Муниципия выделила Лаврову и его группе две шикарные комнаты. Да, в условиях совершенно дикой местности с невзрачными строениями и угрюмыми лицами местных жителей комната, загаженная местными гигантскими тараканами, куда спокойно, как к себе домой, может вползти змея, по потолку пробежать ящерица, а на подоконнике неизвестно откуда появиться исполинская улитка с ядовитой слизью, была шикарной. Все это, разумеется, по распоряжению Стурена. Каким влиянием обладал ученый в этом селении, догадаться было нетрудно. Если местные жители, выслушивая канадца, покорно кланялись и исполняли, то это было не просто влияние, а власть.

Отсутствие кондиционеров и горячей воды Сигрид уже не смутило — ей было не до этого. Как только были выплаканы первые слезы скорби, пришли апатия и абсолютное бессилие. Молодая женщина, а теперь вдова, просто улеглась на кровать, не снимая обуви и одежды, безразлично глядя в потолок. Сейчас она не удивилась бы даже обезьяне на подоконнике.

Через некоторое время к ней постучался Виктор.

— Вы не спите, Сигрид?

— Да какой уж тут сон, Виктор Петрович, — женщина села на кровать, вытирая платком носик.

— Лежите, лежите…

— Да нет, чего уж там.

Виктор почувствовал себя неуютно: «И чего ты приперся, Лавров? Тебя здесь что, ждали?..»

— Я почему-то думала, что первым ко мне придете именно вы, — безо всякой иронии сказала шведка.

— Если вы думаете, что я пришел вас успокаивать, — Виктор замялся, — то, черт возьми, вы правы.

Он не считал себя великим психологом и уж тем более не знал, как утешать женщин. Он за свою жизнь был и разведчиком спецназа, и журналистом-международником, и фотографом, и путешественником, но только не женским «успокоителем». И сейчас он считал, что выглядит довольно нелепо, но его мужское обаяние все сделало само. Сигрид улыбнулась сквозь слезы.

— Спасибо, Виктор, вы — настоящий друг.

— Спасибо и тебе, Сигрид. Ты тоже поступила как настоящий друг. Не ожидал.

Сигрид с удивлением посмотрела на Лаврова, не понимая, о чем он говорит.

— Я о разговоре со Стуреном.

— А-а-а, так я от своих слов не отказываюсь! — с готовностью действовать сказала шведка. И откуда только взялись у нее силы?

— Послушай, Сигрид, — Виктор впервые взял ее за руку. — Ты замечательная женщина. И тобой, пожалуй, гордился бы сам Рюрик, но я не могу позволить, чтобы ты рассчитывалась за ошибки правительств и спецслужб…

— Не говори так…

— …Подожди, не перебивай. Короленко был прав, когда сказал, что ты сыграешь важную роль в этих переговорах. Мы практически достигли цели благодаря тебе. Теперь предоставь все остальное сделать мужчинам.

— Но вы же не бросите меня тут? — испуганно спросила Сигрид.

— Глупенькая, — засмеялся Виктор и погладил женщину по щеке. — Ты еще не поняла, что мы никого не бросаем?..

Сигрид вдруг осознала, что надежнее и крепче духом мужчины не найти. Лавров был именно мужчиной, а не размазней. Таким же мужчиной, как ее покойный Влад… Но нет! Это нехорошо — засматриваться на чужого мужчину, когда еще не успела оплакать своего… Нет, нет! Сигрид, что ты делаешь? Шведка терлась щекой о большую ладонь Виктора. Ей хотелось этого. В этой ладони было все: сила, мужество, нежность, трепет и просто человеческое понимание…

В этот момент на рыночной площади внезапно поднялся страшный шум.

— Что это? — очнулась Сигрид от чар Виктора.

— Сейчас посмотрим, — нехотя поднялся Виктор со стула и направился к окну…

Посреди площади стояли Маломуж и Вубшет и озирались, будто волки, окруженные собачьей стаей. По всему было видно, что произошел какой-то конфликт.

— Си, у нас проблемы! — выкрикнул журналист. — Ребят, похоже будут мутузить.

— Мутузить? — удивилась женщина.

— Ну, в смысле бить! Ты посиди тут, а я…

Конечно же, неукротимая шведка сделала все с точностью до наоборот. Она пустилась за Виктором с такой скоростью, что несколько раз чуть не уткнулась ему в спину носом.

На площади разыгрывалось что-то наподобие игрища гладиаторов. Вернее, того момента, когда на бойцов выпускают разъяренных хищников.

Оказывается, оператор Маломуж, вопреки команде Виктора отдыхать, подумал, что он предоставлен сам себе. Он за руку утянул Вубшета немного побродить вокруг здания администрации и поснимать жителей Борамы. Но как только Олег вынул видеокамеру и стал наводить объектив… что тут началось! Торговцы вмиг побросали свои товары и пожитки и с дикими воплями кинулись в разные стороны. Когда торговцев не стало, оказалось, что администрация муниципии окружена множеством воинов. Тогда Олег умудрился снять несколько планов хитрым способом: становился к ним боком и глядел в другую сторону, а сам «поливал сонькой» из-под мышки. Особенно ему нравилось, как воинственные копьеносцы пели какой-то гимн и бряцали расписными погремушками с хвостами из темных львиных волос.

— Стоп, стоп, стоп!!! — Виктор поднял руки вверх, что почти во всех странах мира означает: «Я не опасен! Уберите оружие! Я не причиню вам вреда!» За ним хвостиком выбежала Сигрид и точно так же подняла руки вверх, став к нему спиной и рассматривая сжимающееся кольцо воинов.

— Что они с нами сделают?

— Изнасилуют, а потом съедят, — спокойно ответил Виктор. — По крайней мере, я бы сделал так, будь я на их месте.

— Ты неимоверный пошляк, Лавров.

— Нет, детка. Это — реальность. Я же тебе говорил, сиди на месте. Не послушалась? Ладно. Бог не выдаст, свинья не съест…

В это время из-за плотного кольца воинов выступил пузатый мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти. Из одежды на нем, кроме набедренной повязки, не было ничего.

То, что случилось дальше, сразило Сигрид наповал. Виктор вдруг начал разговаривать с этим персонажем языком жестов. Его богатейший опыт общения с дикими племенами Африки, Океании, Амазонии был как нельзя более кстати. Сигрид, а также стоящие рядом Маломуж и Вубшет с открытыми ртами наблюдали за движениями украинского журналиста. И вот уже через пять минут его собеседник — вождь племени — расплылся в широкой улыбке.

— Хабари![15]

— Мзури[16], — ответил журналист и бросил шведке, стоящей у него за спиной: — Он знает суахили! Это проще.

— Карибу, бвана![17] — отозвался вождь.

И вот уже в следующую минуту враги стали друзьями. У племен, не обремененных хитрой подковерной политической игрой, отношения выясняются быстро. Все войско аборигенов довольно застучало щитами о копья, умиротворенно протяжно произнося: «Зе-е-е-е, з-е-е-е, з-е-е-е…»

— Лавров, ты волшебник! — воскликнула Сигрид.

— Ага! А еще я вождь племени хули в Папуа — Новой Гвинее, — ответил довольный Виктор, обнимаясь с вождем.

Первобытное войско было все ближе и ближе.

— Так, ребята. Сейчас нас будут бить! — сказал Виктор.

— Это за что же? — удивился Олег.

— У них высшая похвала — хлопок по спине. Потом никаких банок не надо, вся спина синяя. Уж поверь мне! — ответил журналист.

— А что же делать? — растерянно сказала Сигрид.

— Знаю! Повторяем за мной!

Не теряя ни секунды, Виктор начал движение танца с притопыванием, прихлопыванием и улюлюканьем. Эти движения подхватили все боран с копьями. Олег тоже начал повторять движения Виктора, и в исполнении далеко не пластичного мужчины с камерой Sony под мышкой это выглядело несколько забавно. Следующей в эту игру включилась Сигрид. Не отставал и Вубшет, который оказался не таким глупым, каким показался поначалу.

— Становимся за мной в ряд и уходим, — продолжая танцевать, скомандовал Виктор.

Так, пританцовывая, они ушли в сторону здания администрации. А из окошка этого строения доносился громкий храп Густава Стурена, видимо, допившего коньяк, подаренный ему Виктором.

Вечер группа коротала вместе в комнате у Сигрид. По славянскому обычаю человек, потерявший близкого, не должен оставаться один хотя бы в первые дни своего траура. Кто-то связывает это со страхом перед мертвыми, кто-то поступает так из боязни за физическое состояние скорбящего, а кто-то просто руководствуется традициями предков. Что же касается наших героев, то они не просто присутствовали, они всеми силами старались отвлечь Сигрид от ее горя. Ребята вовсю рассказывали забавные истории из жизни телевизионщиков. Не отставал от них и Лавров, вытаскивая из загашников своего богатого опыта удивительные случаи, которые заставили бы смеяться даже абсолютного флегматика. Сигрид была полностью увлечена этим представлением, лишь иногда тяжело переводя дыхание и бросая печальные взгляды в окно на цветущее буйным цветом дерево.

В дверь постучали и, не дожидаясь отклика, открыли. В комнату ввалились четверо эфиопов, которые добросовестно сопровождали экспедицию Лаврова от самой столицы — рябой полиглот, знаток местных наречий Техути, тощий великан Нима и двое молчунов с автоматами, так и не пожелавшие до конца работы назвать свои имена.

— Мы уезжаем, Викто́р, — доложил Техути.

— «Калекаписо», мэм, переводится как «чужаки с ружьями», — вдруг нарушил тишину один из автоматчиков, обращаясь к Сигрид.

Шведка вопросительно посмотрела на Виктора.

— Это означает, что надо решить сейчас, — растолковал Виктор, — может, все-таки вернешься?

— Я-а-а? — возмутилась Сигрид. — С какого это перепугу?

Сигрид, которая хоть и знала русский язык превосходно, постоянно продолжала ему учиться, непроизвольно использовала фразу из обихода Игоря Хорунжего. Режиссер с улыбкой посмотрел на Лаврова, а тот на него.

— Ну-у-у, — замялся Виктор, — я же говорил, что нужно доверить это дело мужчинам.

— Но ты же сказал, что не бросаешь… никого?

Виктору было нечем крыть. Действительно, его предложение шведке уехать обратно выглядело, мягко говоря, некорректно с точки зрения компаньона.

— Л-ладно, будь по-твоему! — согласился Лавров. — Тогда мы больше не можем задерживать наших охранников… Спасибо, ребята!

Мужчины распрощались с охраной рукопожатиями, а Сигрид даже обняла по очереди каждого эфиопа, чем удивила и их, и всю группу. Последним из эфиопов к шведке подошел ее водитель — долговязый Нима. Большой, худой, жизнерадостный и безобидный, как игрушка. Ну что с него возьмешь? В Сигрид на миг забились детские живые чувства. Обняв худенького великана, она пустила слезу и пожаловалась:

— Нима, а у меня ведь мужа убили… Погиб он… — Слезы градом полились из глаз женщины.

Но что это? Великан Нима, веселый и задорный, вдруг скривился в странной гримасе… Невероятно высокий тридцатилетний сын скотовода Нима… плакал вместе с Сигрид. Нет, он не просто плакал. Он рыдал, и казалось, его ничто не может успокоить.

Сигрид растерянно посмотрела на окружающих. Она была удивлена настолько, что ее слезы просохли. Другие были удивлены ничуть не меньше. Нима вел себя так, будто Влад Колобов был и его родственником. Мягкосердечие этого увальня не могло не растрогать гостей Африки…

Провожая охрану до машины, Виктор спросил уже успокоившегося водителя:

— Нима, почему ты плакал?

— Мой дедушка говорит: если хочешь помочь человеку в скорби — раздели его слезы. Ему станет легче, а ты очистишься от злобы, зависти и желчи. Так говорили древние мудрецы нашего племени.

Вечер плавно перетекал в ночь, и Виктор строго разделил между съемочной группой дежурство в комнате Сигрид — по три часа каждому. Но даже если бы не состояние шведки, ее бы все равно охраняли. Лавров не доверял этому Стурену, да и племя, которое готово было от радости захлопать до смерти, легко может переменить свое отношение к белым, услышав команду канадского ученого: «Уничтожить!» По всему было видно, что Стурен здесь на первых ролях.

Укладываясь на ночевку, Виктор выставил будильник, чтобы не проспать свое время дежурства. Напротив, на небольшой кушетке, уже спал Маломуж, Игорь Хорунжий охранял Сигрид. А в углу, прямо на полу, положив голову на плечо, ничком спал странно прилепившийся к группе попутчик Вубшет.

Журналист положил под голову сумку, с которой не расставался. Там хранилась реликвия — Камень Святого Климента. «Так будет надежнее!» Он лег и сосредоточился. «Ладно, Стурен. Завтра посмотрим, чего стоят твои слова на самом деле. Ежели чего, поговорим по-другому… Si vis pacem, para bellum[18]. Виктор чувствовал затылком черную плинфу, лежащую в сумке, как вдруг отчетливо услышал в усталом мозгу: «Nil salvificem mundum sed verbum Dei».

— Не понял! — пробормотал он, подскочил и сел.

Лавров не знал латыни. Он произнес крылатое выражение, совсем не думая, что кто-то ответит на него. Откуда он услышал эту фразу? «Маломуж дурачится?» Журналист поднял голову. Олег спал сном младенца и даже похрюкивал. «Маломуж и латынь несовместимы», — иронично подумал Лавров и поправил свою «подушку», но мысли не давали ему покоя. «А кто?.. Вубшет? Ага, как же! Он и своего-то языка толком не знает…»

Прекрасная память журналиста воспроизвела сказанную кем-то фразу заново. Виктор повторил ее несколько раз, чтобы запомнить лучше. Но кто же ее сказал? И что она значит?

Он опять лег и стал восстанавливать ход своих мыслей. Дойдя до фразы «Si vis pacem, para bellum», он снова услышал в ответ: «Nil salvificem mundum sed verbum Dei»… «Nil salvificem mundum sed verbum Dei»… «Nil salvificem mundum sed verbum Dei»… Камень. Это был камень, который лежал под головой у Виктора.

Нет. Этого просто не могло быть! Камень говорил с ним. Неужели все, что рассказывал отец Антип, правда?

Лавров почувствовал, как корешки его волос задрожали. Легкое покалывание, как от незначительных электрических разрядов, охватило всю голову. Это чувствуют дети, когда боятся темноты. Это ощущают стритрейсеры, когда берут разгон на неровной трассе, это посещает поэта, когда он находит неожиданно удачную рифму… Адреналин. Лучший укол адреналина — это реальность. Камень действительно говорил с журналистом. Виктор лежал, словно в аэропорту, где мимо него бегают греки, древние иудеи, не менее древние римляне… Он был будто околдован. Не понимая ни слова, он чувствовал силу этого камня — из глубины веков, из дебрей христианской религии… С мыслями об этом журналист и уснул.