Полагая, что путь на Москву по Стромынской дороге поляки, скорее всего, уже перекрыли рогатинами, Феона гнал лошадей на Всполье. Стремительно проскочив по кривым и узким переулкам мирно спящих слобод Спасского и Александровского монастырей, он выехал на Шуйский большак недалеко от Ризположенских городских ворот. Дорога, к счастью, оказалась свободной и безлюдной, только у стен Ризположенского монастыря горели костры, и городская стража тревожно покрикивала в ночную мглу, напуганная беспорядочной стрельбой, раздававшейся со стороны Варварских ворот. Обыватель же, за несколько лет пообвыкший и приспособившийся к Смуте, творившейся в государстве Российском, к происходящему особого интереса не проявил. Ни одна лучина не вспыхнула за ставнями окошек, ни одна дверь не отворилась, ни один порожек не заскрипел. Любопытство по тем временам стало дорого стоить, и каждый горожанин твердо знал, что служивые[203] и за погляд могли мзду жизнью взять, а потому тихо сидели, затворившись по своим избам, не высовываясь и ни во что не вмешиваясь.

Благополучно миновав слободку Скучилиху, тесную и загроможденную повозками, груженными строительным камнем и кирпичом, возок выехал за город, потеряв по дороге рундук с ухабов[204] саней, увязший между двумя подводами в одном из узких уличных проездов. Город закончился. Далее дорога шла по пустынной местности, лишенной жилья и растительности. Только поля, занесенные снегом, и накатанная санная колея, тянувшаяся за горизонт в ночную мглу. Феона спешил, погоняя лошадей. Конечно, он не рассчитывал таким образом добраться до Шуи, до которой было 40 верст, или до Костромы, которая находилась в два раза дальше. Цель его казалась проще и лежала всего в шести верстах от Суздаля. На Быковском погосте Феону ждал доверенный человек, с помощью которого он рассчитывал укрыться от преследователей, переждать и увезти царевну в безопасное место, которое они обговорили в Москве с патриархом Гермогеном. Задача не выглядела невыполнимой, даже несмотря на то что по пятам их шел конный отряд «лисовчиков» на хороших боевых лошадях. Феона слышал позади топот копыт и яростные крики преследователей, но пока они были на безопасном отдалении, вне досягаемости мушкетного выстрела, и расстояние это не сокращалось.

Беда стряслась позже. При проезде через реку Нерль одна из салазок провалилась в дыру настила, зацепившись за береговой лежень[205]. Возок подбросило вверх и стало мотать на обледенелых досках из стороны в сторону, пока неуклюжий возок не завалился на бок. Дышло с хрустом выворотило крепление возка, и перепуганная четверка лошадей, освобожденная от ноши, рванула вперед, едва не утащив за собой Феону, запутавшегося в вожжах. Больно ударившись спиной о перила, Феона, едва переведя дух, бросился к возку и откинул дверцу.

– Целы? – спросил он у Марфы, подавая ей руку и вытягивая наружу.

– Твоими молитвами, воевода, – проворчала княжна, выбираясь из возка, – чуть не угробил, леший, я, может, только жить начинаю?

– Ладно, недосуг мне, – отмахнулся Феона сердито, – давай, Марфа Ивановна, дуй под мост и сиди тихо.

– А ты? – насторожилась княжна, прижимая хнычущего ребенка к груди.

– А я тут гостей встречу, – пожал плечами Феона и ободряюще подмигнул ей. – Когда все закончится, сам к вам спущусь.

– Пистоль дашь? – спросила Марфа, сверкая дерзкими глазами.

Феона на миг задумался и, покопавшись в рундуке возницы, протянул ей ручную мортиру, поставленную им на боевой взвод.

– Захочешь – не промажешь! – ухмыльнулся он. – Справишься?

– Не велика премудрость, – хмыкнула княжна, закидывая на плечо чудовищное оружие, при одном виде которого даже опытные воины испытывали вполне объяснимую робость и сомнения в поступках, при других обстоятельствах вполне для них привычных.

– Смотри, если что, у него отдача, кабана с ног валит, – крикнул Феона вдогонку осторожно спускавшейся по береговому откосу княжне.

– Спаси Христос, служивый! – ответила она, не оборачиваясь, и скрылась под мостом.

Оставшись один, Феона первым делом развернул возок поперек моста, перекрыв дорогу неприятелю. Неспешно и деловито он разложил перед собой на овечьей кошме готовое к бою оружие, найденное им в повозке. Неизвестно по какой прихоти, но святые отцы везли с собой целый арсенал, никак, впрочем, им не помогший, зато Феона, помимо своей сабли и собственной кобурной пары пистолетов, неожиданно обзавелся русской завесной пищалью[206], парой кавалерийских карабинов, полудюжиной длинных немецких пистолетов с колесцовым механизмом[207] и двумя абордажными гранатами[208]. Кроме того, на дороге перед мостом поставил он тридцатитрехфунтовую бочку пороха, найденную все в том же возке под сиденьем патера Алоизиуса. Феона осмотрелся, прислушался и спокойно присел на полозья, ожидая гостей, которые не заставили себя долго ждать.

Отряд, состоящий из двух десятков до зубов вооруженных всадников, стремительно приближался к мосту. Помимо яростного топота копыт, уже слышны были тяжелые хрипы лошадей и грозные окрики их наездников. Кажется, ничто не способно было остановить их безумного напора, и они просто должны были смести все, что встало бы на их пути. Но, увидев перевернутый возок, лежащий поперек моста, они остановились. Именно в этом и заключался расчет Феоны. Встав во весь рост из-за своей баррикады, он поднял бандолет и выстрелил в бочонок пороха, после чего быстро спрятался обратно. Следом громыхнуло так, что небо озарилось яркими всполохами и зашатались доски настила. Вопили раненые поляки, ржали покалеченные кони. Под мостом заголосила несчастная Настя, в который раз за этот день оказавшаяся на грани жизни и смерти. Не давая противнику опомниться, Феона, не выглядывая из своего убежища, метнул в поляков пару гранат. Эти взрывы были не столь эффектны, как взрыв пороховой бочки, но криков после них только прибавилось.

Взяв пищаль, Феона переместился в другой конец моста и, выглянув из-за укрытия, бросил взгляд на поле боя. В свете загоревшихся от взрыва перил и досок настила он увидел жуткую картину, которая не могла его не порадовать. Не менее шести человеческих тел и пяти лошадиных туш неподвижно лежали на снегу, обильно политом дымящейся на морозе кровью. Еще пара контуженых и покалеченных лошадей пыталась подняться с земли и с жалостливым ржанием падала обратно, а трое раненых пахоликов, стеная от боли и ужаса, оставляя за собой кровавые следы, ползли в сторону от бойни, в которую они угодили. Остальной отряд поспешно отступил на безопасное расстояние, скопившись у трех старых берез, росших на обочине дороге в сотне шагов от реки.

При свете факелов, зажженных поляками, Феона заметил всадника в форме поручика конной хоругви. Поручик отдавал команды, которые остальные исполняли, взяв под козырек. Решение пришло мгновенно. Уперев пищаль в козлы возка, Феона прицелился, выстрелил и промазал. Пуля угодила в спину стоявшего рядом рядового кавалериста, прошила его насквозь и ударилась в кирасу поручика, забрызгав его лицо кровью убитого. Поручик вытер лицо рукавом жупана, взглянув в сторону выстрела, и что-то закричал своим подчиненным, указывая рукой на лежащий поперек моста возок. Поляки спешились. Послышались щелчки взводимых затворов. Следующую минуту Феона не мог поднять головы из-за укрытия под градом пуль, которыми его осыпали нападающие, и все же улучив момент, он выглянул как раз вовремя, чтобы заметить пятерых, бегущих по мосту. Четырьмя выстрелами он оставил троих лежать на обледенелом настиле. Четвертый же, добравшись до возка, запрыгнул на него, размахивая карабелой[209], и, тут же получив пулю в живот, так и остался висеть поперек полозьев, глядя в пол немигающим взглядом мутнеющих глаз и пуская изо рта кровавые слюни.

Остался пятый, но он, несмотря на ожидание, так и не появился. Вместо этого Феона услышал под мостом грохот ручной мортиры и дикий вопль, переросший в безумное завывание, от которого кровь в жилах застыла бы даже у самых бывалых и бесчувственных воинов. Понимая, что произошло, Феона недолго думая, с разбега подкатился под перила и, повиснув на руках, спрыгнул вниз. На льду реки он стремительно развернулся вокруг своей оси, выхватив из-за пояса пистолеты, и легко скользнул в сторону, уходя от возможной атаки под защиту опоры моста. Предосторожность его была понятна, но на сей раз особой нужды в ней не было. Уставший, голодный и оглушенный стрельбой ребенок молча лежал на выпирающих бревнах мостового устоя. Шевеление пеленок успокоило Феону. Царевна была жива. Над ней, судорожно сжимая в руках разряженную, но еще дымящуюся мортиру, стояла Марфа. Губы ее дрожали, зубы выбивали барабанную дробь, а в глазах застыл немой ужас, вполне объяснимый для человека в ее состоянии.

В пяти шагах от них, в луже крови лежал человек с отстреленной по самый пах левой ногой. Раненый истошно вопил и пытался куда-то ползти, царапая ногтями мерзлый лед. Подтягивая руками непослушное тело, он волочил за собой отстреленную ногу, держащуюся на лоскутках кожи и нитках сухожилий, и испытывал при этом адскую боль.

– Ты как? – спросил Феона, подходя к Марфе.

– Оооон жи… жи… живой? – стуча зубами, произнесла княжна.

Феона небрежно, как в амбарную крысу, разрядил в поляка один из своих пистолетов. Тот издал гортанный, квакающий звук и затих.

– Теперь нет! – с холодным безразличием ответил Феона, убирая пистолет за пояс.

– Уходить надо, – произнес он тревожно, – их слишком много! Бери ребенка и пошли.

– Ага… – кивнула головой Марфа и заметалась, растерянно озираясь.

– Да брось ты эту дуру, – досадливо поморщился Феона, указывая на мортиру, – ею теперь только орехи колоть.

– Ага… – опять кивнула Марфа, выпуская из рук оружие.

Тяжелая бронзовая ручница с металлическим звуком ударилась об лед, подпрыгнула и заскользила к берегу. Марфа схватила с бревен запеленатое дитя и пристроилась вслед за Феоной. Не имея других возможностей для спасения, Феона хотел отсидеться на поросших густым лесом островах Нерли, до которых было рукой подать, а потом идти на Быковский погост, защищаясь высоким речным берегом. Впрочем, осуществить этот по сути самоубийственный план ему было не суждено.

Не успели они сделать и пары шагов, как на головы им, как черт с печи, свалился маленький кривоногий хорунжий. Оскалив рот в злобной ухмылке, он продемонстрировал ряд весьма прореженных гнилых зубов и, выхватив из ножен карабелу, стал крутить дорогие каждому польскому шляхтичу стремительные круги и кресты, показывая тем самым свое незаурядное мастерство поединщика.

– Jestes tania kurwa![210] – заорал он, подступая к Феоне вплотную. – Gdzie twoja szabla?[211]

Вместо ответа Феона спокойно разрядил в него второй пистолет. Пуля угодила хорунжему в глаз и вышла с другой стороны, вынеся половину черепа. Забрызгав землю кровью и мозгами, хорунжий рухнул как подкошенный под ноги к Марфе, которую передернуло от отвращения при виде его развороченной головы, более похожей на разбитый глиняный горшок.

– Idź do piekła[212], – произнес Феона, не меняя выражения лица.

– Он был храбрым воином и благородным шляхтичем, а ты убил его как свинью на охоте! – раздался хриплый голос с характерным польским акцентом.

Гусарский поручик стоял за спиной, прислонившись плечом к опоре моста. Он скрестил на груди руки с дрожащими пальцами, выдававшими его нервное состояние. С лютой ненавистью рассматривал он Феону, в одиночку отправившего в мир иной три четверти его прославленного в боях почета. Рядом с поручиком стояли четверо товарищей с карабинами на изготовку, держа на прицеле самого Феону и его отважную спутницу.

– Скажи, москаль, – спросил поручик, отходя от опоры моста. – Разве не заслужил этот храбрый пан сармат[213] права сложить свою лихую голову в честной зарубе от равного себе?

Польский офицер остервенело бросил под ноги свою бобровую шапку с павлиньим пером и дико зарычал, тряся сжатыми кулаками.

– Вы, славянское быдло, недостойны сабель, висящих на ваших боках. Только настоящая польская шляхта знает им цену. Вот ты, собачья кровь, что знаешь о польской доблести?

– Я? – усмехнулся Феона, сообразив, что уж если этот польский павлин не убил его сразу, опустившись до балаганного представления, то, значит, сохранилась еще надежда на спасение.

– Что я знаю? – повторил он и пожал плечами. – Да, пожалуй, ничего особенно нового, которого не знают другие. Того, что в Речи Посполитой каждый босяк и обшмыга может купить у бродячего жида за пару дукатов поддельный патент на панство, повесить на бок шутовскую саблю и днями напролет сидеть в корчме, пропивая хозяйство и рассказывая таким же голодранцам завиральные сказки о своих благородных предках.

– Ах ты, курва московская, – заорал поручик, брызжа слюной от возмущения, – теперь наш поединок – дело чести! Я зарублю тебя, а потом отдам твою пани моим товарищам. Так что, если хочешь отсрочить ее мучения, попробуй, продержись подольше. – Поручик вынул саблю из ножен и встал в боевую стойку, заложив левую руку за спину. – Я жду! – сказал он, угрожающе сверкая глазами.

– Дурак ты, пан, – ответил Феона, неспешно и даже лениво вставая напротив противника. – Сабля оружие долга, а не чести, и выяснять личные отношения на ней так же глупо, как стреляться из пушек. Только ляхи могут тешить подобной глупостью свою «сарматскую» спесь. Я же чести в том особой не вижу, но ежели пан так желает смерти, я не буду противиться его желанию…

Карабела поручика со свистом рассекла воздух, не дав Феоне договорить. Удар был стремителен и коварен, но пришелся в пустоту. Осознав промах, поручик отскочил назад, зарычал, оскалился и бросился в новую атаку. Его сабля мелькала, как молния, и жалила, как пчела. Она была то слева, то справа, то сверху, то снизу. Шла по кругу и крест-накрест. Редко можно было встретить такую скоростную и при этом почти безупречную технику сабельного боя. Тем более удивительно было осознавать, что каждый раз в решающий момент поединка на пути его смертоносного лезвия оказывалась пустота или сабля Феоны. Поручик злился. Он не понимал, почему русский не атаковал, а только защищался, при этом так умело, что ни разу не подставился даже под самые хитрые его приемы. Непонимание противника заставляло его нервничать, нервы приводили к усталости, а усталость – к непредвиденным ошибкам. Поручик решил, что понял хитрость врага, и собрался закончить все как можно быстрее двумя-тремя стремительными атаками.

Феона в свою очередь думал совсем о другом. Ему мало было победить поручика. Ибо оставались еще четверо его товарищей, держащих их на прицеле своих карабинов. Феоне надо было перед решающим ударом занять удобное положение между поручиком и его гусарами, чтобы постараться успеть вывести их из строя раньше, чем они это сделают с ним. Наконец Феоне показалось, что удобная позиция была найдена и все готово к решающей атаке. Он сделал ложный выпад, который поручик парировал встречной крестовой атакой, но его крест оказался чуть шире, чуть выше и чуть медленнее, чем надо. Этим и не преминул воспользоваться Феона. Слегка присев на опорную ногу, он вывернул кисть руки и нанес хлесткий удар снизу вверх. Сабля прошла по диагонали, глубоко разрубив кадык и задев сонную артерию. Из разрубленного горла со свистом вырвался воздух. Поручик выронил саблю, зажал горло обеими руками. Глаза его налились кровью, и он, сделав пару шагов, осел на землю, как мешок старого сена.

Тем временем Феона, не давая опомниться гусарам, попытался атаковать их. План хоть и казался безрассудным, однако вполне мог осуществиться, учитывая растерянность противника, но вмешалось непредвиденное. Снег, лежащий на месте поединка, оказался настолько утоптанным, что местами превратился в обычный лед. Феона сделал шаг, поскользнулся и упал навзничь, роняя оружие.

«Ну вот, кажется, и все?» – подумал он обреченно, понимая, что второго шанса ему не дадут.

Страха не было. Вместо него возникло холодное, всепоглощающее любопытство. Заголосила Настя. Запричитала обычно бойкая княжна Марфа. А с неба, тихо кружась, падали крупные снежинки, мягкие, как перина смерти, и холодные, как ледяное дыхание вечности. Феона увидел неестественно огромное черное дуло карабина, глядевшее ему прямо в лоб.