, из которых горожане как раз поспешно черпали воду – чтобы поливать стены и вал под ним.

Кровожадный зимний бог Карачун с радостью оделяет своими подарками всех участников любых войн. Тем, кто уходит в дальние походы, его морозы позволяют сохранять от порчи любые съестные припасы. Тем, кто обороняется, лютый холод позволяет превращать обычную воду в прочную броню, и вдобавок броню скользкую, надежно защищающую деревянные срубы от огня, а земляные склоны – от излишне ретивых лазутчиков. Вот горожане и спешили в преддверии возможного штурма спрятать крепостные стены под ледяную корку, а земляной вал – под скользкий каток.

Три сотни ратников наблюдали за всем этим совсем близко – но сделать ничего не могли. Ибо стрелы с тысячи шагов не добросишь, сулицы – тем более. А подъедешь ближе – недолго снова угодить под залп тяжелой каменной картечи.

Послышался далекий раскатистый грохот. Вестимо, московским сотням, поехавшим устанавливать осаду по ту сторону крепости, тоже наглядно указали допустимую для приближения границу. Князь Ставр, командующий переяславцами, покачал головой, потянул правый повод коня и громко крикнул воинам:

– Все, возвращаемся! Поехали назад, пока здешние бабы нас еще и дразнить не начали…

* * *

Вскорости все старшие воеводы собрались в палатке государя, крайне недовольные началом осады.

– Это просто позор, Василий Ярославович! – громко возмущался князь Ставр, время от времени потирая правое плечо. Ему тоже крепко досталось от пушечного залпа: одна тяжелая галька угодила воеводе в плечо, а другая в бок чуть ниже ребер. Войлочный поддоспешник в палец толщиной, кольчуга и плащ с рысьим подбоем смягчили удары, однако места попаданий все равно болели. – Как мы можем отрезать горожан от воды, коли способны токмо гарцевать у них на виду, размахивая копьями? Как нам их напугать, как заставить отступить? Рожи, что ли, страшные корчить? Это просто позор, княже, просто позор, а не осада!

– Мы потеряли трех человек! – вторил ему воевода боярин Горчаков. – Едва токмо мы поворачивали к валу, с ближних башен в нас стреляли дробом, а один раз даже прилетело ядро и убило лошадь под моим дядькой!

– Воины не могут вставать в охранение прямо перед пищалями, – куда более спокойным тоном сообщил князь Воротынский. – Это же не луки, от пуль щитами не закроешься! Надобно копать сапы для безопасного подхода и ставить укрепления. Толстые и прочные, бревенчатые. Каковые камнями с одного залпа не разбить и за каковыми холопы смогут надежно укрыться.

Он оказался самым удачливым из воевод – не потерял ни единого человека и ни единого скакуна. Хотя и успехов в осадных действиях тоже не достиг.

– Чтобы выставить засеки перед воротами, княже, надобно рыть канавы к каждым, – продолжил князь Петр Михайлович, – подносить толстые бревна, сшивать, загораживать дорогу.

– Но в Галиче двенадцать ворот! – не выдержал князь Серпуховской. – Нам не управиться с этим до осени!

– Мы никуда не спешим, – невозмутимо ответил князь Воротынский. – У тебя тысяча наемников из худородных горожан. Простолюдинам не привыкать орудовать киркой и лопатой. Пусть копают. На каждые ворота выйдет по полсотни работников. Полагаю, даже с мерзлой землей они управятся за месяц-другой. Коли Софья Витовтовна к тому времени пришлет подкрепление, аккурат к весне сядем в правильную осаду.

– Подкрепление? – Главный воевода неуверенно постучал драгоценным свитком себе по ладони.

– Двенадцать ворот, – князь Воротынский стал загибать пальцы по одному, – коли ставить по полтораста человек в дозор… А меньше никак нельзя, меньший отряд вылазки не остановит… Коли считать по полтораста, надобны почти две тысячи дружинников. Но они неспособны сидеть в дозоре вечно, их надобно отводить на отдых! Стало быть, с учетом смены, надобны четыре тысячи. А у тебя, княже, всего три тысячи служивых людей. Худородных ополченцев я не считаю, от них в бою проку немного. Они станут копать, пилить и рубить. Копать и пилить в осаде приходится много. Для службы же надобны самое меньшее сорок сотен в заслоны и еще хотя бы двадцать сотен свежих воинов, каковых можно срочно бросить на подмогу дозорным, у которых случилась вылазка. Отдыхающая смена для сего непригодна. Ибо она… Отдыхает.

– Вестимо, подмога станет подходить… – князь Серпуховской с надеждой посмотрел на Великого князя, но юный правитель ничего не ответил.

Государь сидел в складном походном кресле перед средним очагом, одетый лишь в парчовую ферязь с собольей оторочкой и черные шерстяные шаровары, и задумчиво смотрел в пляшущее пламя. Похоже, Василий Васильевич вообще не интересовался трудностями разразившейся по его приказу войны.

– Что советуют по сему поводу мудрые арабы, любезнейший Василий Ярославович? – спросил князь Петр Воротынский настолько обходительно, что ехидство из сего вопроса выпирало, как иглы из мешка с ежами.

Главный московский воевода положил свиток на стол, слегка его раскатал, пробежал глазами по сплетенным из арабской вязи чернильным нитям. Прикусил губу. Немного помолчал, поднял голову:

– Коли ратных полков не хватает для плотной и правильной осады, надобно выставить большие дозоры на безопасном удалении, дабы они могли наблюдать за твердыней со всех сторон и нападать на любого, кто попытается уйти либо войти в город. Поставим три сотни кованой рати на Костромской тракт и три сотни на Юрьевский. Со сменой это займет тысячу двести воинов. Стало быть, у нас в лагере останется как раз две тысячи свежих ратников. Ал-Шарани советует в нашем положении направить все силы против только одного из укреплений. Коли армии удастся ворваться в город, слабость осады не будет иметь значения. Для сего удара лучше всего избирать угловые башни, ибо их труднее всего поддерживать с соседних укреплений, а ширина прорыва получается наибольшей. Посему мы направим всех худородных наемников на осадные работы у ближнего угла города. Что скажешь, государь?

– Ты воевода, Василий Ярославович, – не отрывая взора от пламени, ответил Великий князь. – Командуй.

18 февраля 1434 года. Галич, нижняя угловая башня

Князь Юрий Дмитриевич приходил сюда дважды в день, со скучающим видом наблюдая за осадными работами. Ничего не говорил, просто смотрел и уходил, не выказывая никакого беспокойства. И, глядя на него, не сильно тревожились караульные и горожане, тоже проводящие время на стенах с оружием в руках. Ибо, несмотря на спокойствие воевод, все галичане опасались внезапного штурма.

Москвичи начали свое наступление с удаления в триста саженей со стороны озера. Четверо работников рыхлили землю кирками, еще двое выбрасывали ее наружу лопатами. Углубившись примерно по плечи, они стали продвигаться вперед примерно на шаг за каждый час. В это время другие работники рубили лес и подтаскивали бревна к лагерю, обтесывали их под нужный размер.

За первую неделю землекопы смогли пробить канаву длиною в двести шагов. Двигались они, конечно же, змейкой и потому приблизились всего на полсотни саженей. Но галичские пушкари все равно начали стрелять по ним два-три раза в день. Галька лупила по траншее и земле вокруг, заставляя розмыслов в испуге падать вниз и прижиматься к стенкам. Вреда врагу пальба не наносила – однако заставляла быть осторожнее, и москвичи работали медленнее.

Но день проходил за днем, работники набирались опыта и отваги и за вторую неделю продвинулись уже на сотню саженей, прокопав в полтора раза большую канаву. На пушечные выстрелы привыкшие к безопасности землекопы больше не обращали внимания и потихоньку начали затаскивать бревна, сшивать их и выставлять на углах сапы – дабы обезопасить себя от пушек на соседней башне.

Князь Юрий Дмитриевич, кутаясь в тяжелую лисью шубу, пришел на стену аккурат в тот момент, когда землекопы поставили первый щит из пяти бревен, каждое в локоть толщиной, и теперь старательно подпирали его обрезками жердей.

– Трудолюбивые, – одобрительно отозвался второй сын Дмитрия Донского. – Уже половину пути преодолели. Дмитрий, сынок, а каковы твои достижения? Город ныне твой, ты сего, надеюсь, не забыл?

Юный властитель Галича вздрогнул, кашлянул. Провел ладонями по поясу с оружием.

Князь Дмитрий Красный, в отличие от отца, был одет в броню – в легкую кольчугу; в байдану с позолоченными кольцами, наброшенную поверх стеганого, крытого бархатом поддоспешника. На его плечах лежал синий суконный плащ с рысьим подбоем.

– Караулы усилены… Припасы проверены… – оправдывающимся тоном ответил юноша. – Э‑э‑э… Когда москвичи доберутся до стены и начнут строить навес, мы сделаем вылазку и сожжем его.

– Какие вы молодцы… – криво усмехнулся многоопытный воин. – Все делаете по правилам, словно бы по старинным арабским наставлениям. Написанным еще в те староветхие времена, когда оружия страшнее лука никто придумать не успел. Московский воевода выставил заставы, следя за подступами, и ведет наступление тихой сапой на угловую башню, ибо двести лет назад они считались самыми уязвимыми. Ты же намерен уничтожать осадные устройства с помощью вылазок. И происходить сие станет до тех пор, покуда у кого-то из вас не закончатся припасы. Поскольку осаждающие вынуждены везти все снаряжение с собой, причем издалека, чаще всего первыми сдаются именно они. И именно поэтому в нашем мире города и крепости захватываются столь редко. Почти что никогда.

– Да, батюшка, – согласился юный правитель Галича.

– Но вот что я тебе скажу, сынок, – продолжил Юрий Дмитриевич. – Поступая по правилам, выиграть войны невозможно. Разве токмо раздавить врага числом и золотом. Но в затаптывании собак слонами нет ратного искусства. Искусство в том, чтобы затравить слона, используя всего лишь несколько собак.

– Я что-то делаю неправильно, батюшка? – насторожился князь Дмитрий Красный.

– Наоборот, сынок, – покачал головой бывалый воевода. – Ты поступаешь правильно. Не открываешь ворота, не тревожишь дозоры, смиренно ждешь приближения сапы, постреливая по ней из тюфяков. Ты поступаешь так, как положено. Так, как сего ждет московский воевода. За две недели московская дружина привыкла к покою и безопасности. Размякла, успокоилась, обленилась. Между тем у нас в городе целых восемь сотен воинов, а у Великого князя – всего четыре тысячи бойцов. Самое время показать нашим гостям искусство войны.

– Да, батюшка! – оживился юный правитель. – Что мы станем делать?

– Прикажи нашей… Своей дружине готовиться к вылазке. И, сверх того, брось клич среди горожан. Пусть галичане, охочие проучить москвичей, тоже вооружаются и снаряжаются кто как может. И приготовят каждый по паре факелов. Главные силы поведешь ты, а малый отряд и горожан возьму я. Пора тряхнуть стариной.

19 февраля 1434 года. Галич, Юрьевские ворота

День выдался славным – тихим, солнечным, морозным. Яркое светило, поднимаясь над лесными кронами, хлестко ударило по чистым белым сугробам, отразилось множеством радужных зайчиков и искр. Деревья оглушительно трещали от холода, снег скрипел под ногами, весело перекрикивались караульные на высоких глянцевых башнях, щедро залитых водой от основания до макушки и потому покрытых толстой ледяной коркой.

Внезапно на южных воротах загрохотал ворот, быстро опустился на опорный взгорок подъемный мост, следом распахнулись ворота – и по толстому полутесу дробно загрохотали копыта, вынося наружу одетых в броню всадников.

Галичская дружина скакала молча – без криков и горнов, лишь подгоняя скакунов шпорами. Горячее дыхание, стук подков по заледеневшему тракту, легкое позвякивание брони, шелест развевающихся плащей. Можно было считать – кованые сотни мчались практически бесшумно.

Московская застава оказалась куда более голосистой.

– Во коням!!! В седло! Поднимайтесь в стремя!!! – закричали дружинники сразу по разным краям стоянки. – Прорыв! Галичане идут на прорыв!

Вслед за этим сразу несколько сигнальщиков затрубили в горны, сообщая в далекий лагерь о возникшей опасности.

Дозорные находились на службе – при оружии и конях, полностью наготове. Они поднялись в седла, разобрали щиты и рогатины, выехали на тракт, встали стремя к стремени и опустили копья.

– За Га-алич!!! – закричал князь Дмитрий, оглядываясь на свои сотни. Те медленно расходились в стороны, занимая поле почти на всю ширину, и пинали пятками конские бока, разгоняясь перед сшибкой. – За Га-алич!

Московские бояре стояли плотно, юный правитель никак не мог выбрать противника и потому просто нацелился наконечником рогатины в выцветший глаз льва, нарисованного на щите какого-то плечистого холопа с седой бородой. Тот был одет в старенький куяк, в старенькую мисюрку, однако легкая саркастическая улыбка подсказывала, что схватки вражеский ратник ничуть не боялся. Сиречь воином являлся бывалым.

– А‑а‑а‑а… – невольно вырвалось из глотки юного князя, и он врезался в московский строй.

Холоп и вправду ловко отвел наконечник рогатины, приняв на щит, каковой и повернул в последний миг. Княжич же просто закрылся – и от страшного удара его деревянный диск хрустнул и вырвался из его руки. Но дальше имел значение только вес могучего княжеского скакуна – супротив некрупной холопьей кобылки. В столкновении лошадка моментально опрокинулась назад и в сторону и ушла куда-то вниз вместе с всадником.

Дмитрий Юрьевич проскакал сверху и потерял рогатину. Потерял не в схватке, а просто зазевался – и копье само вонзилось глубоко под седло боярина во втором ряду. Противник выронил оружие и тоже ушел вниз вместе с лошадью, а князь выхватил саблю, тут же рубанул направо, налево, попав сперва по московскому щиту, потом по какому-то копейному ратовищу[20].

На краткий миг наступила заминка – Дмитрий Юрьевич оглянулся.

Оказалось, он вырвался вперед, врубившись во вражеский строй куда глубже своих более опытных бояр. Но его соратники стремительно исправляли положение, достаточно быстро стаптывая ряды московской дружины. Ведь их было больше почти вдвое – пять сотен супротив трехсот дозорных. Такое преимущество невозможно заменить никакой доблестью.

В эти самые минуты тревожные горны вырывали из палаток и отвлекали от завтраков воинов из «Большого полка» – главных сил московской армии. Бояре и их холопы спешно опоясывались оружием, надевали и застегивали шлемы, выбирали щиты и копья. Тем временем коноводы гнали к лагерю скакунов, отдыхающих на тебеневке прямо под седлом. Оставалось только затянуть подпруги – и можно подниматься в стремя.

Не прошло и получаса, как двухтысячная московская армия во главе с князем Серпуховским уже неслась во весь опор на помощь сотоварищам.

Правда, к этому моменту галичская дружина уже спихнула дозор со своего пути и поскакала далее.

– Догнать! Догнать! – крикнул первый воевода, скользнув взглядом по истерзанному полю, залитому кровью и усыпанному человеческими телами и конскими тушами. Сеча случилась жестокой и кровавой, унесшей жизни никак не меньше трех десятков воинов. – Князь Юрий бежит! За мной! Не дайте ему уйти!

Московская армия уносилась за галичской дружиной, уже втянувшейся на Юрьевский тракт. Дружиной, выдержавшей суровое сражение, а потому изрядно уставшей. Уйти далеко она никак не могла – и главный московский воевода мысленно уже праздновал победу.

Если ему удастся полонить самого Юрия Дмитриевича, величайшего воеводу ойкумены, – имя Василия Ярославовича останется в веках!

Но именно в сей миг далеко-далеко от него опустился подъемный мост Костромских ворот, распахнулись ворота – и три сотни галичских дружинников с веселым посвистом устремились к опустевшему московскому лагерю.

– Тревога!!! Берегись! Галич-а‑ане!!! – Караульные вовремя увидели опасность, в лагере затрубили горны.

Бояре и холопы, оставшиеся в палатках и у костров, минувшие сутки провели в дозоре – и потому ныне кто-то из них спал, кто-то пил пиво с друзьями, кто-то занимался снаряжением. Равно как и их лошади, отходившие сутки под седлом, ныне налегке набивали себе брюхо ароматным сеном в стороне от лагеря.

К сражению они не готовились и призыва к оружию никак не ожидали.

Ненадолго в лагере возникла растерянность, но князь Воротынский вовремя спохватился и во весь голос закричал:

– Спасайте государя! К оружию! Все к государеву шатру! Уводите лошадей! Прочь с тебеневки! Все к шатру, лошадей прочь!

Московские воины спохватились и, расхватывая щиты и оружие, побежали к палатке Великого князя, привычно выстраиваясь там плечом к плечу. Те, кто был в броне – вперед; те, кого тревога застигла в обычном наряде – за их спины, выставляя рогатины над плечами товарищей. К тому времени, когда галичане домчались до лагеря, отдыхающая смена успела выстроить плотный строй в четыре ряда, сомкнуть щиты и густо ощетиниться острыми копьями.

Кованая рать, поначалу промчавшись далеко вперед, вместо вражеских лошадей увидела только качающиеся вдалеке хвосты – коноводы успели угнать животных по тракту уже на полверсты, а потому развернулась по широкой дуге, ринулась на пеший строй. Однако в десятке саженей снова повернула, промчалась перед самыми копейными наконечниками. Бояре натянули поводья и, переходя на шаг, снова развернулись, проехали обратно медленным шагом.

Лошади фыркали и крутили головами, бояре хмыкали и поднимали личины шлемов, оглядывая своих врагов с высоты седла.

Тем временем подрядившиеся на вылазку горожане ворвались в опустевший лагерь, принялись хватать стоящие тут и там возки с припасами и снаряжением – и тащить в город.

Лошадей, понятно, нигде не имелось, но люди не стеснялись и сами впрягались в оглобли или толкали телеги сзади. Сани и повозки, оказавшиеся пустыми или недостаточно загруженными, налетчики торопливо наполняли всем, что только попадалось на глаза, и тоже увозили. На худой конец добыча бросалась на срезанные с палаток куски парусины или мешковину с кибиток и доставлялась в город просто волоком.

– Здравствуй, дядюшка, – вышел из своего шатра Великий князь Василий Васильевич. Он не потрудился снарядиться для сечи, одевшись лишь в коричневую ферязь и шаровары, опоясавшись нарядным поясным набором из янтарных и хрустальных пластинок и накинув на плечи тяжелую соболью шубу. – Что ты здесь делаешь?

– И тебе хорошего дня, племянник. – Юрий Дмитриевич поставил рогатину ратовищем на ступню, продетую в стремя, и поднял позолоченную личину, открывая свету лицо. – Я старательно пытаюсь объяснить тебе, Василий, что с тобою приехало слишком много гостей. Я готов принять у себя в детинце тебя, твою свиту. Но остальным боярам лучше вернуться домой.

– Спасибо, дядюшка, я уже нагостевался, – покачал головой государь. – Теперь лучше ты ко мне поезжай. В Москве без тебя тоскливо.

– Свиту соберу и приеду, – пообещал князь Юрий. – Коли желаешь, можем отправиться вместе!

– Только если ты согласишься надеть колодки, дядюшка.

– Ты предлагаешь сие от души, мой возлюбленный племянник? – склонил голову набок Юрий Дмитриевич.

Василий Васильевич несколько мгновений помолчал, и вдруг спросил:

– Почему молчат сигнальщики? Ждете, пока галичане разорят нас дочиста?

– Горнисты, тревогу! – спохватившись, закричал князь Воротынский. – Чего затихли?! В горле пересохло?!

Трубачи вскинули свои горны и в четыре голоса стали подавать частый и прерывистый, подобный набату сигнал.

В тихом морозном воздухе звуки трубы разлетались далеко – на много, много верст. И, конечно же, достигли ушей первого московского воеводы, уносящегося на запад к далекой, далекой Волге.

Поначалу Василий Ярославович не придал услышанным трубам значения, сочтя перекличку горнистов следствием утренней схватки. Но сигналы опасности не затихали – и он все-таки встревожился, подтянул поводья, переходя с галопа на рысь. Прислушался снова.

Горны продолжали призывно трубить, не зная отдыха.

Князь Серпуховской еще сильнее подобрал поводья, вскинул руку, оглянулся на ближних бояр.

– Вы слышите?! – громко спросил он.

– Не иначе случилось что-то… – согласилось сразу несколько ближних спутников.

– Поворачиваем! – решительно приказал воевода. – Назад, скорее назад!

Но к тому времени, когда московская дружина снова показалась на Юрьевском тракте, горожане успели сделать из города в лагерь и обратно по три, а то и по четыре ходки, дойдя уже до того, что стали разбирать с собою даже сами боярские палатки, скатывать с земли старые ковры и забирать потники.

У хорошего хозяина даже для гнилой кошмы и то применение найдется!

А когда князь Юрий Дмитриевич громко приказал: «Хватит веселиться, уходим!» – налетчики запалили факелы и побросали их в те припасы, каковые унести не смогли: в поленницы, в стога сена, в оставшиеся палатки и заготовленные для осадных работ груды бревен.

Спустя несколько минут московский ратный лагерь скрылся под огненным заревом, и вернувшийся из погони князь Серпуховской увидел на месте удобной обустроенной стоянки лишь широкое черное пепелище.

Проскакав прямо на дымящееся пожарище, он покрутился на месте, громко ругнулся, спешился и подбежал к усыпанному пеплом великокняжескому шатру. Затем откинул полог, сделал несколько шагов, приложил ладонь к груди, спросил:

– Ты не пострадал, государь?

– Если не считать того, что все мои припасы и ратное снаряжение галичане вывезли к себе, – скривился сидящий в кресле у среднего костра Великий князь. – Ну, коли не считать моего полного разорения, Василий Ярославович, то я совершенно не пострадал.

– Все не так страшно, государь, – опустил руку первый воевода. – Лошади целы, леса вокруг в достатке. Дрова заготовим, коней можно прикармливать камышом и тонкими ветками, слабых резать на мясо. От голода и холода не умрем. Одежды и оружия на руках осталось в достатке. Мы можем продолжать осаду! Дождемся подкрепления, восстановим лагерь…

– Ты еще предложи, Василий Ярославович, друг друга, подобно монголам, жрать[21]! – поднял на шурина угрюмый взгляд Великий князь. – Чего ради страдать и голодать? Галич стоял, стоит и стоять будет, никуда не денется! Не получилось на сей раз, можем вернуться летом или будущей зимой.

– Софья Витовтовна будет недовольна, государь.

– Матушка всегда недовольна, когда речь идет о моем дядюшке, – пожал плечами юный повелитель. – Не стоит резать из-за этого лошадей, замерзать и воевать без оружия. Скажешь ей, что не смогли – и все. Проиграть осаду Юрию Дмитриевичу не зазорно, его еще никому одолеть не удавалось. Отзывай дозоры, прикажи собираться в дорогу. Все наши телеги и розвальни украли галичане, посему пусть бояре укладываются во вьюки. Если не хватит полотна, разрешаю резать на сумки мой шатер. Пусть лучше так, нежели оставлять его врагу. Увозить палатку все равно уже не на чем.

Князь Серпуховской прикусил губу. Умом он понимал, что государь совершенно прав. Осаждая город без припасов и снаряжения, дружина скорее ноги протянет, нежели победы добьется. Но признаваться Софье Витовтовне в своем очередном, уже третьем поражении ему страшно не хотелось.

Однако…

Какие только мысли и надежды не возникали в его голове – способов для продолжения похода князь Серпуховской придумать не смог. А значит, похоже, ему все-таки придется вытерпеть гнев литовской ведьмы…

– Главное, лошади уцелели, княже, – сказал первый воевода. – Я прикажу связать волокуши. Твое походное снаряжение вывезем на них.

* * *

Утром галичане собрались на стенах, наблюдая, как московская армия быстро уходит через озеро. На сей раз при незваных гостях не было обоза, так что всадники удалялись на рысях и всего через час полностью растворились в пелене из хлопьев начавшегося снегопада.

– Они ведь вернутся, отец, – негромко сказал князь Дмитрий Красный, стоя рядом с родителем на угловой башне, до которой так и не добрались московские землекопы. – Ты понимаешь, что они вернутся? Отдохнут у себя в Москве, соберут новые припасы взамен потерянных, призовут иных бояр вместо разоренных и покалеченных и вернутся. И снова, и снова… Это никогда не кончится, отец! Покуда ты смиренно ждешь государева успокоения, это не кончится никогда.

– Ты прав, сын… – задумчиво огладил броду Юрий Дмитриевич. – Похоже, само собой это не кончится никогда. Посему отправь гонцов к старшим братьям, назначь местом сбора Ярославль. Дай дружине две недели на отдых и сборы. Надобно выступить в начале марта, дабы переправиться через Волгу до первых оттепелей. Весна порою наступает внезапно.

– Ты решил выступить в поход? – резко повернулся к нему юный правитель Галича.

– У меня нет выбора, Дмитрий, – пожал плечами Юрий Дмитриевич. – Разделив между вами свой удел, я желал вам добра. Желал новой жизни, достойного звания, титула. Самостоятельности. Я не хочу оставлять вам вечную войну. Ее надобно прекратить.

– Как ты это сделаешь, отец?

– Я обещал племяннику навестить Москву, – тяжело вздохнул князь Юрий Дмитриевич. – Свои клятвы надобно исполнять.