Феона покидал двор воеводы в сумерках. Ночная стража уже перекрывала рогатками главные улицы большого посада. Объезжие головы в сопровождении стрельцов обходили дворы горожан, стучали набалдашниками тростей в ворота и требовали не разжигать лишних огней и не топить бани во избежание пожаров, и без того часто случавшихся в деревянном в основе своей городе. Стромилов предлагал монаху остаться до утра, но Феона, сославшись на неотложные монастырские дела, заявил, что заночует на владычном дворе. Воевода спокойно воспринял отказ и вполне добродушно распрощался с монахом у переднего крыльца.

Проводить учителя до дрожек вызвалась маленькая Настя. Всю дорогу она насупленно молчала, глядя себе под ноги, но у повозки не выдержала и, схватив отца Феону за рукав однорядки, подтянулась на цыпочках и зашептала обжигающей ухо скороговоркой:

– Отче, ты не думай, дядя Юра хороший! Тетушка бранит его потому, что сплетням бабки Агаты верит.

– И что это за сплетни? – прошептал Феона в ответ, глядя на девочку с едва заметной иронией.

Настя помялась, но решила выложить все начистоту:

– Лягуха старая врет, что дядюшка по ночам на Гостиный двор к свояченице атамана Просовецкого ходит.

– Вот прямо так и врет? – с напускным ужасом воскликнул Феона.

– Да! – решительно махнула головой Настя, и из глаз ее покатились крупные слезы. – А он не мог. Дядя Юра честный и добрый. Он всем помогает. Он даже князю Федору помогает, а тот смеется над ним. Сама слышала!

– Что слышала?

– Он говорил, что в городе первый попавшийся целовальник или приблудный чернец может вертеть воеводой как захочет. А ведь это не правда?

Настя с надеждой посмотрела на своего учителя. Монах улыбнулся и с чувством трогательного умиления погладил своей могучей дланью русую детскую головку.

– Конечно, не правда, дитя мое! Твой опекун достойный человек и большой начальник. Открою тебе тайну. Сейчас мы занимаемся с ним одним очень запутанным делом, но об этом молчок! Договорились?

Феона приложил палец к губам. В ответ Настя понимающе кивнула головой, заговорщицки подмигнула учителю и счастливая побежала обратно в дом. Феона проводил ее улыбкой. Перебрав в руках вожжи, он оседлал дрожки и покинул двор Стромилова. Но поехал он не на Соборную площадь во владычный двор, как обещал воеводе, а, обогнув Никольскую церковь, отправился прямой дорогой на Гостиный двор.

Надутый и важный от чувства собственной значимости дворник, похожий на стриженного «под скобу» кабана, большого удовольствия от прихода монаха не испытал, заявив, что откупщик[214] двора в отъезде, а без него он ключи от гостиных изб давать никому не обязан. Но, увидев в руках Феоны деньги, свое отношение к событию изменил решительным образом. Любезно улыбаясь и музыкально позвякивая зажатой в руке связкой ключей, он тут же предложил монаху на выбор полдюжины пустующих домов, ожидавших своих постояльцев. Феона знал, что дворники Гостиного двора не только наблюдали за порядком и отвечали за сохранность товаров, но и выдавали замки для арендаторов отдельных лавок, а также собирали плату за помещения с приезжих торговцев, поэтому нимало не удивился перемене настроения своего собеседника.

Выбрав себе избу на высоком каменном подклете, стоящую между конским сараем и важней[215], Феона как бы между прочим спросил о других постояльцах двора. Дворник, получивший щедрую плату за ночлег и от того проникшийся к монаху самыми теплыми чувствами, охотно рассказал о всех своих подопечных, кто откуда приехал, какой товар привез, что в Устюге прикупил и в каком амбаре хранил. Но столь на первый взгляд подробное описание постояльцев, видимо, не устроило Феону. Он внимательно осмотрел двор и кивком головы указал дворнику на небольшую избу с высоким теремом, пристроенным к задним воротам двора, выходящим в проулок у Свинской башни городского посада.

– А кто там живет?

Дворник хитро прищурился, скабрезно ухмыльнулся и всхрапнул своей кабаньей головой.

– А то, чернец, тебе по сану твоему знать не обязательно!

Он все еще улыбался, когда Феона осмотрелся вокруг и, увидев, что никого кроме их двоих на дворе нет, не меняя выражения лица, сгреб в охапку синюю косоворотку на груди дворника, приподнял его над землей и прижал спиной к стене торговой лавки.

– Что мне знать обязательно, а что нет, я и сам знаю, раб Божий!

Глаза дворника мгновенно наполнились животным страхом, пополам с искренним недоумением. Обладая исключительной природной чуйкой, он тут же понял, что сейчас с ним может произойти нечто совсем необязательное, но очень для него неприятное.

– Милостивец! – завопил он во весь голос, словно кричал «Караул!». – Не замай, падучая у меня… Там сударыня одна живет, под присмотром воеводы, а более я не знаю ничего! Вот те крест!

Феона осторожно поставил дворника на землю, слегка отряхнул его рубаху, лишенную половины пуговиц, и тихо проговорил:

– Ну вот и славно! Теперь иди, болезный, да меринка моего напои. Утром затемно уеду.

Спотыкаясь на ровном месте и испуганно озираясь на необычного монаха, дворник заспешил прочь со двора, а Феона, даже не проводив его взглядом, направился к заинтересовавшей его избе. Дверь в людскую, занимавшую большую часть подклети, была приоткрыта.

– Эй, есть кто? – позвал Феона, слегка ударив посохом по косяку.

На его зов из людской вышла круглолицая девушка в простом красном саяне[216] с лубяным венчиком на голове, украшенным мелким северодвинским жемчугом, и вопросительно посмотрела на монаха, не произнеся ни звука.

– Скажи, милая, а дома ли твоя хозяйка? – задал ей вопрос Феона.

– Да, отче, – опустив глаза в пол, едва слышно ответила девушка, – она ждет в горнице.

Служанка движением руки показала на резное крыльцо, ведущее наверх. Слегка озадаченный ее ответом, Феона поблагодарил девушку легким поклоном и, стуча подковками сапог, поднялся по лестнице в хозяйские хоромы. Пройдя холодный сенник[217], он остановился перед настежь открытой дверью горницы[218], на миг испытав давно забытое чувство неловкости, но уже в следующий миг он переступил порог дома и увидел красивую, уже немолодую женщину в богатом, пышном летнике, прислонившуюся спиной к окну и внимательно смотрящую на него.

– Господи, помилуй и прости мя грешного! – произнес монах, перекрестившись на иконостас, и, повернувшись к хозяйке дома, добавил: – Мир дому сему! Как поживаешь, Марфа Ивановна?

Женщина приветливо развела руки в стороны, улыбнулась, как когда-то в прошлом, озорно блеснув большими зелеными глазами, только от волнующей поволоки в них уже не осталось и следа.

– С миром принимаем! – произнесла она высоким, хрипловатым голосом. – Спаси Христос, Григорий Федорович! Давненько не виделись!

– Десять лет, – сухо ответил Феона, оглядываясь по сторонам.

В светлой горнице не было ничего лишнего, все было по-женски чисто, опрятно и изысканно. В воздухе держался устойчивый, но очень тонкий аромат незнакомых монаху благовоний. Только громоздкая европейская постель под пышным балдахином, занимавшая добрую четверть комнаты, смущала своими размерами, внося в сознание известную долю беспокойства и волнения.

– Давно! – с грустью повторила Марфа, жестом приглашая Феону сесть с собой за небольшой обеденный стол, стоящий рядом с кроватью.

Тихо вошла служанка и внесла поднос с кувшином вина и закусками. Поставив ношу на стол и наполнив серебряные кубки до краев, она так же тихо удалилась прочь.

– Ждала тебя, – улыбнулась Марфа, видя вопрошающий взгляд Феоны. – Хорошая шутка, ты – монах! Впрочем, судя по тому, как ты едва не вытряхнул Ермолку из порток, ты все тот же Григорий Образцов, которого я знала!

– Да и ты, княжна, видимо, не сильно изменилась? – улыбнулся в ответ Феона. – Все бегаешь?

Марфа задумчиво посмотрела на собеседника и отхлебнула из бокала:

– Помнишь, Образцов, наш последний разговор? Тогда я обещала рассказать тебе свою историю.

Феона хотел что-то ответить, но Марфа посмотрела на него такими глазами, что он сразу осекся.

– Когда Борис Годунов казнил моего отца, опекуны, быстро промотав состояние, решили выдать меня за одного старого хряка, имени которого даже произносить не хочу. Я сбежала прямо из-под венца. Прибилась к шишам[219] купца Строгонова. С ними добралась до Нижнего Новгорода, где на меня донес воевода Бахтаяров. Меня поймали и отправили обратно к мужу. Я тогда и нож для постылого припасла, но он сам меня не принял! Ты, судья, знаешь правило!

Феона понимающе качнул головой и произнес отстраненно, словно зачитывал приговор:

– За измену жена отправляется в монастырь на покаяние, а муж имеет право вернуть ее в течение двух лет. Если он «забывает» о жене, то она остается там навсегда.

– Именно так и было, – ухмыльнулась княжна, – меня сослали в Покровский монастырь под надзор родной тетки Тарсилы Товарищевой и «забыли». К тому времени, когда ты явился в Суздаль, тетка уже умерла, и я решила бежать. Тут ты и подвернулся. Потом десять лет кочевала с Андреем Просовецким. Была ему второй, а может, и первой семьей, но здесь он меня бросил. Хорошо хоть не сдал властям. И на том спасибо!

Феона, выслушав исповедь Марфы, испытал смешанное чувство острой жалости и глубоко запрятанной неприязни к своей старой знакомой, которая когда-то едва не стала ему чем-то большим, чем просто спутница в опасном путешествии.

– Стало быть, теперь ты так же делишь воеводу Стромилова? – бросил он ей жестко.

Княжна Вяземская вспыхнула, бросила гневный взгляд на монаха, но тут же взяла себя в руки и нарочито спокойно произнесла:

– А это не твое дело, Образцов, – и, немного помолчав, добавила уже миролюбиво и грустно: – Я старею, Григорий Федорович, скоро уже не смогу жить прежней жизнью. Но пока я нужна хоть кому-то, все останется как было. Что поделать, я люблю волю и мужиков! Я так устроена! И потом, кто тебе сказал, что Стромилову лучше с его железным рейтаром в сарафане, чем со мной? Со мной он счастлив, а с ней – нет!

– А рожа у него от счастья поцарапана? – с иронией спросил Феона, поставив на стол так и не початый кубок с вином.

– Ты напрасно не пьешь вино, – упрекнула его Марфа. – Настоящее венгерское азу![220] А историю эту могу рассказать. Тебя ведь она интересует?

Феона промолчал, но Марфа, бросив на него насмешливый взгляд, продолжила:

– Стромилов пришел ко мне весь в крови. Глаза дикие, губы дрожат, лицо расцарапано. Сказал, что супруга его совсем умом тронулась. Устроила позорище с мордобоем прямо посреди ночи. Он не выдержал и ушел.

– Когда это было?

– Не знаю. Ночью! До утра он сидел у меня. Жаловался. Говорил, что устал и больше так не может, а утром пришел князь Федор и увел его с собой, сказал, что в Гледенской обители убили инока. С тех пор я воеводу не видела.

– Погоди, – насторожился Феона, – ты говоришь, князь Федор?

Марфа удивленно посмотрела на монаха:

– Да, а что не так?

Феона встал из-за стола и подошел к раскрытому окну. За окном была глубокая ночь. Не видно было ни луны, ни звезд, закрытых низкими обложными облаками, сулящими скорый осенний дождь. С улицы пахнуло холодным речным ветром с запахом свежей рыбы и сосновой смолы.

Княжна Вяземская подошла сзади и мягко положила ему свою руку на плечо.

– Образцов, – спросила она задумчиво, – а помнишь тогда, под мостом, когда лях на тебя ружье наставил?

– Помню, – ответил он, не оборачиваясь, – такое, Марфа Ивановна, на забывается.