Широкий и могучий Днепр-Борисфен нес свои воды далеко вниз, за пороги, мимо ристалищ, поросших быльем, где тысячу лет назад первые князья Киевской Руси отвоевывали свое право на жизнь. Еще в прошлом веке не закрытый в шлюзы Днепр в половодье разливался до горизонта и поражал воображение гостей древней столицы. Река, напившаяся моря, как говаривали старики. Но пришло время, и левый берег расцвел многоэтажными постройками утопающих в буйной зелени Дарницы, Березняков, Воскресенки, Русановки. И даже дачные Нижние Сады, к которым протянулось метро, были совсем рядом.
…Они были соседями: море, созданное человеком, и древняя река, творение Создателя.
«Как приятно чувствовать себя частью этого большого сложного мира. Пусть песчинкой, но значимой. Есть любимое дело, жизнь, которая удалась, и… слева — Киевское море, справа — Днепр. Черт возьми! Люди! Я люблю этот мир!»
Макс Радуцкий ехал по дамбе на своем черном джипе BMW, возвращаясь с Десны. Он предвкушал, как приедет домой и пожарит шикарную щучку, которую поймал с утра по майскому жору. Она зарумянится и станет нежно-золотистого цвета, шипя и постреливая на натуральном подсолнечном масле, убаюкивая аппетитным запахом толстого объевшегося кота на подоконнике и дразня соседей чудодейственным ароматом… Ай, красота!
…Вдруг дорога вырвалась из-под колес. «Что это? Ведь не пил вчера…» Холодный пот прошиб продюсера. «Рулевое управление кто-то повредил?..» Но нет: рывки бетонной поверхности дамбы имели какой-то ритмичный характер. Она дышала! «Резонанс?…Господи, что это?!» Макс с большим трудом выровнял машину, которую начало кидать то вправо, то влево. «Ну наконец-то», — выдохнул Радуцкий, переехав дамбу. Проехав еще метров триста, он остановился на обочине, вышел из машины и достал смартфон, набирая кого-то.
— Ты представляешь, еду только что по дамбе и…
На горизонте, за морем, небо заволокло черными тучами.
— Вы не понимаете! — с пеной у рта доказывал свою правоту очень пожилой специалист в костюме-двойке, который был модным, может быть, лет пятьдесят назад. — Масштабы этой катастрофы могут быть доселе невиданными!
В кабинете на Банковой сидели пятеро мужчин, двое из которых возглавляли серьезные отделы при секретариате Совета национальной безопасности. Собрать вместе даже двух этих чиновников было нереально, и все-таки полковнику Короленко это удалось. Он привел к ним патриарха отечественной мобилизационной работы Богдана Евгеньевича Сороку — пожалуй, единственного, кто еще остался в живых из старой гвардии.
— Говорят, что при Советах его имя было даже засекречено и он проходил в документах только под номером. Врут, конечно, но кто знает… — шептал Короленко одному из «серьезных мужчин».
— Молодой человек! А вас это не касается? — надтреснутый голос осадил полковника запаса, как студента на лекции. Короленко прикрыл рот рукой с легким поклоном, давая понять, что извиняется за свое поведение.
Пожилой ученый не привык, чтобы во время его повествования кто-то разговаривал. Острый глаз старика видел все, и мозг его все еще работал без сбоев. Он продолжил свою пламенную речь:
— Тут кто-то сказал, что знает о неполадках на дамбе Киевского водохранилища… Так вот: неполадки, друзья мои, это когда у вас в «мерседесе» не работает топливный жиклер, а здесь… бетонная водосливная плотина изношена!
Сорока сделал многозначительную паузу и оглядел всех присутствующих.
— А когда это случилось, простите? Эта… неисправность? — послышался вопрос чиновника, сидевшего рядом с Короленко.
Ученый брезгливо поморщился, видимо, от слова «неисправность».
— Это случилось почти шестьдесят лет назад, когда кому-то взбрело в голову «повернуть реки вспять»… Реформаторы (старик добавил непечатное ругательство).
Присутствующие переглянулись, дескать, если уж ученый выругался, то ситуация действительно неординарная.
— «Там, где сейчас сверкают льдины, росли бы фиги, апельсины…» — саркастически процитировал Богдан Евгеньевич известное стихотворение. — Вот фиги и выросли! Пожинайте!
— Это вы о чем? — спросил Короленко.
— Все о том же! Когда строили Киевское водохранилище, большинства из вас еще и в проекте не было. Плотину рассчитывали на пятьдесят лет!
— Для человечества срок мизерный, — поддержал профессора Короленко.
— Вот, хе-хе, — подхватил Сорока. — Они же думали, что в двухтысячном году будут на Марс летать, а о будущем дамбы никто не думал. И вот прошло шестьдесят лет. И что? Мой отец был против строительства Киевского водохранилища. Знал, чем все закончится. Отстранили! Выгнали отовсюду! — Пожилой ученый тяжело вздохнул. — Сколько людей переселили? Сколько домов затопили? Сельхозугодия, сады… А-а… — Сорока махнул искореженной полиартритом рукой и после паузы добавил: — Вам, конечно, это ни о чем не говорит, как и то, что Днепровский каскад — это наклонный крутоперепадный объект и в случае прорыва дамбы…
— …смоет Оболонь и Троещину[20], — вставил кто-то из присутствующих.
— Нет, дружище! — сверкнул глазами дед. — Смоет половину Украины!
В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошел секретарь с папкой.
— Как вы и просили, мобилизационная карта Киева времен Советского Союза.
Все пятеро мужчин склонились над картой, рассредоточившись вокруг Богдана Евгеньевича.
— Вот здесь, здесь и здесь — самые высокие точки Киева, в случае прорыва дамбы вода дойдет до второго этажа жилых строений. Но вы же понимаете, что это не просто вода — это мегацунами.
— А сколько там воды? — нарушил долгое молчание после паузы один из чиновников.
— До Турции доплыть хватит, — саркастически ответил старик.
— Типун тебе на язык, старый дурак, — недовольно прошептал Короленко, комментируя Сороку.
— Мне можно и типун, и гарпун, юноша! — вдруг ответил Сорока, который вдобавок ко всему обладал еще и исключительным слухом. — Я свой век отжил, а вот что будете делать вы?
— Что же вы предлагаете? — сдержанно спросил первый чиновник.
— Людей нужно эвакуировать. И чем скорее, тем лучше…
— Хорошо, соберем совет на той неделе и будем решать… — нехотя начал чиновник.
— Дорогой мой человек! — почти закричал пожилой ученый, поглядывая на Короленко. — Меня привезли сюда по делу, а не на шалтай-болтай! Плотина трещит по швам, а вы собираетесь, будто на волах ездите!
— А если ничего не случится?! — вскрикнул чиновник. — Вы понимаете, что полетят головы?! А потом, даже если дамбу прорвет, еще неизвестно, что будет…
— Что будет?! Вы еще не поняли, что будет?! — заорал старик. — Девятьсот квадратных километров воды ринется на город и слижет все на своем пути!.. Что будет, что будет… Я вам сейчас покажу, что будет!
Богдан Евгеньевич с невероятной для своих лет прытью выскочил из кабинета.
— С катушек слетел старик. Довели, — прокомментировал его действия чиновник, но иронизировал он недолго.
Через полминуты Сорока вернулся с ведром, которое, видимо, забрал у уборщицы. Он со всего маху выплеснул ведро воды на стол, и она полностью смыла все, что на нем находилось: бумагу, карандаши, документы, обрызгав и испачкав всех, кто не успел отскочить в сторону.
— Вот что будет! Вы понимаете?!
Сорока схватился за сердце, и его подхватили под руки стоявшие рядом мужчины.
— Ему плохо. Воды! — вскричал Короленко.
— Не надо… воды, — тяжело дыша, произнес ученый. — Скоро будет много… воды…
— Ну что ж, — глядя на все это, сказал чиновник. — Я позвоню Председателю сегодня же…
— Сейчас же, — поправил старик.
— Сейчас же, — согласился собеседник. — И думаю, в ближайшие часы начнем эвакуацию. Часть людей мы сможем эвакуировать.
— Вы меня не поняли! Эвакуировать нужно всех, — продолжая задыхаться, простонал Сорока.
Во время переговоров в кабинете разрывались все восемь телефонов, но вот позвонил один — видимо, самый главный — и чиновник, извинившись, подошел к нему.
— У аппарата /… / Что-о-о-о-о?
Этот вопрос заставил испугаться даже Короленко, которого, казалось, невозможно было прошибить ничем. Чиновник положил трубку на место, ослабил узел на галстуке и безвольно сел на стул рядом со звонящими телефонами.
— Дамба вошла в резонанс, боюсь, у нас… очень мало времени…
Максим Радуцкий не мог добраться домой уже третий час. Дорога была забита машинами, и он решил прорваться на Новую Обуховскую трассу через центр, через Одесскую площадь, свернув сразу за постом ГАИ через Чабаны, на Хотов, а затем на Лесники… Но застрял в самом начале Куреневки, даже не доехав до Ветряных Гор. Потоки машин нагнали и перегнали его джип, устраивая гонки, и продюсер просто не выдержал этот сумасшедший ритм… «Что происходит? Куда смотрит полиция?» Наконец Максим оставил машину в пробке и решил пройти вперед и узнать, что же случилось.
По пути он встречал растерянные, чем-то взволнованные лица прохожих. Кто-то молчал, кто-то торопился, иные бежали стремглав. Куда? Непонятно. Постепенно Радуцкий стал слышать обрывки фраз: «Дамба…», «Катастрофа», «Не паникуй, ничего не будет», «Как всегда, власти отвлекают от проблем…», «Да по телевизору сообщили!», «А мне СМС-ка пришла…» Чуть поодаль стояли несколько водителей, нервно куривших и матерившихся.
Обычно некурящий Максим, предчувствуя что-то очень нехорошее, «стрельнул» у кого-то сигарету и закурил.
— Что случилось, мужики? Чего стоим?
— Прикалываешься? — разозлился кто-то из водителей.
Продюсер почувствовал, что его ироничная улыбка не к месту.
— А ты что, ничего не слышал? — спросил еще кто-то.
Максим потянулся за смартфоном. Странно, он почему-то был отключен. Только продюсер успел включить «трубку», как сразу же раздался звонок.
— Пан Радуцкий! Мы вас с утра разыскиваем, — послышался в трубке взволнованный голос секретарши и, не дожидаясь ответа: — Переключаю вас на информационно-аналитическую службу.
Макс и подумать не мог, во что выльется его рыбалка в выходной день. То, что он услышал, просто не укладывалось в голове. Уже все информационные агентства страны разрывались от страшной новости: дамба Киевского водохранилища доживает последние часы. Министерство чрезвычайных ситуаций готовится к эвакуации жителей столицы. К работам подключены Министерство внутренних дел и военные…
Начальник информационно-аналитической службы Слава Ковтун, с которым Радуцкий проработал добрый десяток лет, почти кричал в трубку:
— Макс. Ты не представляешь, что творится! На ж/д вокзале смертоубийство. Люди в панике. Захватили «Жуляны» и «Борисполь» и требуют немедленного вылета всеми самолетами сразу. Все дороги стоят! Никто не может выехать из центра. Люди бегают, кричат, дерутся, давят друг друга. В центре все дома опустели. Началось бесчинство и мародерство. Бьют витрины, громят магазины, ларьки, гостиницы… Дамба…
— …Я знаю, Слава, — с ледяным спокойствием оборвал его Радуцкий. — Я там был два часа назад…
…И, отключившись, положил смартфон в карман. Он потер виски и осмотрелся, пытаясь сориентироваться. Продюсер даже не заметил, как докурил, а толпа водителей вокруг него все росла и росла. Из многоэтажек, стоящих рядом, выливались потоки людей с тележками-«кравчучками», сумками, узлами, кто с чем, что успели выхватить из своего жилья в последний момент… Кто-то бежал к своей машине, но ее давно угнали. У детской площадки какой-то больной орал что есть мочи: «Измена-а-а! Измена-а-а!» А может, не сумасшедший, может, только что сошедший с ума… И было от чего сойти. Весь микрорайон в едином порыве сорвался и двинулся… Но куда?
Откуда-то прибежал взвинченный мужик в старых потертых джинсах.
— Братцы! Кум звонил. Только что рухнул Московский мост!
«Как?», «Что?», «Твою ж маму…», «О, е-мае!», «Гайки…» — послышались возгласы в ответ.
Компанию курящих вместе с Радуцким подхватил непрерывный людской поток и понес вверх к проспекту Правды. Макс в суматохе выхватил свой смартфон и заорал в трубку:
— Алло, Марина! /… / Хватай малую, документы, за руль и уезжайте /… / Да, прямо сейчас! /… / Ни-и-и-каких стирок! Я тебе что сказал?! Тряпки — к черту, побрякушки — к черту! /… / И марш за руль! /… / Нет, не бандиты. Я тебе потом все объясню…
«Если выживу», — пронеслось у него в голове.
— Не знаю куда! /… / Куда глаза глядят /… / В Винницу, в Одессу, в… ч-ч-черт…
Максим отчетливо услышал далекий шум, нет — рев воды, скрежет падающих электроопор и тысячи замыканий линий элетропередач. Обернувшись, вдалеке он увидел иссиня-черную стену воды, неприступную, необъятную, надвигающуюся на город и пожирающую машины, дома… Да что дома!.. Целые кварталы!
— …Никаких аэропортов! В машину и вперед! — заорал продюсер в трубку. — …Марина! Уезжайте скорее /… / Я-а-а…
Он вдруг оказался последним из тех, кто убегал, и тихо, от своей слабости и безысходности, выдавил из себя:
— Я люблю вас! /… / Уезжайте! Да /… / Марина. Марина!!!
Дисплей смартфона омертвел. Связь прервалась.
— Вот и все… — Макс отвернулся от жуткой картины светопреставления и медленно пошел по дороге в сторону… безразлично, в какую сторону города на краю своей гибели.
Полковник Короленко стоял у гигантской скульптуры «Родина-мать» на территории музея Второй мировой войны. Весенний день, начинавшийся так ярко и солнечно и наполнявший душу желанием жить, перерос в немыслимую, непостижимую людским умом трагедию. Где-то чуть выше по Днепру разыгрывался настоящий апокалипсис, который вот-вот должен был прийти и сюда…
Казалось, сама природа воспротивилась несправедливой, жестокой участи горожан. Небо заволокло тучами, пошел дождь, переросший в грозу. И только безмолвный монумент, подняв щит и меч, сверкал нержавеющей сталью, ловя отблески разыгравшихся электрических разрядов.
«Мне туда…» — решил для себя полковник, понимая, что через несколько минут наверху гигантской статуи будет самое безопасное место в городе. Но так решил не один он.
У входа в музей толпились люди, отталкивая друг друга. Их руки тянулись вверх, будто прося о пощаде. Поток людей не кончался, и оставалось только догадываться, сколько народу было уже внутри. Страшный темно-серый строй людей просачивался внутрь монумента через двери и, если бы мог, прошел бы сквозь стены… Полковник ввинтился в это столпотворение — кричащее, визжащее, требующее своего. Короленко казалось, что все происходит в удивительной тишине. Он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. Удивительно. «Может, оглох?» Но это его в данный момент не волновало. Хотелось жить, жить… не погибнуть в громадной водяной пасти исполинского цунами…
Он с трудом шел вверх по лестнице рядом с шахтой неработающего лифта советской эпохи. Кто-то хватал полковника за ноги, мешая идти. В полной темноте однорукий пенсионер спецслужб сумел протиснуться, пролезть, пробраться…
Вторая смотровая площадка — шестьдесят два метра, выше первой на тридцать метров. Но этого мало. «Низко, низко… надо выше…» Короленко нашел тот люк, о котором ранее только слышал, — проход на техническую площадку в руку, которая держит меч статуи. Полковник почти полз, цепляясь единственной здоровой рукой за железные прутья лестницы, а сзади молча падали люди, устремившиеся за ним. Падали и разбивались…
Наконец он остался один и добрался до цели. «Успел…» Отсюда было видно все, будто с самолета. Ветер и дождь мешали смотреть, гром и молния — не пугали. Сейчас в этой жизни было кое-что пострашнее…
Полковник взглянул в сторону гипотетической дамбы. О ужас! Оттуда шла неимоверная толща воды. Она сметала все, заполняя непреодолимой водной гладью пространство на многие километры, насколько хватало глаз. Вот она уже проглотила Рыбальский… затем Труханов остров вместе со всеми его базами, растительностью и пешеходным мостом.
Короленко оцепенел… Как ребенок, который смотрит на синие тучи и, представляя их волнами, прячется за свою большую и сильную маму, которая защитит и успокоит. Но это было, увы, не детство, и Родина-мать, способная выдержать землетрясение девять баллов, могла и не спасти. Напоследок полковник почему-то подумал о Лаврове — может быть, единственном человеке в жизни, кто был ему настоящим другом. Короленко обхватил мокрую от дождя голову своей единственной рукой и из его груди вырвалось: «Вит-я-я — а-а-а-а!»…
Лавров проснулся в холодном поту и вскочил. Вокруг было тихо. Сомалийское плато перед Аденским заливом готовилось встречать рассвет.
— Фу ты, господи, — пробормотал Виктор. — Беда какая…
Рядом лежала Сигрид, которая не спала и смотрела на журналиста широко открытыми глазами.
— Оказывается, и сильные мужчины могут видеть кошмары во сне. От страха ты звал сам себя…
— Как?
— Вот так: Витя — а-а-а!
В кузове поломанного грузовичка, водитель которого так и не соизволил появиться, Густав спал в обнимку со своим камнем, боясь расстаться с ним даже на минуту. Спал неспокойно. Во сне его губы шептали бессвязные фразы на греческом, арамейском и латыни.
— Стурен, проснись, — подергал его за плечо журналист.
Виктору уже полчаса не давал покоя его сон, который он помнил до мельчайших деталей.
— Поговори с ним, — попросил украинец Густава.
— С огромным удовольствием! — радостно отозвался ученый. — Что спросим?
— Спроси его… о моем сне, — попросил Виктор, не рассказывая канадцу ничего из того, что видел.
Густав улегся поудобнее, прислонившись затылком к реликвии, и устремил свой взгляд в быстро светлеющее небо. Рассвет он встретил на камне. Но его благообразное лицо исказилось гримасой ужаса. Он что-то быстро шептал, стараясь не пропустить ни единого слова Иешуа. Виктор и Сигрид молча наблюдали за ним.
— Твои друзья живы. И город твой цел и невредим, — заключил Стурен после пятнадцатиминутного общения с Камнем Святого Климента.
— Я рад… меня интересовало не только это. Рассказывай все, — потребовал Виктор.
— Ты действительно хочешь это услышать? — неуверенно спросил канадец.
— Густав, не зли меня…
— Ну, хорошо… — Стурен сел и сосредоточился, как на лекции в университете.
— Вы живете, как на вулкане… Море, воздвигнутое твоими предками, построено на брошенных домах, человеческих костях, на садах и сельскохозяйственных угодьях… Сколько стариков покинули места, где прожили всю жизнь и умерли в чуждых их сердцу больших каменных домах?.. Сколько под водой осталось могил, которые больше некому оплакивать?.. Великий грех совершили твои предки.
— Что еще он сказал? — спросил Виктор, подозрительно посмотрев на Густава.
— Сказал, что этот сон — то, что может случиться на самом деле, если…
— …Что если? — Виктор нетерпеливо вцепился в плечо канадца и дернул его с такой силой, что тот взвыл от боли.
— …Если будете вести себя как ненормальные, — шипя от боли, произнес ученый, растирая плечо. — Медведь чокнутый!
— Густав, — спокойно попросил Виктор. — Ты можешь сказать по-человечески, что нужно сделать, чтобы этого не случилось?
— Людей любить! Бога почитать! Веровать! Не воевать! — выпалил канадец и через паузу буркнул: — Ученых не обижать…
Последних слов Виктор уже не слышал. Он горько задумался о том, что ему через Стурена поведал камень. Лавров когда-то делал материал о части затопленных территорий, которые стали акваторией Киевского моря. Как Сорокошичи переносили во вновь образованное село Тужар, перекатывали избы на бревнах… Но это все капля в море. Сколько еще бывших сел затонуло на площади почти в тысячу квадратных километров — история умалчивает. Власти никогда особо не заботились о людях. Просто принимали решение и ставили в известность. Многие старики не хотели бросать свои угодья, выстраданные кровью и потом дома, взращенные фруктовые сады… Кто их спрашивал? Вот так взяли и переселили из родных сел, от могил предков, от церквей, «намоленных» многими поколениями святых мест. Но что интересовало тогда атеистов, кроме решений в духе марксизма-ленинизма? А сейчас?.. А сейчас это никому не нужно и подавно. Виктор опять задал себе вопрос: «Кому это нужно? Кроме меня… Чего же не хватает вам, люди?»
— Добра и милосердия! — ответил Стурен.
Виктор посмотрел на канадца, лежащего на камне.
— Я перевел ему твой вопрос, Лавров, — улыбнувшись, пояснил Густав.
— Я что… говорил вслух? — удивился Виктор.
— Нет, просто иногда единомышленники мыслят на одной волне, — скромно ответил ученый.
— А ты разве мой единомышленник?
— Сейчас — да. Я ведь, как и ты, живу и работаю для людей.
«Отлично, — подумал Лавров. — Посмотрим, что ты запоешь, когда я отдам код к пяти миллионам долларов пиратам»…