На мосту раздался лихой посвист, и на лед полетели зажженные факелы, осветившие людей, находившихся внизу, так же ярко, как днем. Следом раздался оружейный залп, и поляки, как снопы, попадали на землю, изрешеченные пулями. К Феоне подбежала взбудораженная Марфа и помогла подняться с земли.

– Ты это видел? – спросила она с надеждой, а в глазах ее снова прыгали озорные чертики.

– Видел, – ответил Феона без очевидной радости в голосе, – знать бы еще, кто это.

– Я думаю, это наши!

– А кто теперь наши? – язвительно спросил он. – Смута кругом. Смута в сердцах, смута в головах. Никому нельзя верить.

– Да ладно тебе, воевода. Хотели бы убить, давно бы убили.

Марфа схватила Феону за руку и потянула за собой.

– Пошли уже. Может, погреться дадут и молока крошке?

– Стой, заполошная! – удержал ее Феона, перехватив руку. – Знаешь, почему у собаки нос спереди, а хвост сзади?

– Почему?

– Потому, что сперва надо нюхать, а потом радоваться! Ждем здесь.

Сказано это было с такой суровой беспрекословностью, что княжна не нашла в себе решимости к возражению и, обиженно засопев, отвернулась, капризно прикусив нижнюю губу.

Внезапно ей на голову упал снежок, пущенный сверху чьей-то меткой рукой, и голос человека, привыкшего командовать, произнес:

– Эй, внизу, не пальните там сдуру. Я спускаюсь.

По пологому откосу берега на лед Нерли неспешно спускался простоволосый грузный человек, в накинутой на плечи турской соболиной шубе, обшитой парчой и бархатом. Из-под шубы выглядывал малиновый охабень из объяри[221] с драгоценными нашивками. Левой рукой он придерживал крыж широкой и длинной турецкой сабли, ножны которой едва не волочились за ним по земле. Огромный казак нес в руках его горлатную шапку[222] высотой не меньше локтя. А следом шло полсотни хорошо вооруженных людей, одетых так пестро, точно они недавно до нитки обобрали всю Макарьевскую ярмарку[223]. Увидев столь сомнительное общество, Феона на всякий случай занял оборонительную позицию, заслонив собой своих спутниц.

– Кто такие? – с ходу спросил командир отряда, с любопытством осматривая место кровавой битвы.

– Дворянин московский Григорий Образцов, сын Федоров, да черница Покровской обители Ирина. Ехали в Шую по делам монастырским, да вот оказия приключилась.

Услышав имя, незнакомец метнул на Феону острый, как кинжал, взгляд, но тут же погасил его за деланым равнодушием.

– Образцов, значит? Наслышан я про твои подвиги, а вот встречаться раньше не доводилось!

– Ну а сам-то ты кто будешь? – все еще настороженно спросил Феона у нового знакомца.

Вместо ответа тот взял у стоящего рядом казака горящий факел и осветил лежащие на земле трупы поляков.

– А этих панов я знаю! – весело воскликнул он, наклоняясь над телами. – Дружки мои закадычные! Тот, что с пустым котелком, хорунжий Янек Сума, а поручика зовут пан Друшляк. Получается, ты, Григорий Федорович, завалил двух лучших бойцов полковника Лисовского со всем их хваленым почетом! Вот удар для живодера!

– Ты вроде как доволен тем, что я твоих приятелей успокоил? – удивился Феона.

– А чего? Конечно! Янек моего холопа зарубил для собственного удовольствия, а Друшляку я сорок рублей задолжал. Теперь получается, и отдавать некому.

Феона понимающе кивнул головой.

– Так как, говоришь, тебя зовут? – переспросил он, глядя на довольное лицо собеседника.

– А я и не говорил, – хитро прищурился тот и засмеялся, удовлетворенно гладя себя по массивному животу. – А зовут меня Андрей Просовецкий, сын Захарьин. Ближний стольник царя Дмитрия[224] и воевода Суздальский. Слышал про меня?

– Не без того, – сухо ответил Феона, потупив взгляд, но не удержался, заглянул прямо в глаза Просовецкого. – Прости, Андрей Захарович, за откровенность, может, и не стоило тебе это говорить, только не знаю я такого царя. Вора Тушинского – знаю, а государя – нет.

Испуганная Марфа за спиной Феоны закатила глаза и возмущенно ущипнула его за руку. Просовецкий же в ответ только досадливо крякнул и оправил густую, опрятно подрубленную бороду.

– Здесь со мной пятьсот казаков, – произнес он неторопливо и холодно, – чтобы перечить мне, надо иметь по меньшей мере столько же. А сколько людишек у тебя, Григорий Федорович?

Феона не ответил. Просовецкий понимающе усмехнулся.

– В этом все дело! – устало изрек он, направляясь по утоптанной тропинке наверх и жестом приглашая всех следовать за собой. – Полгода назад за эти слова не пощадил бы я тебя, – сказал атаман, выбравшись на дорогу, где его люди уже отволокли на обочину трупы людей и лошадей и поставили на полозья сломанный возок. – Нет, не пощадил бы! – повторил он. – Но сейчас говорю тебе, Образцов, объединяться нам надо!

– Кому нам?

– Русским, православным… всем, черт побери! Не выстоять поодиночке. Половина страны под шведами, другая половина под ляхами. Московские бояре на престол польского королевича усадили. Малолеток, конечно, оболтус и дуботряс, но за ним папашка стоит, сволочь![225] Оглянуться не успеем, как пшекать начнем и в костелах лавки жопами просиживать!

Тем временем казаки подвели Просовецкому и Феоне двух оседланных коней, а Марфу с Настей усадили в новые розвальни[226], укрыв с головой целым ворохом соболиных шуб.

– Теперь точно не замерзнут! – улыбнулся воевода, разглядывая итог усердия своих казаков.

Со стороны Суздаля прискакал гонец на разгоряченной лошади. Кафтан на нем был порван в двух местах, а в тулье волчьего малахая красовалась свежая дырка от мушкетной пули.

– Атаман, – крикнул он, лихо осаживая лошадь рядом с Просовецким и Феоной, – бегут «лисовчики» из Суздаля! Только пятки сверкают. В Спасо-Евфимиевском монастыре отловили мы тридцать запорожцев. Лыка не вяжут. Пьяные, черти, в стельку. Половину мы в иордани[227] утопили, а куда остальных?

– А чего не всех утопили? – удивился атаман.

– Так это… – почесал гонец затылок под малахаем, – брат твой, Иван Захарович, приказал у тебя спросить.

– Ладно, коли так, – махнул рукой атаман. – Утром в набат ударим. Народ созовем. Пусть общество решит, что с ними делать!

– Ишь ты, – оскалился казак, разворачивая лошадь, – лучше бы им было всем утонуть!

Феона скакал с Андреем Просовецким по Шуйскому большаку обратно в сторону Суздаля. Их лошади почти соприкасались лоснящимися от пота парными боками. Сзади на рысях шла отборная полусотня казаков и ехали розвальни с уснувшими под пышным ворохом шуб Марфой и трехмесячной Настенькой, для которых треволнения бесконечно долгого дня наконец благополучно завершились.

– Помяни мое слово, Григорий Федорович, – сказал Андрей Просовецкий, глядя на золотые купола суздальских церквей, размытых молочной дымкой близкого восхода, – мы с тобой еще повоюем!

– Надеюсь, Андрей Захарович, так и будет, – уклончиво ответил Феона, думая о чем-то своем, но атаман никак не унимался. Запанибрата ткнув Феону кулаком в плечо, он громко рассмеялся, хватаясь за бока.

– Чего уж там? Мое слово – кремень! – похвалялся он. – Раз Андрей Просовецкий сказал, значит, так и будет!

Атаман обернулся, взглянул на свое воинство, что-то прикинул в уме и неожиданно сделал Феоне новое предложение, которое, очевидно, пришло ему в голову не вдруг:

– А может, со мной останешься? Будешь вторым воеводой. Мы с тобой супостатам хвосты по самое горло накрутим! Что скажешь, Григорий Федорович?

– Спасибо, Андрей Захарович, за лестное предложение, – произнес Феона, усталыми глазами глядя на собеседника, – только ведь я здесь не по своему желанию оказался. Поручение у меня, не выполнить которое я не имею права! Так что не обессудь, воевода!

– Ну что же, понимаю. Служба! – кивнул явно разочарованный Просовецкий и всю оставшуюся дорогу до города не проронил ни слова.

Около полудня того же дня Феона стоял во дворе приказной избы отдохнувший и готовый к дальней дороге. Срочно починенный для него в Гостином дворе возок стоял рядом, гостеприимно отворив свою подлатанную мастерами дверцу. В возке сидела румяная, круглолицая и дородная молодка из архиерейских дворовых, нанятая им в Пушкарской слободе для служения царевне Анастасии. На козлах сидел вооруженный казак, по самые уши закутанный в дорожный азям[228]. Еще два казака с завесными пищалями и пистолетами стояли на ухабах возка. Суздальский воевода не пожелал отпускать Феону одного, без охраны.

Четверка лошадей, застоявшись, громко всхрапывала и била копытами мерзлую землю. Феона ждал. Из дверей приказной избы быстрым шагом вышла княжна Вяземская, одетая в мужскую одежду, которая, впрочем, никак не скрывала ее женские прелести и совершенно лишала смысла все лицедейство с переодеванием.

– Ты готова, княжна? – спросил Феона, окинув Марфу удивленным взглядом.

– Я не поеду с тобой, воевода, – немного смущаясь, ответила она и натянуто улыбнулась.

– Ну что же, это твое решение, – пожал плечами Феона, – а что делать будешь? Вернешься в монастырь?

– О нет! – пылко воскликнула она. – Туда ни за что! Лучше сразу смерть!

Феона неодобрительно покачал головой.

– В смерть словами не бросаются, княжна! – сказал он сурово.

Марфа только улыбнулась в ответ:

– Когда-нибудь, когда мы встретимся снова, я расскажу тебе свою историю! А пока, воевода, я останусь с ними, чтобы рассказать ее атаману!

Феона посмотрел в глаза княжны и задал только один короткий вопрос:

– Почему?

– У меня нет выбора. Беглая черница рано или поздно будет поймана и возвращена в обитель, только уже без всякой надежды. Но кто посмеет тронуть меня, пока я под защитой? Я молю только о том, чтобы это длилось как можно дольше!

– Что же, Марфа Ивановна, тогда прощай! Далее наши дороги расходятся. Береги себя!

Феона в пояс поклонился княжне и, взявшись рукой за дверцу, собрался садиться в возок. Жалел ли он о решении своей новой знакомой, с которой пережил столько опасных приключений за прошедшую ночь, или, наоборот, испытывал облегчение, сняв с себя ответственность за беглянку, которая не просто могла помешать заданию патриарха, но стать смертельно опасной для всех его участников? Лицо Феоны было непроницаемо.

– Воевода, – остановила его Марфа, – разреши с крестницей проститься? Она ведь теперь мне все равно что дочь!

Феона улыбнулся и пропустил Марфу к возку. Маленькая девочка только что оторвалась от пышной груди своей новой кормилицы и теперь, пуская молочные пузыри, тихо дремала на ее руках. Княжна посмотрела на нее, словно запоминала черты этого маленького комочка человеческой плоти, за право жизни которой ночью заплатили своими жизнями немало людей, среди которых легко могла оказаться и сама княжна Марфа Ивановна Вяземская. Марфа неуклюже погладила девочку ладонью по влажной розовой щечке, после чего посмотрела на стоящего рядом Феону и неожиданно жарко поцеловала его в губы.

– Спаси Христос, Григорий Федорович, за все! – воскликнула она, быстро отходя в сторону. – Поезжай уже скорее, а то расплачусь!

Сквозь слюдяные оконца в возок проникал дневной свет. Феона сидел на лавке, обитой мягким сафьяном, сняв шубу и расстегнув все пуговицы кафтана. Он был грустен и задумчив. Напротив тихо похрапывала молодая мамка, откинув голову на лазоревые подушки из драгоценной камки. В резной люльке гулила о чем-то своем маленькая Настя. Повозка легко неслась по Торговой площади Суздаля, мимо государева Гостиного двора с торговыми рядами и его тремя сотнями лавок, полулавок и простых прилавков. Здесь торговали луком и чесноком, шубами и калачами, киселем, рукавицами, хлебом, сапогами, скобами и хмелем, лаптями и рогожами, пушниной и готовыми кафтанами с шапками. Да разве можно перечислить все, чем торговали на Гостином дворе? Суздаль жил своей обычной жизнью, несмотря на Смутное время, сильно пошатнувшее благополучие этого богатого русского города.

Феона поймал на себе пытливый и заинтересованный взгляд пробудившейся вдруг молодки. Он закрыл глаза и почти мгновенно погрузился в странное состояние между сном и бодрствованием, когда важные мысли плыли как облака по небу, не встречая сопротивления напряженного сознания, а тело расслабленно принимало негу полудремы за полноценный сон и отдых. Феона отдыхал и думал одновременно. Он давно научился это делать, и это умение его часто выручало. Волею властей предержащих ему предстояло опасное предприятие, которое сулило большие неприятности многим, а в первую очередь ему самому. Требовалось особое решение, и он уже знал, каким оно будет.