Ночь прошла без происшествий. Солнце «включилось» по обыкновению экваториальных широт — почти сразу, а к девяти Лавров уже подходил к комнате, в которой вчера принимал экспедицию Стурен.

Не успел журналист постучать в дверь, как она распахнулась и из помещения вышли две темнокожие женщины племени боран. Голые по пояс, в юбках до колен и босиком, со щетками в руках, они ничуть не смутились и даже не обратили внимания на Виктора, а направились к выходу, что-то шумно обсуждая и размахивая руками. «И это административное здание?»

Лавров на минуточку представил здание телеканала, где все уборщицы ходят без бюстгальтеров: «Радуцкий бы с ума сошел, увидев семидесятилетнюю тетю Пашу топлесс».

— Мистер Лавров, прошу вас, — послышалось из дверного проема.

Напротив Виктора стоял Стурен, который едва умещался в дверях, настолько он был высок и широк в плечах.

«Может быть, таким и был легендарный конунг Норвегии Олаф Трюггвасон? — подумал Виктор и тут же съязвил: — С пузом, правда, подкачал…»

И точно, небольшое брюшко у пятидесятилетнего Густава имелось. Но как он выглядел сегодня! Это был совсем другой человек. Канадский ученый со шведскими корнями был одет в чистый наглаженный костюм «сафари» и гладко выбрит. Ничто не напоминало в нем вчерашнего ковбоя-пьяницу. Единственное, что совершенно не вязалось с его внешним видом, так это кобура с пистолетом.

«Как инкассатор-любитель, — про себя прокомментировал Виктор. — Не застрелю, так хоть испугаю…»

Сама комната тоже преобразилась: повсюду был наведен идеальный порядок, а на столе лежала скатерть из кенийской материи с потрясающими цветными узорами, выполненными натуральными красками. На ней стояли несколько глиняных приборов грубой кустарной работы и большая деревянная коробка с сигарами.

Стулья были отмыты от многолетней пыли.

— Мы тут убирались, — улыбнулся Стурен мягкой вкрадчивой улыбкой, — …и почти успели к вашему приходу.

Виктор вошел спокойный и сосредоточенный, понимая, что от этого «жука» в любой момент можно ждать подвоха. У Сигрид в комнате сидели все трое мужчин: Маломуж, Хорунжий и Вубшет. Плинфу же Лавров все-таки взял с собой.

— Кофе? — опять улыбнулся Густав и виновато посмотрел на журналиста. — Ваш коньяк я весь выпил…

— …На здоровье.

— Ну что, приступим? — в полный голос сказал Стурен и указал Виктору на крепкий стул напротив себя.

— Пожалуй, — согласился Виктор. — Только охрану из-за штор уберите.

Виктор сразу обратил внимание на плотные гардины у окна. Он понял, что они не просвечиваются и там вполне мог кто-то быть.

— И-и-их, — весело выдохнул Стурен. — От вашего взгляда ничего не укроется.

Он что-то сказал на местном наречии, и из-за штор выскочили два аборигена в перьях, с копьями и мечами из костей хищников. Оба быстро выбежали из помещения под хлопки ученого в ладоши.

— Просто цирк какой-то… — прокомментировал Лавров и спокойно сел за стол.

— После того как я им починил насос в артезианской скважине, они считают меня братом Белого Масая. Вы не слышали легенду о Белом Масае?

— Доводилось, — ответил Виктор, которому не терпелось перейти к разговору о камне.

— Они тут все одичали, — словно поддразнивал журналиста ученый, оттягивая основную тему разговора. — После ухода колонизаторов, которые построили им этот сарай, сделали водопровод и вырыли скважину, они не знали, как всем этим пользоваться… Вот пришлось все налаживать.

— Густав, я…

— Понимаю, понимаю вас, Виктор. Но и вы меня поймите. Я не могу вот так просто доверять первому встречному. Пусть даже я его видел один раз пять лет назад…

— Что же вас так испугало, что вы перестали доверять людям?

— У меня возникли трения с министерством культуры Эфиопии, — объяснил канадец. — В одном из подземных храмов эфиопского города Лалибела я обнаружил «Евангелие от Павла» — это сборник протоколов допросов первых христиан, лично знавших Иисуса. Все протоколы представляют собой логию в форме вопросов-ответов.

— Но я слыхал, что они уничтожены! — изумился Виктор. — Сожжены самим Павлом.

Стурен недовольно поморщился, будто любое возражение причиняло ему боль.

— …Подлинность папирусов не вызывает сомнений. Я отрезал кусок документа и отправил своему другу, профессору Зубу, в лабораторию в Дрезден… Вы знаете, кто такой профессор Зубу?

Виктор сталкивался с Марионэлом Зубу на нескольких научных конференциях. Крепко сбитый мужчина с коротким светло-русым ежиком волос, серыми, будто прозрачными, глазами и без чувства юмора. Он больше смахивал на охранника, чем на ученого, однако внешность бывает так обманчива. «Ты сам-то на кого похож, Лавров?» — думал журналист, вспоминая ученого с молдавскими корнями.

Но переговоры продолжались, и Виктор быстро вернулся в их русло.

— Так эфиопы, по идее, наоборот, должны были обрадоваться такой находке, — удивился журналист.

— Понимаете, — пояснил Сутрен, — я никому не сказал о своей находке…

— Вы… украли ее?

Густав нахмурился:

— Как говорят у вас: в большой семье… клювом не щелкают.

— У вас прекрасный русский язык! — отшутился Виктор.

Густав Стурен говорил по-русски с акцентом, но не с таким, как у Сигрид, а с тем, какой бывает у англоязычных людей. «Родной язык у тебя все-таки не шведский, а английский», — подумал Лавров.

— Да, — согласился канадский швед. — У нас в семье берегли знание этого языка, меня даже назвали русским именем — Густав. Это по-русски Гостислав или Гостомысл, я уж не помню, а у шведов — Густав.

— Никогда бы не подумал!

— Фамилия Малыша в повести нашей писательницы Астрид Линдгрен «Малыш и Карлсон, который живет на крыше» — Свантесон, это от русского Святополка…

— Как?..

— Да-да, Святополк — это у шведов Свантепулькер, а потом это имя сократилось до Сванте…

— …Мистер Стурен… давайте ближе к делу, — не выдержал Виктор.

— А ближе к делу, мистер Лавров… — Густав встал и нервно заходил по комнате. — Я знаю о Камне Святого Климента, но никогда не видел его. Как я могу быть уверен, что то, что… вы привезли, — это то… что мне нужно?..

Густав так волновался, что последние слова произнес очень путано.

Виктор держал у себя в кармане еще один козырь. Хотя он и сам точно не знал, козырь это или нет. Во всяком случае, от следующей фразы он ничего не терял:

— Nil salvificem mundum sed verbum Dei.

Услышав латынь из уст Виктора, Стурен сначала замер, а затем сел на стул и сжался в комок.

— Кто вам это сказал?.. В-вы… разговаривали с ним?

Лавров понял, что не прогадал. Он открыл коробку с сигарами, лежащую на столе.

— Вы позволите?

— О, да-да, конечно, — от волнения Стурен перешел на английский.

Украинец срезал кончик сигары и, чиркнув огромной спичкой, не торопясь подкурил. Теперь настала его очередь тянуть время…

— Nil salvificem mundum sed verbum Dei. — повторил фразу Густав и тут же перевел ее с латинского языка: — Ничто не спасет мир — кроме Слова Божия! Где вы это слышали? Вы говорили с ним?

Стурен почти блеял от нетерпения, а Виктор молчал, выпустив плотное кольцо дыма. Теперь он был твердо уверен, что этой ночью говорил с голосом Иешуа.

— Густав, я серьезный человек и приехал не в бирюльки с вами играть. Камень вы получите только в том случае, если, как и обещали, выкупите моих соотечественников из пиратского плена. Я могу быть уверен, что так и будет?

— Родной брат моего хорошего здешнего знакомого подвизается у пиратов помощником главаря, — робко ответил Стурен.

— Вы считаете, этого достаточно, чтобы сделка прошла удачно?

Стурен заерзал на стуле. Виктор же был тверд, как никогда.

— Зачем вам этот камень, Густав?.. Вы хотите повелевать всем миром?

— Нет, ну что вы, — стушевался канадец и вдруг поймал на себе цепкий взгляд журналиста.

Виктор смотрел на ученого, не мигая. Так смотрят, когда хотят вывернуть человека наизнанку, добраться до его нутра, разведать все тайны его души.

— Не смотрите на меня так! — взвизгнул Стурен и закусил кулак. — Я ничего такого не сказал!

— Зачем вам это, Густав? — спокойно повторил Виктор.

— Хорошо! — ученый нервно вскочил со своего места. — Пойдемте со мной! Пойдемте!

Стурен встал и направился в сторону отдельной двери из комнаты.

— Пойдемте! Слово ученого: вас здесь никто не тронет! Не бойтесь.

«Слово ученого: ваши кости неплохо смотрелись бы в моей коллекции», — думал Виктор, следуя за Стуреном, при этом не теряя бдительности. Они шли по узкому темному коридору, и Виктор был спокоен. В таких условиях он мог справиться с любым количеством оппонентов, даже если у них было бы огнестрельное оружие. Журналист нащупывал рукой камень, лежащий в маленькой перекидной сумке через плечо, и это придавало ему уверенности. Вскоре, пройдя по коридорчику, ученый открыл дверь.

— Добро пожаловать! Моя святая святых!

В кабинете палеографа нашлось два стула в колониальном стиле с высокими спинками; собрание лингвистических словарей, разместившееся на книжных полках; сомы, копченные на костре и насаженные на короткие палки — высушенные, сморщенные, почерневшие от дыма, они казались шаманскими куклами, которые корчатся в отвратительной пляске. Нашелся здесь и огромный тюк ткани яркой расцветки, такие очень по вкусу африканцам; была здесь и глиняная утварь, и плетеные корзины, и сумки из волокна рафии, гвозди, ружья и мягкие фетровые шляпы, пальмовое вино в калебасах, кокосовое масло в старых жестянках из-под керосина. Стало ясно, что запасливость была одной из основных черт характера Густава Стурена.

— А что? — заметив обозревающий взгляд украинца, пояснил канадец. — Здесь почти не ходят деньги, и все достается с большим трудом. Люди предпочитают меняться, а не продавать.

— Почему же вы уехали из Эфиопии? — поинтересовался журналист.

— Я временно взял себе на обработку и расшифровку рукопись раввина Шаула, — пояснил палеограф. — А на меня кто-то донес. Приходится прятаться здесь, отсюда выдачи нет.

Разместившись на одном стуле и жестом указав Лаврову на другой, он продолжил:

— Понимаете, Библия дошла до нас в рукописях. И между рукописями есть разногласия. А Эфиопия, приняв христианство еще в первом веке, а потом отделившись от остального христианского мира, сохранила и самые ранние рукописи. По эфиопским документам можно обнаружить утраты в европейских текстах Библии и позднейшие вставки.

— О чем идет речь? — заинтересовался журналист. — Пропуски? Например?

— Нам неизвестно первое послание Павла к коринфянам, — пояснил палеограф. — То, что сейчас называется Первым посланием к Коринфянам, на самом деле является вторым, потому что оно начинается словами «Как я уже писал вам, братья…» Но это послание до нас не дошло.

— А вставки какие? — спросил Виктор.

— Их, кстати, немного, — отозвался Густав. — Это концовка Евангелия от Марка, последние несколько фраз в шестнадцатой главе, где есть обещание Христа, что «будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы». В древних рукописях этот текст не читается… Вставкой является седьмая глава Евангелия от Иоанна, там, где Христос встречается с женщиной, обвиненной в прелюбодеянии. Помните, где беседа Христа заканчивается словами: «Кто из вас без греха, пусть первым бросит в нее камень»? В рукописях до пятого века мы не встречаем этого эпизода и более того: мы не встречаем ссылок на этот эпизод у святых отцов. Скажем, святитель Иоанн Златоуст, который дал толкование на все Евангелие от Иоанна, пояснив в нем каждое словечко, оставил без комментариев целую главу, он даже не упомянул о ней. Очевидно, эта глава ему была не известна.

— То есть знаменитая картина Василия Поленова «Христос и грешница» нарисована по поздней вставке в Евангелие? Апостол Иоанн такого не писал?

— Ну, по духу, по сути своей эпизод евангельский, конечно, но апостол Иоанн такого не писал, да. Как и знаменитый текст в Евангелии от Иоанна «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино. И три свидетельствуют на земле: дух, вода и кровь; и сии три об одном». В древнейших кодексах Нового Завета этой фразы нет. Это позднейшая глосса.

— Это еще что за зверь? — удивился Виктор.

— Бывает, что один переписчик пишет некое примечание на полях, смысл некоего пассажа резюмируется, а в следующем поколении другой переписчик вставляет это уже в основной текст. В истории текстов, рукописей такое бывает. Вот, например, Нагорная проповедь Иисуса обращена и к мужчинам, и к женщинам. Но вот «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» и «Кто женится на разведенной, тот прелюбодействует» обращены только к мужчинам, а для женщин никаких пояснений нет.

— Глосса, попавшая при дальнейшем переписывании в основной текст? — догадался Лавров.

— Именно так! — подтвердил Стурен. — При этом ни одна другая книга на земле не имеет такой удачливой судьбы, как Библия. Все до единой рукописи античных литераторов, историков, философов нам известны только в средневековых копиях. То есть разница между временем возникновения, скажем, Диалогов Платона и первыми рукописями, которые дошли до нас, составляет порядка двенадцати-тринадцати веков. В то же время разница между временем написания Евангелия и первыми рукописями Евангелия, которые дошли до нас, составляет двадцать лет! Евангелие от Иоанна было написано в первых годах второго столетия — Иоанн пережил всех остальных апостолов. И найденный в Египте фрагмент Евангелия от Иоанна, знаменитый Оксиринхский папирус, датируется серединой второго века — сороковые-пятидесятые годы. Это то, что признают большинство ученых.

— А есть такие, что не признают?

— Есть еще один фрагмент Евангелия от Матфея, который хранится в Тринити-колледже в Оксфорде. Точнее, три фрагмента папируса, каждый размером со спичечный коробок. Это двусторонние обрывки из двадцать четвертой главы — там на одной стороне и на другой написано. Эти фрагменты датируются шестидесятыми годами первого века. Если Евангелие от Матфея, согласно церковной традиции, написано около сорок второго года, то его фрагменты в Тринити-колледже — это копия с авторского оригинала. При этом надо заметить, что Матфей-то писал по-арамейски, не по-гречески. Только в конце первого века святой Климент Римский перевел Евангелие от Матфея с арамейского языка на греческий. Ни одна другая античная рукопись, античный текст не имеет столь удачной судьбы, столь удачной сохранности. Но тем не менее между рукописями есть разногласия. И знаете, что я нашел, расшифровывая протоколы допросов первых христиан?

— Теряюсь в догадках, — признался Лавров.

— Рукопись была свернута в трубочку, и таким образом самый первый лист — это последний протокол. Но не допроса, а осмотра склепа, в котором раввин Шаул обследует место, на котором Иосиф из Аримафеи и Никодим оставили тело Иисуса. Протокол заканчивается подробным описанием камня из вулканического стекла. Такие камни из черного обсидиана в Древнем Египте называли «камнями мертвых». Египтяне и вернувшиеся из египетского плена израильтяне верили, что если положить этот камень мертвому под голову — это поможет ему на пути в потусторонний мир… Последние слова последнего протокола я перевел как «Иешуа Святой, Он говорит со мной из этого «камня мертвых», если положить на него свой затылок»… На платке-убрусе отпечатался его лик, который нам теперь известен как Спас Нерукотворный; на Туринской плащанице отпечаталось его тело; в «камне мертвых» отпечаталась его душа. Изучая древние рукописи в архивах Ватикана и Стамбула, я проследил путь «камня мертвых» от апостола Павла к святому Клименту Римскому, далее в Херсонес, и потерял его следы в Киеве.

— Так это вы заказали сомалийским пиратам захват украинского судна с целью получить в качестве выкупа Камень Мертвых? — поразился украинец.

— Ну что вы! — возразил канадец. — Пираты из племени вату́тси сами захватили «Карину» и потребовали от Киева сначала пятнадцать миллионов долларов, потом пять миллионов, затем я через посредников предложил заплатить за Украину эти деньги, но взамен попросил подголовный Камень Святого Климента.

— А какую роль во всем этом играет советник президента Муса?

— Он прикрывает пиратов с берега, снабжает их провиантом и оружием. Если надо — людьми. За это пираты отдают ему солидный куш.

— Это все?

— Все! — облизнул пересохшие губы Стурен. — Виктор, отдайте мне камень. Он мне нужен…. Ну, дайте мне хоть взглянуть на него… Хоть слово сказать… Где он? Вы привезли его? Действительно привезли?

Глаза канадца светились так, будто он умолял дать ему дозу наркотика. Виктор спокойно, не спуская глаз с ученого, достал из сумки черную плинфу Николая Святоши и протянул своему визави.

— Держите. Но без шуток.

— Это… он? — надрывно дыша, выдавил из себя Густав.

Виктор молча кивнул головой.

Ученый протер о штаны взмокшие ладони, дрожащими руками взял камень, положил его на пол и прямо как был, в чистом костюме, лег на реликвию затылком. Закрыв глаза, он долго молчал, потом глаза его открылись и палеограф прошептал:

— Это он…

— А вы сомневались? — спросил журналист.

— А вы сомневались, что я ученый? — ответил Густав.

— Будем меняться? — небрежно спросил Лавров.

— Да, да, да… Конечно будем! Но вы ничего такого не подумайте! Я не обманщик! Не злодей! Я ученый!

Но Стурена ожидал еще один сюрприз: его пистолет Para Ordnance Р14-45 оказался в руках Лаврова.

— А я — журналист, — ровно сказал Виктор. — И хочу освободить своих соотечественников. Поэтому переведите пять миллионов долларов на анонимный счет в банке «на предъявителя», и поехали с паролем от него к пиратам.

— Туда нет дороги, — пробормотал обезоруженный канадец.

— Ну, нет дороги — нет и камня. — Виктор одной рукой взял плинфу, но Стурен вцепился в нее, как клещ.

— Пойдем пешком — предложил ученый. — Я за этот камень на четвереньках доползу, куда надо.

— Значит, пойдем пешком, — согласился Лавров. — Камешек отдайте!

Виктор буквально вырвал плинфу из рук ученого и положил в свою сумку.

— В любом случае нам надо отсюда выбраться. Не нравятся мне ваши войска вокруг дома…